Сигарета для Ганса

 Во время окупации жил у нас в деревне немец,  Гансом звали. Он был немолодой, добродушный, мы, дети, его не боялись. Он жалел нас, иногда приносил гостинцы — хлеб, сахар. Ещё у него была губная гармошка. Если мы приносили ему махорку, он давал нам поиграть на гармошке, а сам сидел, улыбался, слушал. Иногда он просил нас скрутить ему папиросу из махорки. Мы делали, и он курил, довольно прикрывая глаза.
И вот как-то раз кто-то из старших ребят  подговорил подсыпать  ему в махорку пороха, чтобы  посмотреть, что будет. Мы были мальчишками, нам было по десять - тринадцать лет, мы не думали о последствиях.  Заранее кто-то скрутил  папиросу, смешав махорку с порохом из патрона, и отдали Гансу. Он закурил. Сначала ничего не произошло, он затянулся, потом затянулся ещё раз — и вдруг папироса начала стрелять, искры, хлопки. Ганс выронил её, заорал, затопал ногами, а мы — хохотать и кто куда, разбежались врассыпную.   
Он гонялся за нами потом по деревне, размахивал руками, кричал что-то по-немецки. Но он не стрелял, не бил. Он обиделся. Дня три он злился, ни с кем не разговаривал. Потом прошло. Мы больше не шутили с ним. От матери досталось  тогда  и  нам с братом.
Я уже старый человек. Я пережил войну, пережил послевоенное время, учил чужих детей. Но до сих пор, когда я слышу, как корова мычит в поле, или когда вижу стог сена, или когда слышу звук губной гармошки — меня бросает в дрожь. Потому что за каждым из этих звуков — та война, которая научила меня, что рождаются дважды: один раз от матери, а второй — когда смерть проходит мимо.
И я помню, как мать плакала и говорила: «Счастливый ты, сынок. Сегодня ты родился дважды». Она была права. Только я не знаю, счастливый ли я. Или просто живой.