Дальновидность

Временами мне являлось видение, видение — парящее в воздухе. Я видел Народ, который не преследовал ни евреев, ни мыслителей. Он породил одну фигуру,
состоящую из бесконечного множества маленьких фигур, но все их края сливались в одно сияние. Фигура стояла на море и раздвигала облака, она была
свободной, прекрасной и могущественной, она была мужчиной и женщиной, слившимися воедино, и она взяла все цвета и сделала из них солнце для своего лба. Я не знал, когда оно оживет, но знал, что оно должно ожить. Возможно, это был весь мир.
Он исчез, оставив небо, океан и Андалусию. Но великие видения остаются
Великий покой. После этого дня мне казалось, что не стоит горевать
и с тоской предсказывать будущее. Все те часы, что я пролежал у моря,
меня обдували ветры с той земли, и до меня доносились слабые звуки песен,
а серый день был лишь серым, как грудка голубя.

Хайме де Марчена остался у одинокого моря, потому что это казалось самым безопасным местом для ночлега. Рядом был небольшой порт Палос, который, возможно, не знал о том, что происходило в Севилье, и, приехав туда с наступлением темноты, я нашёл место для ночлега и ужина в тихом уголке, где всю ночь я слышал журчание Тинто.
Я забрел в Палос из-за францисканского монастыря Санта-Мария
де ла Рабида и моего очень дальнего родственника, брата Хуана Переса. На следующий день после пасмурного дня на берегу я прошел полмили по песчаной дороге и добрался до ворот монастыря. Привратник впустил меня, и я ждал в маленьком дворике в окружении голубей и раскачивающегося колокола, пока брат, которого он позвал, не вернулся и не проводил меня в комнату приора. Поначалу брат Хуан Перес держался скованно и холодно, но постепенно он изменился и стал хорошим человеком, с широким кругозором и чувством родства. Он явно считал, что я
у меня не должно было быть бабушки-еврейки, и я не должен был жить с ней с
третьего по десятый день рождения, и уж точно я не должен был
писать то, что написал. Но его Бог был энергичным,
предприимчивым, добрым принцем, довольно смелым и терпимым к язычникам. Брат Хуан Перес даже намекнул, что сомневается в том, что Бог хочет инквизиции. — Но это уже слишком! — поспешно сказал он и принялся стучать по столу.
Он поджал губы. Наконец он произнес: «Но ты же знаешь, что я ничего не могу сделать!» Я действительно это знала. Что он мог сделать? Наверное, у меня была слабая надежда на что-то. Я не знала, на что именно. Без надежды я бы не приехала в Ла
Рабиду. Но надежда была призрачной с самого начала, а теперь она умерла. Я
сделала жест, означающий отказ от чего-либо. «Нет, полагаю, ты не можешь...»

Через некоторое время он сказал, что рад видеть, что я отрастил бороду
и одеваюсь очень просто, хотя я никогда не отличался изысканностью
в одежде, и особенно он рад, что я приехал в Палос не как Хайме де
Марчена, но под простым и незамысловатым именем Хуан Лепе, а именно. Его совет заключался в том, чтобы бежать от грядущего гнева. Он бы не сказал «бежать от Святой канцелярии» — это было бы чудовищно! — но он бы сказал «удалиться»,сбежать, быть изгнанным, Хайме де Марчена от Хайме де Марчены. В Палосе были барки и грубые моряки, которые не задавали вопросов, когда им показывали золото — ровно столько, сколько нужно, и ни крупицей больше. Он на мгновение замялся и спросил, есть ли у меня деньги.
***************

A vision it came to me at times, vision—set itself in air. I
 saw A People who persecuted neither Jew nor thinker. It rose one Figure,
 formed of an infinite number of small figures, but all their edges met in
one glow. The figure stood upon the sea and held apart the clouds, and was
 free and fair and mighty, and was man and woman melted together, and it
 took all colors and made of them a sun for its brow. I did not know when it would live, but I knew that it should live. Perhaps it was the whole world.   

It vanished, leaving sky and ocean and Andalusia. But great visions leave
great peace. After it, for this day, it seemed not worth while to grieve
and miserably to forebode. Through the hours that I lay there by the sea,
airs from that land or that earth blew about me and faint songs visited my
      ears, and the gray day was only gray like a dove’s breast.

Jayme de Marchena stayed by the lonely sea because that seemed the safest
      place to stay. At hand was the small port of Palos that might not know
      what was breeding in Seville, and going thither at nightfall I found
lodging and supper in a still corner where all night I heard the Tinto flowing by.
I had wandered to Palos because of the Franciscan convent of Santa Maria
      de la Rabida and my very distant kins-man, Fray Juan Perez. The day after  the gray day by the shore I walked half a league of sandy road and came to       convent gate. The porter let me in, and I waited in a little court with  doves about me and a swinging bell above until the brother whom he had   called returned and took me to Prior’s room. At first Fray Juan Perez was   stiff and cold, but by littles this changed and he became a good man,    large-minded and with a sense for kindred. Clearly he thought that I
should not have had a Jewish grandmother, nor have lived with her from my
      third to my tenth birthday, and most clearly that I should not have
      written that which I had written. But his God was an energetic,
      enterprising, kindly Prince, rather bold himself and tolerant of heathen.Fray Juan Perez even intimated a doubt if God wanted the Inquisition. “Butthat’s going rather far!” he said hastily and sat drumming the table and
pursing his lips. Presently he brought out, “But you know I can’t do     anything!”  I did know it. What could he do? I suppose I had had a half-hope of  something. I knew not what. Without a hope I would not have come to La
      Rabida. But it was maimed from the first, and now it died. I made a
      gesture of relinquishment. “No, I suppose you cannot—”

      He said after a moment that he was glad to see that I had let my beard
      grow and was very plainly dressed, though I had never been elaborate
 there, and especially was he glad that I was come to Palos not as Jayme de
Marchena, but under a plain and simple name, Juan Lepe, to wit. His advice
      was to flee from the wrath to come. He would not say flee from the Holy
      Office—that would be heinous!—but he would say absent myself,
abscond, be banished, Jayme de Marchena by Jayme de Marchena. There were
      barques in Palos and rude seamen who asked no question when gold just
enough, and never more than enough, was shown. He hesitated a moment and
      then asked if I had funds.