Цитадель 6. Параллельные вселенные

Глава 6.

Параллельные вселенные.


На пятом этаже в нос бросился запах больницы -- хлорки, эфира и ещё чего-то неуловимого, от чего у Антона сразу же заныло в груди. Этот запах был знаком ему до дрожи — так пахло в палате, где умирала его мать. Он провёл там три дня и три ночи, но ушёл за час до её смерти, потому что не выдержал ожидания. Потому что трусость — это фамильная черта, передающаяся по мужской линии, как часы «Павел Буре» или привычка молчать, когда нужно кричать.

Двойник остановился у лестничного пролёта и заколебался.

 Антон удивлённо обернулся:
— Ты чего?

— Пятый этаж — особенный, — ответил двойник, и в его голосе прорезалась та самая интонация, которую Антон помнил за собой: интонация страха, прикрытого бравадой.
— Здесь живёт не один свидетель. Здесь живут двое. Один из них — твой должник, а второй — твой кредитор. Ты перепутал их однажды, и эта ошибка стоила одному из них жизни, а второму — смерти, что гораздо хуже.

— Не понимаю, — сказал Антон, но ответа не получил. Двойник отступил в тень, словно не желая идти дальше, и фонарь в его руке мигнул, будто тоже испугался.

Коридор пятого этажа был пуст. Ни ковриков у дверей, ни велосипедов, ни детских колясок — только голые стены, выкрашенные в тот особенный казённый цвет, который называется «бежевый кошмар», и лампы дневного света, которые гудели так, словно внутри них бились в агонии тысячи мух. Дверь квартиры 112 была приоткрыта, и из неё лился свет — ровный, безжалостный, операционный.

Антон вошёл.

Первое, что он увидел, — зеркала. Они были повсюду: на стенах, на потолке, даже на полу, по которому он ступал с опаской, боясь провалиться в собственное отражение.

Комната была бесконечной — благодаря зеркалам она множилась, отражаясь сама в себе, и в каждом отражении стоял Антон. Тысяча Антонов, и каждый из них выглядел по-разному: один был молод и полон надежд, другой — сед и сломлен, третий улыбался безумной улыбкой, четвёртый плакал. Это была галерея его возможных «я» — тех, кем он мог бы стать, если бы в каждый решающий момент своей жизни поступал иначе.

— Нравится? — раздался голос, и Антон вздрогнул. Голос был его собственный, но искажённый, словно пропущенный через испорченный микрофон.

Из глубины зеркального лабиринта вышла фигура. Сначала Антон подумал, что это снова двойник, но тут же понял, что ошибся. Перед ним стояла женщина — высокая, худая, с коротко стриженными волосами и острыми, как у хищной птицы, чертами лица. Она была одета в белый медицинский халат, наброшенный поверх чёрного платья, и в руках держала планшет с какими-то бумагами. Глаза её — серые, холодные, как зимнее небо над Затонском, — смотрели на Антона с профессиональным интересом, в котором не было ни капли сочувствия.

— Я — Вера, — представилась она. — В прошлой жизни я была врачом. Психиатром, если точнее. А это, — она обвела рукой зеркала, — моё отделение. Палата для одного пациента. Для тебя.

— Я не сумасшедший, — сказал Антон, но голос его прозвучал неуверенно. В зеркалах его отражения засмеялись — беззвучно, но от этого ещё более жутко.

— Ты — нет, — согласилась Вера. — Сумасшедшим был мой брат. Борис. Боря. Ты его помнишь?

Имя ударило под дых. Боря. Борис Громов. Они учились в одной школе, жили в одном дворе, и Боря был тем самым мальчиком, которого все считали странным. Он говорил с птицами, рисовал удивительные картины, которые никто не понимал, и носил с собой блокнот, куда записывал формулы, которые, по его словам, могли объяснить устройство вселенной. Все смеялись над ним. Антон — тоже. Но Антон был единственным, кого Боря считал другом.

— Боря покончил с собой, — сказал Антон, глядя в пол. Под ногами отражалось его лицо — искажённое, разбитое на осколки. — Я не имею к этому отношения.

— Не имеешь? — Вера склонила голову набок, как птица, заметившая добычу. — Давай проверим твою версию. Ты помнишь день его смерти?

Антон помнил. Тот день врезался в память, как осколок стекла, который никак не выйдет наружу. Они сидели на крыше «Цитадели» — Боря, Антон и ещё несколько ребят. Боря показывал им свой блокнот, пытался объяснить что-то про множественные вселенные и про выбор, который делает человека человеком. Ребята смеялись, а Антон — Антон просто молчал, хотя мог бы заступиться.

— Ты не просто молчал, — поправила его Вера, словно читая мысли. — Ты сказал ему: «Боря, ты больной. Тебе лечиться надо». И ушёл. А он остался. И спрыгнул. Не сразу, нет. Сначала он сжёг свой блокнот, потом постоял на краю, а потом сделал шаг. Знаешь, что он сказал перед этим?

Антон покачал головой, хотя знал. Он много раз представлял себе эту сцену, но никогда не позволял себе додумать её до конца.

— Он сказал: «Если Антон прав, то в другой вселенной я здоров. И там я не один». И шагнул.

Вера замолчала, и тишина в зеркальной комнате стала оглушительной. Антон чувствовал, как его отражения замерли, перестали двигаться, словно тоже ждали его ответа.

— Я не знал, что он воспримет это так, — прошептал он. — Я был молод, глуп, я не думал…

— Ты вообще редко думаешь, — перебила Вера. — Но это только половина истории. Есть вторая. Ты помнишь близнецов? Меня и Веру?

Антон поднял глаза. Он смотрел на женщину перед собой, и вдруг до него дошло. Вера. Близнецы. Их было двое — Вера и Лиза Сёстры Громовы, как их называли во дворе. Одна — серьёзная, будущий врач. Вторая — ветреная, красивая, мечтавшая стать актрисой.

— Лиза? — переспросил он, и голос его сорвался.

— Ты успел забыть как звали мать твоей дочери? — Вера горько усмехнулась. — Лиза была нашей младшей сестрой. Сводной, по отцу. Она взяла фамилию матери и никогда не афишировала родство. Когда ты её бросил, она пришла ко мне. Я работала в той самой больнице, где когда-то лежал Боря. Я пыталась её спасти. Но она не хотела спасаться. Она хотела умереть. И забрала с собой дочь.

Антон стоял, не в силах пошевелиться. Зеркала вокруг него начали трескаться — тонкие, паутинообразные трещины бежали по стёклам, и в каждой трещине отражалась его вина. Он предал Борю — и тот умер. Он бросил Лизу — и она утопилась, забрав их дочь. Он украл имя у Паши Ковалёва — и тот стал тенью. Всё было связано. Всё было одним большим, чудовищным узлом, который завязался вокруг «Цитадели», вокруг Затонска, вокруг его собственной души.

— Что я должен сделать? — спросил он в третий раз за это бесконечное путешествие. — Как мне всё исправить?

Вера подошла ближе. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, потерявших всё.

— Боря верил в множественные вселенные, — сказала она. — Он считал, что где-то существует мир, в котором он здоров, счастлив и не одинок. Где-то существует мир, в котором ты не предавал его. Где-то существует мир, в котором Лиза и Надя живы. Ты не можешь воскресить мёртвых, Антон. Но ты можешь сделать так, чтобы их смерть не была напрасной.

Она протянула ему блокнот — старый, потрёпанный, с обожжёнными краями. Тот самый блокнот, который Боря сжёг перед смертью, но который каким-то чудом уцелел.

— Здесь его формулы. Я не понимаю в них ни строчки, но я верю, что они работают. Если ты сможешь завершить его труд, если ты сможешь доказать, что множественные вселенные существуют, — тогда, может быть, где-то там, в другой реальности, Боря будет счастлив. И Лиза будет счастлива. И Надя. И все, кого ты погубил.

Антон взял блокнот непослушными руками. Страницы были исписаны мелким, бисерным почерком. Формулы, диаграммы, какие-то странные стихи, в которых математика переплеталась с мистикой. Он ничего не понимал в физике, но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: он должен попытаться.

— Шестой этаж, — сказала Вера, отступая в тень. — Там живёт человек, который может помочь тебе с формулами. Он был учителем физики в школе, пока не спился. Его зовут Аркадий Семёнович, и он должен тебе ровно столько же, сколько ты должен всем остальным. Все в этом городе должны друг другу, Антон. Это и есть главный закон Затонска. Долг здесь — не денежное понятие. Это круговая порука, связывающая живых и мёртвых.

Она ушла, растворилась в зеркалах, и Антон снова остался один. Только теперь у него в руках был блокнот Бориса Громова.

Он вышел из квартиры 112 и направился к лестнице. Двойник ждал его на том же месте, но теперь он не прятался в тени. Он стоял прямо, скрестив руки на груди, и смотрел на Антона с выражением, которое можно было бы назвать уважением, если бы двойник вообще был способен на такие чувства.

— Пятый этаж пройден, — сказал он. — Ты начинаешь меняться, Антон. Это хорошо. Но не обольщайся. Шестой этаж — это тупик. Оттуда ещё никто не возвращался прежним.

— Почему? — спросил Антон, но двойник уже шагнул на лестницу, и его фигура начала таять, становясь прозрачной, как утренний туман над Затонской рекой.

— Потому что на шестом этаже ты встретишь того, кого любил больше всех, — донёсся его голос, уже едва слышный. — И того, кого ненавидел больше всех. И это будет один и тот же человек. Готовься, Антон. Самое трудное —  встретиться не с мёртвыми. Самое трудное -- встретиться с живыми.

Антон остался один в темноте лестничного пролёта, прижимая к груди блокнот, пахнущий гарью. Где-то наверху, на шестом этаже, зажглась тусклая лампочка, осветив облупленные стены и ступени, ведущие в неизвестность. И он пошёл на этот свет, потому что идти больше было некуда, потому что Затонск не отпускает, пока не получит своё.


Продолжение следует.