Избранница. Наваждение 11

… А потом он просто вернулся в город. В понедельник. И очень надеялся, что там, в сервисе всё было по-прежнему: тот же запах мазута, те же недовольные клиенты, те же пацаны.
Зайдя в бокс, он первым же делом увидал — один из них, молоденький паренёк по кличке Заяц, до сих ковырял движок старого «Мерса» как-то слишком… без любви и…
Да, впервые за долгое время не стал раздражаться. Просто подошёл, забрал ключ из рук парня и сам залез под капот.
Во-во! Лучший рецепт от дури: руки в масле, спина затекла, пот затёк за шиворот…
И, чёрт возьми, впервые за два года он вдруг почувствовал, что вообще что-то чувствует!..
Продолжалось это состояние максимум до полудня, а следующие же три дня он работал как автомат. Спускался в сервис к семи утра — раньше всех, уходил последним.
Проверял каждый заказ, каждую деталь, каждую смету — и вдруг заметил: смотрели на него уже с какой-то опаской.
А потом заметил и сам: он не кричал, нет — просто холодно обрывал, если кто-то косячил. Никаких шуток, никаких перекуров с мастерами, никаких дурацких баек про клиентов-дебилов.
Только работа. Только цифры. Только контроль.
А дома?..
Дома тоже было странно. Он жил здесь же, на втором этаже. И жил он один, потому его берлога была его крепостью, где всё было так, как он хотел, но теперь даже эта крепость казалась какой-то... выцветшей.
Да, он думал, что если загрузит себя по максимуму — не останется времени на всё… остальное. Но вечером, когда он возвращался домой в пустую квартиру…
Да, это дурацкое время словно останавливалось.
Он даже начал ловил себя на том, что замирал уже на входе — потому что тупо ждал, что сейчас зазвонит телефон, и она скажет: «Я еду к тебе» — и уже через час его личное пространство будет захвачено её вещами, её парфюмом и её бесконечными требованиями что-то изменить в его жизни.
И, разумеется, он честно пытался забить это дело: работа, работа, работа. По шестнадцать часов в сутки.
Сметы, запчасти из Китая, разборки с поставщиками.
Просто, чтобы не оставаться наедине с мыслями в своей слишком уж пустой квартире. Даже начал перечитывать эти сообщения как страшную сказку на ночь.
«Ублюдок», «мразь», «вы не достойны войти на НАШУ семью»...
Он раз за разом читал их и чувствовал странную смесь облегчения и боли.
Облегчения — потому что она наконец-то перестала играть роль святой и идеальной невесты. А боли — потому что даже эта ненависть была связью.
Этой мерзкой связью и не менее мерзким осознание: его накрывало.
Причём, не любовью — нет, какой там.
Какой-то дикой, животной привычкой. Как будто всю жизнь курил одну марку сигарет, бросил, а теперь стоишь и думаешь: «А может, хоть одну ещё затяну, а? Просто чтобы вспомнить этот вкус».
И следом же вспоминаешь другое — как в самый крайний раз тебя просто тошнило от этого вкуса…
Вспоминаешь, как она смотрела на тебя — как на какой-то бракованный товар, который нужно «дотянуть» до идеала.
Как она вбивала тебе в голову, что ты недостаточно хорош, что ты эмоционально кастрирован, что ты...
Ну, в общем, просто всё то дерьмо, что Марсик назвал «диагнозом».
… А в четверг в обед к нему в кабинет с кружкой кофе зашёл сам Михалыч. Поставил на стол молча. Сел напротив, закурил — хотя он и в самом офисе запретил курить категорически.
Но это был Михалыч, а Михалычу было можно всё.
— Ну, — буркнул он, не поднимая глаз со сметы. — С чем пришёл?
— Шеф, — сказал он, глядя куда-то в окно. — Я так скажу. Ты загоняешь себя.
Он поднял глаза.
— Так всё ж нормально, Михалыч.
— Нормально, — хмыкнул тот. — Ага. Ты вчера Ваньку чуть не уволил за то, что он гайку не так закрутил. Хотя он со мной уже пять лет работает и ни разу не косячил.
Молчание.
— Короче, я знаю, что случилось, — продолжил Михалыч. — Все уж знают.
— А. И что говорят?
— Не осуждают, между прочим. Просто переживают. Потому что ты у нас нормальный шеф. А сейчас ты себя убиваешь.
— Я не убиваю себя. Я работаю.
— Работа — это когда ты дело делаешь. А сейчас ты прячешься. От себя.
Он сжал кулаки. Посмотрел на Михалыча — долго, жёстко.
— И что мне делать, по-твоему?
— Притормози. Хотя бы на выходных. Поезжай куда-нибудь. В лес. На дачу. К друзьям. Куда угодно — только не сюда. А то и правда загонишь себя.
Он кивнул. Не согласился — просто кивнул.
Михалыч тоже всё понял, встал, затушил сигарету в пепельнице и вышел.
А сам он понял: стало как-то… легче. Не хорошо — но легче. Как после ампутации: боль адская, но гангрена больше не жрёт изнутри.
Дома он первым делом швырнул телефон на диван и пошёл в душ. Стоял под ледяной водой, пока кожа не стала синей, пытаясь смыть с себя это ощущение чужой руки на горле, — и просто вкуривал это: ему было хреново.
Вот реально хреново.
Но это было его хреново. Его собственная боль, его собственный разбор завалов в голове. И это было в сто раз лучше, чем быть «счастливым» по контракту, задыхаясь от фальши.
Он вышел на крышу, закурил и посмотрел через сетку на город. Здесь же, наверное, и крутились три его больших кошки: три мейнкуна: Лео, Сэм и Розали, мамаша этого бедового дуэта…
Точно.
Лео тут же материализовался из темноты — здоровенный серый монстр, который тёрся о ноги и урчал, как дизельный мотор. Сэм и Розали явились следом.
И это было хорошо: они всегда чувствовали, когда ему было хреново. Его семья, которую он выбрал сам.
А бабы?
Ну да, в груди всё ещё ныло, но дышать стало легче.
Что ж, свобода оказалась реально горькой на вкус, как тот чёртов пережжённый кофе в кофемашине его собственного сервиса, но он решил, что будет пить её до дна.
… А в пятницу с самого утра, когда он ещё сидел в своём кабинете, в дверь постучали, и не дожидаясь ответа, зашёл Заяц — тот самый молодой паренёк, которому он на днях почти оторвал голову за криво собранный движок.
— Шеф, — сказал он неуверенно. — Тут... короче… ну днюха у меня сегодня. И мы тут… все скинулись, в общем, и подумали, может, все вместе в бар и сходим? Пятница же. Ну, как раньше.
Он посмотрел на Зайца. Парень стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно готовый получить отказ.
И понял: они же не просто зовут его принять на грудь. Они пытаются вытащить его из этой ямы. По-своему, неуклюже, но честно.
— Ладно, — сказал он. — Только завтра мне за руль, так что я пью колу. И без обид.
И Заяц аж просиял.
— Ага! Щас всем расскажу! — и смылся с глаз.
А вечером они реально всей сменой пошли в старый бар на окраине — тот самый, куда ходили и раньше. Ещё до статусных ресторанов Алисы.
И он вновь скривился в ухмылке.
Сам бар тоже был грязноватый, шумный, с дешёвым пивом и телеком в углу, где крутили футбол. Сели большой компанией: Михалыч, Ванька, Заяц, ещё трое мастеров. Заказали пива, закусок. Говорили про работу, про клиентов-дебилов, про новую партию запчастей из Китая…
И он вдруг почувствовал, что... дышит. Не задыхается, не глотает воздух судорожно — просто дышит. Нормально.
Михалыч, уже навеселе, хлопнул его по плечу:
— Вот так-то, шеф. Жизнь продолжается. И ты продолжаешься.
Он кивнул. Отпил колы. Посмотрел на пацанов, которые уже начали спорить, чья команда выиграет в воскресенье.
И подумал: может, Марсик и правда был прав. Может, через год он и правда подумает: «Как же охрененно, что я на ней не женился».
Но пока было не «охрененно». Пока было просто... терпимо. Как после операции: швы болят, но уже не смертельно.
… И утром он проснулся без будильника. В десять. И впервые за неделю не стал спускаться вниз — в сервис.
Просто встал, заварил кофе и вышел на крышу — к котам. Лео и Сэм сразу же обвились вокруг ног, требуя внимания. Розали степенно наблюдала с безопасного расстояния — как всегда, королева.
Он сел на старый диван, закурил. Посмотрел на небо, на солнце, которое било в глаза…
Но он не щурился. Просто сидел, курил, гладил Лео, который устроился у него на коленях.
И вдруг понял: ему не то, чтобы позвонить ей не хотелось. Ему даже «страшные сказки на ночь» читать больше не хотелось. Не говоря уж о том, чтобы «объясниться, вернуться, попытаться начать сначала».
Да, вернувшись с посиделок с мужиками, он обнаружил в своём телефоне новую порцию всех этих посланий.
Ни на одно до сих пор так и не ответил — просто не хотелось.
Это было странное ощущение — как будто внутри что-то щёлкнуло и отпустило.
Не сразу, не навсегда, но... отпустило.
Он допил кофе, затушил сигарету и пошёл в спальню. Открыл шкаф. Достал её вещи — те самые платья, косметичку, пару книг, которые она оставила. Сложил всё аккуратно в коробку — завтра нужно отвезти всё это к её подруге.
Без драмы, без скандала. Просто закрыть эту главу — умерла так умерла.
И тишина эта — да, она снова навалилась на него, тяжёлая, душная, но он просто оделся и поехал в «Бункер» — к Марсику.
— О, явился, — сказал он. — Думал, ты в своём сервисе уже прописался.
— Почти, — хмыкнул он.
— Даже не позвонил ни разу.
— Я.., — и он аж ухмыльнулся. — Короче, сам должен был это переварить.
— Тоже дело. Молодец.
И теперь они просто сидели у него в офисе и молча изучали очередные сметы. Сам он курил, а Марсик пил пиво — медленно, маленькими глотками.
— Эта твоя кобыла опять устроила ему скандал. Мне тоже.
Он замер, а Марсик, отхлебнув пива, смотрел на него через край бутылки — с лёгкой усмешкой, но в глазах было что-то вроде сочувствия.
Его собственная сигарета тоже застыла на полпути ко рту. Внутри что-то сжалось — холодно и резко, как тормоза на мокром асфальте.
— М? — хмуро глянул на Марсика и он.
— Да Волчица эта твоя, — и Марсик, хмыкнув, махнул рукой. — Так что расслабься. Это… немного не та, короче.
И он аж выдохнул.
— А, — и тяжело откинулся на спинку кресла.
Внутри всё ещё бурлило — холодно, противно, как кислота в пустом желудке. Но он сдержался. Просто кивнул.
— Что там на этот раз?
Марсик усмехнулся, но без радости — скорее устало.
— Да всё то же. Ты неделю не появлялся на репах, не отвечал на звонки. Она решила, что ты и её тоже бросил. Вчера ворвалась сюда в час ночи, когда я сводил трек для Димона, и устроила истерику на весь студийный блок. Мол, "он меня игнорирует", "я для него ничто", "я уйду к другому профи".
Он медленно затушил сигарету. Челюсти свело так, что заломило виски.
— И?
— И ничего. Я сказал, что ты в отпуске. Не поверила. Сказала, что "у него нет права на отпуск, когда у меня концерт через две недели". Потом разрыдалась, обозвала меня — меня, Максут — предателем и ушла, хлопнув дверью. Такая вот канитель, Максут.
Он сжал кулаки, а внутри поднималась волна — не гнева даже, а какого-то ледяного, выжигающего раздражения. Того самого, что он научился глушить в себе годами работы с людьми. Но сейчас оно…
Да, оно прорывалось наружу, как пар из-под капота перегретого движка.
— А она в курсе, что я ей не муж и не нянька? — Голос вышел ровным, но даже сам он услышал — под этой ровностью был лёд.
— Теоретически — да. Практически… — Марсик пожал плечами. — Ты сам знаешь, как она работает. Для неё ты — центр вселенной, пока она на сцене. А если ты исчезаешь — у неё паника.
— Паника, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усмешку. И опять очень холодную. 
— Да. Ещё она сказала, что ты её «не вдохновляешь», потому что сам в последнее время как выжатый лимон. А в конце вообще выдала, что ты специально её игнорируешь, чтобы она «помучилась и осознала свою ценность».
И он замер с сигаретой у губ, а внутри что-то коротко и очень по-злому щёлкнуло. Да, он был продюсером этого проекта. Да, он вложил в неё кучу времени, денег и нервов, вылепливая из неё ту самую «Волчицу», а теперь…
О Боги, эта тоже сейчас пыталась сожрать его заживо???
Но его голос оставался ровным, почти безразличным, лишь пальцы чуть сильнее сжали кончик сигареты.
— Ага. Значит, она считает, что я должен быть на связи двадцать четыре на семь.
— Именно. Ещё она уверена, что её «творческий кризис» важнее твоего душевного разбора. Говорит, что без твоего внимания её голос «теряет объём»… Слышал когда-нибудь такую хрень?
А он просто медленно выдохнул дым. Внутри уже просто закипала глухая ярость. Его бесило даже не то, что и эта ревновала — его бесило это тотальное, абсолютное непонимание границ.
— Марсик, я вообще-то неделю разгребал своё личное дерьмо. У меня свадьба сорвалась, в которую я уже нехило так вложился. Бывшая написала мне, что я "ублюдок", её мать прислала мне голосовое на пять минут о том, какой я позор для их семьи. И… я, бл.., справился. Без истерик. Без скандалов. Без того, чтобы врываться к кому-то в офис в час ночи.
Марсик кивнул.
— Знаю.
— Так почему, по-че-му, — и он наклонился вперёд, а Марсик в его глазах увидел то самое выражение, которое обычно видели его механики перед увольнением, — и эта дура считает, что имеет право устраивать мне эмоциональный теракт каждый раз, когда я не отвечаю на звонок???
Марсик помолчал. Потом сказал тихо:
— Потому что ты позволил.
И он замер. Потом тихо спросил:
— Что?
— Ты позволил, — повторил Марсик спокойно. — Когда вы начинали проект, она сразу поняла: если давить на эмоции — ты поддашься. Ты… нормальный. И профи хороший. Умеешь работать с артистами, но у тебя, Максут, есть очень слабое место: ты не умеешь говорить "нет", когда человек орёт или рыдает. Ты отступаешь. Ты пытаешься сгладить. И она это тоже почувствовала. Они все это чувствуют. Как акулы кровь.
И он откинулся на спинку кресла. Молчал. Марсик опять был тупо прав — и это было самое противное.
— И что мне теперь делать? — спросил он наконец.
— Поставить границы, — просто ответил Марсик. — Жёстко. Один раз. Чтобы она поняла: ты не её собственность. Ты, вообще-то, её продюсер, и это у тебя с ней контракт. Да-да, Максут. Не у неё с тобой, а у тебя с ней. И если она хочет работать дальше — она работает по правилам. А если хочет истерик — пусть идёт… лесом, короче. А там и желающие найдутся. Мне чё, до сих пор нужно объяснять тебе эту арифметику, падаван?
Он усмехнулся — коротко, зло.
— А если реально уйдёт?
— Неа, не уйдёт, — Марсик ещё отхлебнул пива. — Она умная. Она знает, что ты…  в общем-то, лучший для неё в этом городе. Но и давить она будет до последнего. Потому что это её способ контроля. И пока ты не поставишь точку — она будет продолжать.
Он закурил новую сигарету. Смотрел в окно, где за стеклом мелькали кроны деревьев. Внутри всё ещё кипело — но уже не хаотично, а целенаправленно. Как мотор, который прогрелся и готов рвать асфальт.
— Ладно, — сказал он тихо. — Завтра приеду на репу. Поговорим.
Марсик кивнул.
— Только без крови на стенах, ладно?
А он опять усмехнулся.
— Обещать не могу.
Марсик усмехнулся тоже:
— Ладно, герой-любовник, — и даже хлопнул его по плечу. — Пошли уже вниз. Хоть обстановочку заценим, а то я тут скоро сдохну от этих твоих страданий. Помнишь, как в девяносто восьмом мы с Лёхой Косым после его развода в «Ржавый гвоздь» поехали? Он там так нажрался, что упал со сцены, разбил гитару и заплатил за неё своим моциком. Зато жену забыл за три дня. Магия, брат.
— А я не Лёха Косой.
— И слава богу, а то я б щас твой «Харлей» продавал, — усмехнулся Марсик. — Давай, одевайся. Там сегодня Волчара Серый обещал быть — помнишь его? Да-да, тот самый , что в две тысячи третьем из Питера до Владика на «Харлее» доехал без остановок, только на кофе и фене. Легенда, йоптель-моптель. Он и щас байки там травит — закачаешься.
И он согласился.
Надел брошенную в угол кожанку — старую, затёртую, пропахшую сигаретами и бензином, родную, как вторая кожа. На спине красовалась выцветшая от времени нашивка «Ride or Die», подарок ещё с тех времён, когда он сам гонял на «Днепре» по трассе М-7. Джинсы выцветшие, берцы со стёртым носком — тут тоже всё путём. Даже в зеркало посмотрел — осунулся, щетина, неделю не бритая, колола ладонь, глаза мрачные, будто выцвели изнутри…
Похрен. Он свободен.
Сам «Бункер» тоже гудел, как улей перед грозой.
Народ плотно толпился у стойки — байкеры в косухах, рокеры с длинными волосами, пара металлистов в шипастых браслетах. Дым сизый под потолком, грохот гитар со сцены — какая-то местная группа долбила кавер на Rammstein, и вокалист орал так, будто выблёвывал душу.
Да уж. Прям кошмарики на воздушном шарике какие-то, но…
В целом, миленько, да. А главное, привычненько.
Марсик рванул сразу к стойке — заказал два виски, двойных, махнул барменше Ленке. Та тоже подлетела к ним сразу же, заодно светанув и своей знатной татухой в виде кобры на груди. Ага, эта змеюка прям во всей красе обвивала её тощие ключицы, а длинный раздвоенный язык терялся где-то под вырезом майки…
И его опять передёрнуло — бр. Уже, наверное, в раз сотый.
— Максик, ты жив! — заорала Ленка, спешно вытирая стойку и ставя перед ним стакан. — Где пропадал-то, а? Я думала, опять в канаву какую-нибудь съехал!
— На сей раз канава миловала меня, детка, — усмехнулся он. — И ваще, я ж бессмертный, ну. Помнишь, как я в прошлом году на льду с моста упал?
— Помню. «Ямаха» вдребезги, а на тебе — ни царапины.
— Вот. Так что karma это, baby.
— Karma, говоришь? — Ленка присвистнула. — Максик, да ты просто жирный и мягкий, вот и пружинишь, как мячик.
И он почти прыснул со смеху, но нет, не обиделся. Нисколько.
— Эй, я не жирный, я крепко сбитый. А это разница, понимаешь?
— Ой, — аж закатила глаза Ленка — и пододвинула им с Марсиком их полные стаканы.
— Вот вам, боссы. Догоняйтесь. Вечер только начинается.
И они выпили, и теперь дядюшка Джек аж прожигал всё нутро, как кислотой — правильно. Потом ещё.
Марсик оживлённо болтал с Ленкой про какую-то вечеринку прямо завтра — типа,  Волчара Серый устраивал сходняк на своей даче, будет шашлык, самогон и старые записи группы «Ария».
Легенды там будут, короче, вот и…
— Максимка, ты тоже езжай, — Ленка кивнула ему. — Тебе надо проветриться. А то сидишь тут, как Гамлет грёбаный. Весь прекрасный и печальный. Прям тоска смотреть на тебя.
И он усмехнулся. По-настоящему. Впервые за вечер.
Ленка тоже улыбалась всей голливудской.
—Да, там Волчара, и он по-честному байки там травит. Сама одну слышала — про то, как в девяносто девятом он с ментами гонялся через весь Урал. Он им в морду дал, они его догнали, а он говорит: «Ребята, я не нарушал, я просто хотел домой к жене». И отпустили, представляешь? Легенда.
А он молчал — просто смотрел на сцену, слушал музыку, чувствовал, как бас вибрирует в рёбрах.
И это тоже было правильно. Хорошо. Живо…
— Эй, — Марсик тоже ткнул его локтем. — Ты чё, в транс ушёл? Я тебе историю рассказываю. В две тысячи пятом я с Рыжим Васей на «Урале» до Байкала ехал. Помнишь Рыжего? Тот, что потом в Баку свалил и открыл бар. Так вот, мы на трассе встали, бензин кончился, а вокруг — одна тайга и ни хрена больше. И тут выезжает дед на «Жигулях», весь седой, как Дед Мороз. Говорит: «Парни, чё случилось?». Мы ему — мол, бензин нужен. Он молчит, достаёт канистру, наливает нам, и говорит: «Езжайте, сыны. Только помните — дорога не терпит слабых». И уехал. Мы потом всю дорогу гадали — то ли это был реальный дед, то ли призрак какой, мать его.
Ленка расхохоталась:
— Босс, да ты и сам теперь сказки травишь, что ли.
— Да?
— Да! Как Волчара, блин. Тебя, блин, послушать — так ты и сам весь СССР на мотоцикле объездил.
— Не весь, но половину точно, — Марсик подмигнул. — А ты, детка, завидуй молча.
Он же выдохнул. Допил виски. Почувствовал, как напряжение медленно отпускает — ещё чуть-чуть, и можно будет дышать нормально.
… А потом он увидел… её…
Алиска стояла у входа — в чёрном платье, коротком, обтягивающем бёдра, на каблуках-шпильках, с подругой Ольгой, рыжей, шумной, вечно с телефоном.
Сама Алиска распустила сегодня своё пшеничное полотно, и эти чудесные волосы мягкими волнами лежали по её плечам. А вот макияж был яркий — тёмные стрелки, алые губы, но сами глаза красные, опухшие. Пила, видимо. И много.
Сам он тоже замер. Со стаканом на полпути к губам.
Марсик это тоже заметил и, обернувшись, выматерился вполголоса:
— Твою мать... Принесла-таки нелёгкая.
— Угу.
— Ты знал, что она может прийти?
— Не… Она не любит быть тут. Говорит, что тут " одно быдло и алкаши".
— Ну теперь, видимо, любит, — мрачно сказал Марсик, допивая виски. — Хочешь свалить? Давай через чёрный, она не увидит.
— Поздно, — выдохнул он мрачно. — Она увидела.
И правда — Алиса смотрела прямо на него. Глаза широко раскрыты, губы дрожали, рука сжимала сумочку так, что костяшки побелели. Подруга Ольга тоже что-то шептала ей на ухо…
По губам он прочитал «идём отсюда, ну его на..й», но Алиска замотала головой — резко, отчаянно.
И пошла к нему. Сквозь толпу. Каблуки цокала по бетонному полу. Народ расступался…
Ну прям королева!..
— Приехали, — только это и успел выдохнуть Марсик. — Ну чё? Держись, братух.
А Алиска уже подошла. Остановилась в метре — как перед пропастью. Молчала. Смотрела. Глаза полные слёз. И тушь уже текла тонкими чёрными дорожками.
— Привет, — тихо сказала она. И голос дрожащий такой. Заставивший его сжать зубы.
— Привет, — ответил он, и его собственный голос тоже показался ему чужим. Даже механическим каким-то.
Пауза. Лишь музыка гремела по-прежнему резко — барабаны, гитара, рык. Вокруг орали, смеялись, пили, где-то с хрустом разбился бокал…
А они с ней стояли теперь как на другой планете — в вакууме практически.
— Ты... ты жив, — сказала она, и это прозвучало как обвинение.
— Жив.
— А я думала…
Пауза.
— Я жив, Алис. Что дальше?
— Я... я звонила тебе. Писала…
— Я видел.
— И не ответил… Ни разу! Даже смайлик не прислал!
— Зачем?
Она дёрнулась. Как от удара. И слёзы покатились — крупные, горячие.
— Макс... — голос надломился, превратился в хрип. — Я не понимаю... Почему? Что я... что я сделала? Скажи… Ну скажи же!
Он сжал стакан. Посмотрел на Марсика — тот кивнул: "Говори, братух. По-честному".
Он выдохнул. Посмотрел ей в глаза — прямо, без увёрток.
— Ты ничего не сделала, Алис. Ты хорошая. Правда. Просто... я не твой. И никогда не был.
— Но мы два года...
— Я врал. Себе и тебе. Каждый день. Прости.
Она задохнулась. Рука метнулась к лицу — закрыла рот, будто сдерживая крик. Слёзы — уже ручьём. Настоящим. Размазывавшим остатки макияжа.
— А я... а я тебя… просто люблю, — прорыдала она, и голос сорвался в визг. — Да! Тебя не стало, и я поняла, как же сильно я тебя люблю!.. А ты… Как ты... как ты можешь так вообще?..
И тут она… сломалась. Просто упала на него — уткнулась лицом в грудь, в старую кожанку, обхватила руками, зарыдала — навзрыд, по-настоящему, всем телом…
Он застыл. Руки повисли — потому что просто не знал, куда их деть.
Марсик тоже повернулся спиной и молча отошёл к стойке. А Алиска  прямо рыдала у него на плече. Тряслась вся — мелкой дрожью, как в ознобе. Цеплялась за кожанку пальцами, как утопающая за борт лодки…
— Не уходи... — бормотала она сквозь слёзы. — Прошу... Я всё прощу... Я буду лучше... Я изменюсь... Только не уходи... Макс, пожалуйста...
А сам он чувствовал лишь её — жалость.
Только совсем не та, романтическую, когда хочется утешить и прижать к себе в умилении.
Нет.
Это была жалость от бессилия: он прекрасно видел, как она разваливалась на части прямо у него на груди — и понимал: он причина.
Это он наступил ей на душу, хоть и не хотел. Как…
Да, как когда он случайно наступал кому-то из своих котов на хвост, а тот визжал от боли и возмущения. А он чисто этого не хотел, но факт оставался фактом: он причинил боль.
Посему ещё была она — вина. Тяжёлая, липкая, душившая горло.
Он же… видел все эти два года — как она старалась, ждала его из студии до трёх ночи, строила планы...
А он молчал. Не останавливал. Не сказал сразу: "Не надо, Алис. Я не тот". Позволил ей потратить и время, и чувства, и…
И вот теперь она — банкрот. А он — должник, который не мог вернуть долг.
Посему ещё было оно — раздражение. Слабое, но было.
Даже не на неё — на саму эту дурацкую ситуацию. Вот она прямо-таки по-пьяному рыдала у него на груди. Прямо здесь, в баре, при всех — и на них уже косились.  Вынудив его сидеть вот так, обнимать и говорить "прости". Вынудив его раздражаться на себя же — ведь сам не ушёл раньше, сам затянул и сейчас сидел вот с этими вот чужими, деревянными руками и понимал — внутри всё уже давно было пусто.
Да, он обнимал её — но не чувствовал тепла. Слышал её "я люблю тебя" — а слова не цепляли…
Наверное, это и было самое страшное — слышать, что твоё сердце молчит, когда оно… Ну кричать должно. Наверное.
Ведь сама королева признавалась ему в любви и рыдала у него на груди и…
Да, она ведь и правда… любила. По-своему. Как умела.
Он сжал её плечо. Неловко. Чужой рукой.
— Алис... — тихо сказал он в её волосы, пахнувшие клубникой и провонявшие сигаретами. — Просто… прости уже.
А она вцепилась в него ещё сильнее. Пальцы впились в кожу через ткань.
— А ещё мне нужно… в общем, просто съезжать с квартиры и… Да, хозяйка звонила мне и сказала, что… оплаты не было в этом месяце, а я… а я просто не потяну она эту квартиру и…
И тут он просто скривился, чувствуя, как внутри всё сжималось — медленно, больно, как пружина под прессом. Потому что он просто знал теперь, что от него даже сейчас ждали одного лишь ответа: "Я помогу. Я оплачу".
Но ответить так сам язык больше не поворачивался, потому что этот ответ был бы ещё одной ложью. Ещё одной отсрочкой. Ещё одним "давай попробуем".
А он больше не мог.
— Алис, — выдохнул он, и голос всё так же звучал чужим, — я всё знаю. Потому что сам звонил хозяйке и расторгнул договор. Это первое. Второе. Теперь вы сами решаете свои финансовые вопросы. И третье. Я в них участвовать больше не буду.
Молчание.
— Она так и сказала и… Короче, я уже нашла кое-что подешевле, но мне теперь нужны мужские руки — чтобы вещи перевезти…
— У нас в городе перестали работать грузоперевозки?
Молчание.
— Нет, но… там… там шкафы же, и их нужно как-то снять, потом собрать, потом спустить и…
Он сжал зубы.
— Алис, — и он отстранил её. Руки легли на плечи — жёстко, чтобы держать дистанцию. — А вот теперь просто хватит. Прекрати. Я могу попросить кого-нибудь из мужиков, но сам это делать не буду.
Она замерла. Смотрела на него — широко раскрытыми глазами, мокрыми, красными. Губы дрожали.
— Но... Макс, там же...
— В конце концов, есть грузчики. Есть сервисы. Есть твои подруги. Есть кто угодно, кроме меня.
— Но я же... я просто не могу одна...
— Можешь. — Голос стал холоднее. — Ты всё можешь. Ты взрослая. У тебя работа. Голова на плечах. Справишься.
Она отшатнулась от него — как от пощёчины.
— Ты... ты серьёзно? — голос сорвался на хрип. — Я тебе два года...
— Алис. — Он сжал её плечи сильнее. — Ещё раз повторяю: стоп. Прямо сейчас — стоп.
И она... Да, она зажмурилась. Казалось, даже задохнулась. Слёзы снова хлынули — но теперь уже злые, обиженные.
— Значит, ты... ты и правда два года просто юзал меня, а теперь просто выбрасываешь, как мусор.
Он молчал. Потому что внутри тоже всё кипело — медленно, тяжело, как котёл под давлением. Руки хотелось сжать в кулаки. Хотелось рявкнуть в ответ. Хотелось встать и уйти, хлопнув дверью так, чтобы стёкла дрожали.
Но он не делал ничего из этого.
Потому что знал: сейчас — не время. Сейчас — прямой эфир. Таймслот. И он должен был выдержать паузу, дождаться нужного момента и только тогда...
— Алис, — сказал он тихо, почти шёпотом, — ты сейчас при всех устраиваешь мне сцену. В баре. Где нас слышат. И ты делаешь мне больно.
Она замерла.
— А мне?.. А мне ты не делаешь?
— Делаю. — Он кивнул. — И мне жаль. Правда. Но я не могу изменить то, что я чувствую. И не могу притворяться дальше.
— Притворяться... Значит, ты всё это время просто притворялся.
— Да.
И снова молчание — долгое, тяжёлое.
А потом она просто... сдулась. Как шарик, из которого выпустили весь воздух. Плечи опустились. Руки безвольно повисли. Голова склонилась.
— Я... — голос стал тихим, почти детским. — Короче, я больше не могу быть здесь.
Он тоже выдохнул.
— Ты хочешь домой?
Она кивнула. Медленно. Не поднимая глаз и…
Да, что-то во всё этом не понравилось ему ещё больше.
— Отвези меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Просто... отвези. Я не могу сейчас в такси... одна... Я... я сейчас просто... сломаюсь.
— А Ольга?
Алиска тупо посмотрела на него.
— Она сейчас опять сожрёт мне все мозги. А я больше не могу её слушать. Я хочу побыть одна.
И тогда он посмотрел на Марсика. Тот пожал плечами: "Твой выбор, братух".
Он закрыл глаза. Сосчитал до пяти. Потом открыл.
И ему всё по-прежнему дико не нравилось.
— Хорошо, — сказал он. — Пошли.
Она подняла на него глаза — полные слёз.
— Спасибо, — прошептала она. — Хоть на этом.
Он не ответил. Просто взял её за локоть — аккуратно, как хрупкую вещь — и повёл к выходу.
Марсик остался у стойки. Поднял стакан — в прощальном жесте.
Он кивнул — и это ему тоже дико не понравилось.
Но они вышли. В ночь. В холод. В тишину.
Его Круизер стоял на парковке — чёрный, пахнувший внутри кожей, дымом и ёлочкой-освежителем.
Алиска села на пассажирское сиденье. Молча. Просто уткнулась лицом в ладони.
И пусть всё это ему по-прежнему дико не нравилось, он всё же завёл мотор. Даже музыку включил — тихо, почти неслышно. Техно. Монотонное. Успокаивающее.
И поехал.
Дорога была пустая — ночная, мокрая от недавнего дождя. Фонари размазывали жёлтые пятна по асфальту. Где-то вдали мигала реклама круглосуточного магазина. И бас пульсировал ей в такт — монотонно, гипнотично. Kick-kick-kick-kick. Как сердцебиение. Как метроном.
Он и сам вёл машину как на автомате — руки на руле, взгляд на дорогу, а мозг?..
Где-то там. Далеко…
«Как же я устал», — вот первая мысль, которая ясно сформировалась из этой ряби.
Да. Устал от этого цирка. От слёз. От "пожалуйста". От "я люблю тебя". От того, что приходится объяснять одно и то же по кругу, как заевшая пластинка.
Тупо устал.
Он покосился на неё.
Алиска сидела, всё так же уткнувшись лицом в ладони. Плечи вздрагивали — тихо, мелко. То ли плакала ещё, то ли просто дышала с трудом. Волосы растрепались. Даже платье помялось.
«Жалко её», — вторая мысль.
Жалко. По-человечески. Но... не так, как нужно. Не так, как она хочет.
Просто жалко.
Он сжал руль.
И бесяче.
Да, его дико бесило, что она сама себе устроила этот спектакль. Пришла в бар. Нашла его. Начала плакать при всех. А он...
Он-то что должен был сделать? Обнять? Сказать "давай попробуем ещё раз"? Соврать снова?..
Светофор загорелся красным.
Он затормозил. Тишина стала ещё плотнее. Музыка играла — но она не заполняла пустоту. Только подчёркивала.
Алиска ещё раз всхлипнула. И на сей раз громко. Резко.
Он опять посмотрел на неё — быстро, искоса.
Нет. Не нравилась она ему. Вот от слова совсем.
А потом она сама подняла голову. Вытерла лицо ладонями — размазав тушь ещё больше. Посмотрела в зеркальце. Потом вытащила из сумки полулитровую бутылочку с водой и шумно отпила.
— Прости, — прошептала она. — Я... я не хотела так. Просто... я не могла больше. Я думала, ты… хоть немного страдаешь, а ты...
А он просто молчал.
Тут и светофор переключился на зелёный, и он просто поехал дальше.
— Я понимаю, что ты сейчас меня ненавидишь, — продолжила она тихо. — За то, что я пришла. За то, что устроила сцену. За… всё, в общем.
— Я тебя не ненавижу, — сказал он ровно.
— Но и не любишь.
Молчание.
— Нет, — ответил он. — Не люблю.
Она снова вздрогнула — как от пощёчины. И снова уткнулась в ладони.
«Зачем я вообще это делаю?»
Третья мысль. Злая. Усталая.
Ну серьёзно, зачем он сам вёз её домой? Чтобы она ещё раз попросила "зайди на минутку"? Чтобы опять началось "давай просто поговорим"? Чтобы он снова почувствовал себя мудаком, который не мог сказать простое "нет"?..
Он сжал зубы.
Потому что иначе — будет ещё хуже. Потому что если он сейчас откажет, она точно сломается. И это будет на нём. И он будет знать, что добил её окончательно.
Машина свернула на её улицу. Знакомую. Он проезжал по ней сотни раз. Знал каждый поворот, каждую кочку, но сейчас это место казалось чужим.
Он притормозил. Заглушил мотор.
Тишина.
Алиска тоже не двигалась. Сидела, уставившись в лобовое стекло. Руки с треском сжали эту полулитровую пластиковую бутылочку с водой, что она теперь держала на коленях…
— Ладно. Спасибо, — наконец прошептала она.
Он кивнул.
Пауза. Долгая. Неловкая.
Сейчас она попросит — он это знал. Чувствовал. Видел, как она набирала воздух в лёгкие. Как губы дрожали. Как пальцы сжимались ещё сильнее.
— Макс, — начала она. — Я... можно я скажу ещё что-то?
Вот. Началось.
Он выдохнул и посмотрел на неё.
— Алис, если ты сейчас попросишь меня подняться или "поговорить ещё пять минут" — я откажу.
Она замерла.
— Я... я не об этом, — прошептала она. — Я просто... хочу сказать... что я правда любила тебя. И что... что это не было игрой. Для меня. Это было по-настоящему.
Он смотрел на неё. И чувствовал — вину. Тяжёлую. Липкую. Душащую.
— Я тоже пытался, — сказал он тихо. — Но не смог. Прости.
Она кивнула. Открыла дверь. Вышла. Закрыла — тихо, аккуратно.
Он смотрел, как она идёт к подъезду. Медленно. Шатаясь. Как пьяная. Хотя выпила она совсем немного.
Возилась там с чем-то — заметил он вдруг отчётливо. А потом так же отчётливо увидел — откинула голову назад и теперь жадно-жадно пила из горлышка той самой бутылочки с водой и…
Да, догадка была как вспышка. Такая же острая и болезненная — как удар током.
Он даже не понял, как выскочил из машины. Просто понял — бежит. По асфальту. К подъезду. К ней. К дуре этой.
— СТОЙ! — рявкнул он. Резко. Как рычал порой на своих механиков зазевавшихся.
Алиска обернулась — глаза широкие, испуганные. Бутылка всё ещё у губ.
Он выхватил её из рук — одним движением. Поднёс к свету фонаря. Прозрачная жидкость. Вроде вода. Но…
— Что в руке?
— Макс…
— В руке что? — глухо рычал он, и она просто… раскрыла ладонь. И из неё выпал он — пузырёк. Просто пузырёк. Без опознавательных знаков.
— Что. Ты. Сделала?
И она… засмеялась. Истерично. Криво. Слёзы текли по лицу, а она смеялась — будто это самая смешная шутка в мире...
— А какая тебе разница? — выдавила она сквозь смех. — Тебе же всё равно! Ты же не любишь! Ты же устал! Ну вот, не буду больше мешать!
— СКОЛЬКО?! — рявкнул он. Схватил её за плечи. Тряхнул. — СКОЛЬКО ТАБЛЕТОК?!
— Да всю упаковку, — хихикнула она. — Не считала, в общем. Это ж не важно…
И мир реально качнулся.
Он не помнил, как открыл дверь машины. Не помнил, как втолкнул её на сиденье — грубо, резко, плевать, что баба. Пристегнул ремнём. Сам сел. Завёл. Газ в пол.
Круизер взревел и без осечек сорвался с места.
— Макс, ты чего… — начала она тихо.
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул он. Руки вцепились в руль, вспыхнув белыми костяшками. — ПРОСТО ЗАТКНИСЬ… ДУРА!
Она заткнулась. Смотрела на него — широко раскрытыми глазами. Будто только сейчас поняла, что происходит.
Он же мчался по ночному городу как ненормальный. Светофоры — на красный, похер. Разметка — похер. Ограничения — похер. В голове только одна мысль — успеть, успеть, успеть.
Алиска сидела тихо. Уже не смеялась. Лицо белое. Губы дрожали...
— Макс… мне… мне плохо, — прошептала она.
— Терпи, — процедил он сквозь зубы. — Просто терпи. Ещё пять минут.
— Я не хотела… я просто…
— НЕ ХОТЕЛА?! — взорвался он. Голос сорвался. — ТЫ, ДУРА, ТАБЛЕТКИ ГОРСТЬЮ СОЖРАЛА — И НЕ ХОТЕЛА?! ТЫ В СВОЁМ УМЕ ВООБЩЕ?!
Она заплакала. Тихо. Жалко.
— Прости… Я…
Но она не договорила — он дал по тормозам уже у крыльца больница. Вход в приёмный покой. Вылетев из машины, он распахнул дверь и выволок её на руки — она уже еле стояла. Её ноги подкашивались.
— НА ПОМОЩЬ! — рявкнул он в сторону входа. — ОТРАВЛЕНИЕ! МЕДИКАМЕНТЫ! МИНУТ ДВАДЦАТЬ НАЗАД!
А дальше — размыто. Всё!
Каталка. Белые халаты. Вопросы — быстрые, чёткие. Он отвечал на автомате — что знал, что видел.
— Что за препарат?
— Не знаю. Просто, — и он протянул пустой пузырёк. — Вот. А что там было — без понятия.
— Что она могла принять? Антидепрессанты? Снотворное?
— ДА НЕ ЗНАЮ Я, БЛ..Ь!
Её увезли. Двери закрылись.
Он остался стоять посреди коридора. Один. В тишине.
А потом и его ноги тоже подкосились. Он сполз на стул и сел так — уткнувшись лицом в ладони. И только сейчас — впервые за весь вечер, заметил он, — его затрясло. По-настоящему.
О да, его трясло. Не метафорически. Физически. Буквально. Руки просто дрожали мелкой дрожью — как после передоза кофеина. Или после того, как слишком долго держишь в руках что-то тяжёлое, а потом отпускаешь…
Надо же, мышцы просто не могли успокоиться!..
И адреналин всё ещё бурлил в крови — остатки той гонки, того рывка. Сердце тоже колотилось где-то в горле. Неровно. Громко. Будто пыталось выбраться наружу. Во рту — сухость и неприятный металлический привкус.
Он поморщился и сглотнул — больно, противно.
Чёрт, ведь даже дышать было тяжело. Не физически — лёгкие работали нормально. Но каждый вдох казался усилием. Как будто воздух загустел. Стал вязким.
А ещё этот холод.
Да, ему было холодно. Его прямо-таки знобило теперь.
А в голове…
О, а там был просто… пи-пи-пи.
Не мысли. Не связные предложения. Просто — хаос. Вспышки. Обрывки. Картинки.
Бутылка в её руках.
Прозрачный пузырёк с белым осадком на дне.
И её смех — истерический, кривой.
"А какая тебе разница?"
Он зажмурился. Сильно. Так, что перед глазами полезли цветные пятна.
Но картинки не уходили.
Её лицо — белое, мокрое от слёз, с чёрными разводами от туши.
Как она подняла его к нему — ещё там, в баре.
Как шла к подъезду — шатаясь.
Как пила из этой грёбанной бутылки.
И поверх всего этого лишь одна мысль — липкая, тяжёлая, давящая: это всё я.
Это всё я.
Он стиснул зубы. До боли. До скрежета.
«Это я довёл её до этого»…
Нет. Стоп. Не так.
Она сама. Это её выбор. Он ничего не…
Но мозг не слушал. Мозг просто крутил логику дальше.
Я отказал ей. Я сказал "не люблю". И я же вёз её домой — зная, что больше не увижу. И она… она приняла это как…
Как что? Как финал? Как конец? Как разрешение уйти?..
Его затошнило. Реально. Волна подкатила к горлу — резкая, противная. Он сглотнул. Потом ещё раз.
Спокойно. Спокойно, бл..ь.
Она жива. Её увезли вовремя. Промоют. Прокапают. Всё будет нормально.
Но…
Да, внутри всё равно всё сжималось: а если… нет? А если он не успел? А если…
— Стоп, — прошептал он вслух. Тихо. Хрипло.
Открыл глаза. Уставился в потолок. Белый. С жёлтыми пятнами от ламп. С трещиной в углу.
Он вспомнил, как она смотрела на него в машине. После его слов.
"Я тебя не ненавижу."
"Но и не любишь."
"Нет. Не люблю."
И он ведь… правду, мать её, сказал! Чистую, голую! Как… Как Марсик научил! Границу поставил! Потому что…
Потому что ложь была бы во сто крат хуже. Потому что устал врать. Потому что так было честнее.
Но вон оно чё натворилось: даже честность, мать её, не спасла.
Он снова закрыл глаза.
Опять вспомнил Марсика.
"Братух, это не твоя вина. Ты сделал всё, что мог. Ты не обязан любить. Ты не виноват."
Да. Марсик прав. Он не виноват.
Но почему тогда ему так хреново?
И руки почему-то до сих пор тряслись. И в груди — вот это вот… странное чувство, будто кто-то взял и выдернул что-то важное.
Он сжал кулаки ещё сильнее. Ногти впились в ладони: больно, резко.
Она не умрёт. Не имеет права. Он не даст!..
Хах.
Смешно. Как будто от него что-то зависело теперь. Как будто он мог что-то контролировать теперь.
И...
Да, он вспомнил, как кричал на неё. В машине.
"ЗАТКНИСЬ!"
"ТЫ В СВОЁМ УМЕ ВООБЩЕ?!"
«ДУРА!!!»
И она съёжилась. Замолчала. Испугалась.
Его.
Да, она испугалась его.
И...
Это тоже было правильно: эту дуру нужно было трясти. Орать на неё. Чтобы она очнулась. Чтобы поняла, что творит!..
Но сейчас — сейчас это воспоминание жгло. Как горячая проволока.
Он провёл ладонью по лицу. Медленно. Устало.
Щетина кололась. Кожа горячая. Глаза — будто песком засыпали.
Устал?..
О да. Устал! И так дико, что даже злиться не мог. Просто сидел. И ждал.
Коридор тоже был пустой. Тихий. Казалось, уже полночи. Только где-то вдали — скрип каталки. Приглушённые голоса. Гудение вентиляции.
И часы на стене тикали. Громко. Мерно.
Kick-kick-kick-kick.
Как метроном.
Он опять вгляделся в них…
Секундная стрелка ползла. Медленно-медленно… Просто бесконечно медленно. И всё по кругу, по кругу…
А ведь правда: сколько уже прошло? Десять минут? Двадцать? Час? Три часа?!
Он не знал…
Телефон завибрировал в кармане. Он достал. Марсик.
"Ты где?"
Он уставился на экран.
Что ответить?
"В больнице. Она наглоталась таблеток"
Отправил.
И сразу — звонок.
— ЧИВО???
Минуты две он глухо говорил…
— Держись, братух. Всё будет норм. Я щас буду.
Он не ответил. Просто убрал телефон.
И снова — тишина.
И снова — эти грёбанные мысли.
А если она умрёт?
Что я скажу её родителям?
Что я скажу себе?..
Он стиснул зубы так, что заболела челюсть.
Нет. Не умрёт. Просто не имеет права.
Не. Имеет. Права.
И зубы снова стиснулись.
И тут…
Да, дверь в конце коридора — она наконец-то открылась. И оттуда вышла медсестра — в голубом халате, с папкой в руках.
Он вскинулся. Аж сердце ухнуло вниз!..
Но нет — эта прошла мимо. Даже не посмотрела на него.
Он выдохнул. Осел обратно…
И дверь опять открылась, и оттуда вышла она.
На сей раз точно врач. Та самая женщина. Седые пряди.
И тогда он просто вскочил — так резко, что голова закружилась. Ноги затекли, но этого он не почувствовал, просто смотрел в это уставшее лицо…
Только сейчас помимо усталости там было и что-то… другое.
Раздражение? Усталость? Презрение?
Он не успел разобрать — она сама с ним заговорила.
— Выживет, — сказала она сухо.
И он выдохнул. Резко. Облегчённо.
— Слава богу… — начал он.
— Она обязательно выживет, потому что никакого отравления не было, — добавила врач. И голос такой… ледяной-ледяной.
Он тоже замер.
— …что?
— Я говорю, никакого отравления не было, — повторила она медленно. Отчётливо. Как для тупого. — В крови — небольшое количество алкоголя. Остальные анализы — норма. Само промывание показало воду, остатки пищи и остатки аскорбиновой кислоты. В таблетках. Пятнадцать штук. Доза большая, но не смертельная точно.
И мир качнулся снова.
— То есть…
— То есть ваша подруга, молодой человек, устроила вам спектакль, — отрезала врач. — Выпила аскорбинку, наглоталась воды, изобразила умирающую — и вы повелись. Поздравляю, — она смотрела на него — тяжело, устало. И правда — с каким-то презрением даже. — А вот нам ради этого спектакля пришлось поднять бригаду среди ночи. Потратить ресурсы. Промывать здорового человека.
А он стоял. Не двигался. Просто стоял. Потому что в голове была лишь она — полная пустота.
Даже не пустота.
Вакуум.
Абсолютный, холодный, звенящий вакуум, в котором медленно — очень медленно — начинало что-то нарастать.
— То есть она… — Голос сел. Он сглотнул. — Симулировала.
— Да, — отрезала врач. — И неплохо, кстати. Рыдания, бледность, дрожь. Театральное училище не окончила случайно?
А он тупо пялился на неё. Даже голову как дурачок склонил на бок — потому что…
Ну да — он не верил пока ни единому слову!..
— Нет, — наконец ровно, почти равнодушно констатировал он. — Лично я оплачивал ей только факультет менеджмента. Ну и, — посмотрел он на врача прямой наводкой, — курсы кройки и шитья.
А врач просто покачала головой.
— Идите сейчас домой. Поспите немного. А утром просто заберите свою актрису — и больше сюда не приезжайте. У нас работы хватает и без подобной херни, понимаете? — и, круто развернувшись, пошла к двери.
А он стоял. Не двигался. Просто стоял — и внутри что-то начало кипеть.
Медленно. Глухо. Страшно…
Двери снова распахнулись — только уже с улицы. И…
Да, влетел Марсик. Запыхавшийся, растрёпанный, в куртке нараспашку.
— Братух! Как она?! Я только доехал, менты, бл..ь, остановили… — Он осёкся. Посмотрел на него. Замер. — Макс?.. Эй, Максут? Ты чего?
А он просто молчал. Врач тоже обернулась у двери.
— Тише, — бросила она устало. — Это действительно больница, а не базар.
Марсик посмотрел на неё, потом снова на него.
— Бро, что случилось? Она…
— Она здорова, — выдавил он. — Эта сука просто здорова… Она, — посмотрел он на Марсика в упор, —  абсолютно здорова, Марсик.
И Марсик моргнул.
— В смысле… но ты сказал…
Тут-то он и взорвался…
— А НИКАКИХ ТАБЛЕТОК И НЕ БЫЛО! — загремел он хрипло, и его хрип гулко отразился от стен. — ОНА АСКОРБИНКУ СОЖРАЛА, ПРИКИНЬ??? ТУПО ВИТАМИНКУ!!! А РАЗЫГРАЛА СМЕРТЬ!
Врач тоже резко вернулась.
— Молодой человек, я попросила тишины…
— ИДИТЕ ВСЕ НАХЕР! — рявкнул он и развернулся к ней. — Я час тут просидел! ЧАС, БЛ..Ь! Я думал, она умирает! Я… я…
Но голос сорвался, и тогда он просто схватился за голову. Пальцы впились в волосы. И он их дёрнул. Больно. Резко.
— СУКА! — заорал он в потолок. — СУКА, СУКА, СУКА!
Марсик шагнул к нему.
— Братух, спокойно…
— СПОКОЙНО?! ДА ОНА МЕНЯ ТУПО РАЗЫГРАЛА! МЕНЯ! Понимаешь?! ОНА СДЕЛАЛА ВСЁ СПЕЦИАЛЬНО! А я вёз её! Я орал! Я думал, что она сейчас умрёт в моих руках! А она… она просто…
Он не договорил. Развернулся — и со всего размаху врезал кулаком по стене.
Раз.
Два.
Три.
Штукатурка треснула. Костяшки разодрались. Даже кровь, вон, потекла.
— ССУКА! — ещё раз в бессильной ярости рявкнул он и краем же глаза заметил — врач бесстрашно шагнула к ним. В самое пекло.
— Всё. Хватит. Или я вызываю охрану, и вы проведёте ночь в изоляторе. Выбирайте.
Тогда Марсик перехватил его за плечи. Крепко.
— Братух… Максут, всё. Стоп. Давай выйдем. Сейчас. Пошли.
А он просто стоял. Дышал тяжело. Прерывисто. Руки дрожали…
Врач тоже смотрела на них обоих — долго, тяжело. Потом махнула рукой.
— Идите, — сказала устало. — Просто идите. И не возвращайтесь.
Она ушла.
Коридор снова стал тихим.
Марсик всё ещё держал его за плечи.
— Бро, — тихо сказал он. — Давай. Выйдем. Покурим. Подышишь. Остынешь. А?
Он молчал. Смотрел в пол. Кровь капала с руки — медленно, мерно, на белую плитку.
Kick. Kick. Kick.
— Я её убью, — прошептал он. Тихо. Страшно. — Марсик, я клянусь, я теперь её просто убью.
— Не убьёшь, — спокойно ответил Марсик. — Потому что она этого и хочет. Понимаешь? Она хочет, чтобы ты сорвался. Чтобы вернулся. Чтобы ты снова почувствовал что-то. Хоть что-то.
Он поднял голову. Посмотрел на него.
— Но это… это ж просто пиндец, Марсик, — выдохнул он.
— Это пиндец, — согласился Марсик. — Полный. Но ты жив. Она жива. И ты, братух, сейчас выйдешь отсюда, поедешь домой, ляжешь спать — и больше никогда с ней не свяжешься. Понял? Никогда. Так что, это даже хорошо — что так случилось. Теперь ни у кого нет причин даже близко считать тебя дерьмом. Даже у тебя у самого. М?
Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно кивнул.
— Пошли, — сказал Марсик тихо. — Пошли, братух. Хватит.
И они пошли к выходу. Медленно. Молча.
А за спиной — тишина. Белые стены. Кровь на полу.
И где-то там, в палате, была она — Алиска.
Живая. Здоровая. И абсолютно, закончено, бесконечно придурошная.
Они молча вышли на парковку.
Утренний воздух был холодным, пропитанным запахом мокрого асфальта и ароматами местной сточной канавы, и ему вдруг показалось, что он наконец-то за несколько часов вдохнул что-то, кроме стерильного больничного хлора и дурацкого ужаса.
Марсик тоже  молча достал пачку, выудил одну сигарету и, прикурив, протянул её ему.
Он взял её и заметил: руки дрожали.
Но он просто затянулся. Глубоко, аж в лёгких закололо.
Снова посмотрел на руку. Костяшки раздуты, кожа лопнула. Даже кровь уже успела подсохнуть темными корками.
В общем, вид был жалкий. И это бесило больше всего — он снова позволил ей вытащить из него этого зверя. Снова стал тем самым пацаном, который не знал, куда деть свою ярость, кроме как в стену.
— Знаешь, что самое смешное? — глухо спросил он, глядя куда-то поверх местных кустов.
— Что? — Марсик выпустил струю дыма.
— Я ведь действительно испугался. Когда увидел, что… ну, отдала мне этот пузырёк. Пустой. Я в этот момент подумал: «Бл..ь, только не сейчас. Только не так». И… Да, я почти успел снова её полюбить. — И зубы вновь с силой сжались. —  На пять минут.
Марсик коротко усмехнулся. Без злобы, просто с пониманием.
— Ну… так бывает, бро. Когда тебя бьют, а потом говорят, что умирают — ты бежишь спасать своего палача.
И он опять сжал кулак. С такой силой, что боль прошила руку до самого плеча —  и была эта боль единственным его честным чувством сейчас.
— Но эта… эта чё-т переборщила малость.
Марсик снова затянулся.
— Витаминка, говоришь?
— Ага. Аскорбинка. В количестве пятнадцати штук.
— Да уж… Основательно подготовилась. Пятнадцать аскорбинок... — Марсик медленно качнул головой, выпуская дым колечками. — Ну ты понял, да? Вам бы тупо слить уже друг друга, но без мелочного троллинга прям никуда. Обязательно надо вот это вот… — и он широко развёл руками, — драматизм, театр, "смотри-как-я-умираю-ах-как-мне-плохо"... Херня, в общем.
И Марсик сплюнул, потом швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком и вдруг рванул его самого за плечо так, что он теперь смотрел ему в глаза:
— Ну а ты-то чё, гений? Уже поплыл, что ли? Серьёзно? "Почти полюбил"... Бля, ну сколько можно на одни и те же грабли?! Она же даже мёртвую кошку не смогла нормально разыграть.
И он хмыкнул.
— Ну да. Теперь и сам вижу, что из хозмага и тупо мазиком замазана.
Пауза. Марсик резко вздохнул, смягчая голос:
— Ладно... Всё, братух. Хрен с ней, с её цирком. Вот смотри... — и достал телефон, — Я щас Чухе позвоню, и он нам за двадцать минут организует шашлыки, ящик холодного, и... — прищурился хитро, — трёх стриптизёрш. Не этих, которые гламурные. Нормальных, и чтоб с татухами да справками в зубах.
И ткнул телефоном ему в прямо грудь:
— Выбирай — звонить. Или дальше будешь ныть про "аскорбинку любви"???
А он только и смог, что глухо заржать…
Марсик же был твёрд и суров:
— И учти — если выберешь второе, я лично позвоню её мамаше и расскажу, как её доча в психушке витаминками теперь травится.
И он опять на секунду замер, потом опять хрипло рассмеялся и отодвинул от себя этот телефон:
— Звони. Только, чур, пусть стриптизёрши будут... ну, на твой вкус. А то в прошлый раз Чуха каких-то кукол привёз — они даже матом ругаться не умели.
Марсик фыркнул, набирая номер:
— Ой, да не гони ты — та, ну с розовыми волосами которая была, тебе тогда три ночи на уши садилась.
— И вот её мне точно больше не надо.
— Ладно, поехали. Через час тебе будет плевать даже на то, что эту Алиску зовут Алиской.
Он сел в свою машину. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком. Он откинул голову на сиденье и, закрыв глаза, краем уха слушал, как Архипов договаривался, стоя у своей...
Перед глазами всё ещё стояло лицо Алиски — эта её маска страдания, которая оказалась всего лишь дешёвым реквизитом для очередного спектакля…
Он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Не с треском, не с криком, а тихо, как перегорает старая лампочка в прихожей.
Тварь.
— Погнали, падаван, — наконец, раздалось откуда-то из тумана.
Он понял — он даже заснуть успел.
— Эй? Падаван? Погнали, говорю.
— Марсик, — позвал он, не открывая глаз.
— М?
— А купи мне по дороге какой-нибудь жратвы, а. Много жратвы. Я чувствую, что если сейчас что-нибудь не съем — я реально кого-нибудь придушу.
Марсик одобрительно хмыкнул, усмехнувшись:
— Вот так-то лучше, падаван. Тяга к насилию у тебя, похоже, просыпается — так держать.
— Ага. Возьми три пачки пельменей "Русские", торт "Прага" — для девочек, банку солёных огурцов, батон колбасы "Любительской" и... — он поморщился, потерев переносицу пальцами, — слушай, а...
— Чё ещё?
— Щас бы вот так вот… Короче, ваще по-пацански было бы щас сказать "спасибо, братух". Но я не скажу.
Марсик усмехнулся.
— Ой кретинушко ты моё ясное... Сам же знаешь: уже через десять минут тебе захочется меня убить за то, что я заказал ту самую стрипершу, что умеет пускать дым кольцами из вагины.
И он впервые за сегодня по-настоящему ухмыльнулся.
Да, где-то там, в прошлой жизни, оставались больничные коридоры, пустые пузырьки и чужие спектакли. Даже здание больницы в зеркале заднего вида становилось всё меньше и меньше, пока окончательно не исчезло за поворотом, оставив за собой только пятно крови на кафельном полу и одну очень одинокую и очень придурошную женщину в палате.
За то впереди был остаток ночи, полный отборного мата, перегара и той самой свободы, которая приходит, когда наконец-то перестаёшь верить в сказки, так что…
Прочь от белых стен. Прочь от бесконечной, изматывающей лжи. Прочь!..
… Проснулся он от того, что башка просто раскалывалась — будто по черепу прошлись кувалдой. Рот сухой, глаза слипались. Тело ломило.
Он с трудом открыл один глаз, тут же зажмурившись от яркого света. Правда, краем глаза заметил: в комнате стоял характерный бардак после вчерашнего: пустые бутылки, разбросанная одежда, половина торта "Прага" на стуле и...
Тут он почувствовал, как что-то тёплое и пушистое шевелилось у него под боком. Медленно повернул голову — рядом, обняв его бицепс, как плюшевую игрушку, ворочалась она, та самая, рыжая, стриптизёрша с татуировкой "Mom" на плече.
Откуда-то донёсся злобный шёпот Марсика:
— Чух, бл..ь, тише! Он ещё живой там, я слышал, как он храпел!
Раздался громкий хлопок открывающейся банки с пивом…
И он застонал, натягивая подушку на голову:
— Марсик... Сука, я тебя убью… когда найду... Медленно...
Рыжая стриптизёрша тоже потянулась и, прильнув к нему снова, сонно пробормотала:
— М-м-м... Папочка, ну ещё пять минуточек...
Он поморщился, потом медленно поднял руку и ощупал свою голову. Нащупал что-то липкое…
Потом понял: да это ж кусок торта, прилипший к волосам!..
С кухни донёсся довольный голос Чухи:
— Да хоть бы хер с ним, пусть спит! Зато наконец-то перестал ныть про свою Алиску!
Марсик зловеще захихикал:
— Ага… зато теперь он будет ныть про то, как рыжая ведьма его… — плоский, гнусный хмык, — кожаным медиатором завладела...
А он просто смахнул торт со лба, глубоко вздохнул и... неожиданно рассмеялся.
Да, жизнь — дерьмо. Но теперь хотя бы весёлое.
С рычанием перекатившись на другой бок, он скинул с себя это — принюхался —  вонючее, даже какое-то влажное одеяло. А сквозь похмельную пелену в мозгу вдруг всплыла она — вчерашняя стриптизерша, демонстрировавшая свой "фирменный трюк" с сигаретой...
Голос Марсика, такой притворно-невинный, тем временем, не унимался:
— Ой, а кто это тут вчера клялся, что "никогда больше"?
Нащупав на полу что-то, он это «что-то» швырнул в сторону двери, но промахнулся. Оттуда же, из-под кровати, выползло и что-то блестящее…
Он пригляделся.
Заколка. Бабская.
Мда уж, видимо, рыжая "хозяйка" была щедра на сувениры…
Отбросив блестяшку, он тихо застонал и закрыл лицо руками:
— Архипов, сука... если через минуту у меня в руках не будет ледяного рассола и таблетки от головы — я расскажу твоей Баське про тот случай в Сочи с пасечником и бадьёй мёда...
Из кухни раздался звон падающей банки, затем шёпот:
— Бля... Он же блефует... Или нет?..
И следом же Чуха — заржал, поперхнулся чем-то, зажрал ещё громче...
Где-то за окном орали такие же пьяные воробьи. В животе урчал голодный медведь…
Да, жизнь продолжалась…
Правда, стало как-то… тихо слишком. Даже башки этой рыжей больше не было рядом на подушке.
Глухо охнув, он с трудом встал сам, а на кухне пред его очами возникла… Хм, и правда довольно-таки сюрреалистичная картина: на плите дымилась полупустая сковорода с обугленными пельменями, а на диване...
На диване Чуха — в одних носках и противогазе. Дебил размахивал багетом, словно световым мечом:
— Я — Дарт Вейпер!
Марсик сидел на стуле и, обмотанный туалетной бумагой как мумия, захрипел:
— О, падаван... Включи-ка чайник, а... Это наш последний шанс...
Рыжая стриптизёрша в одном фартуке профессионально крутила тарелку на пальце, бодро напевая:
— "И пусть у нас сегодня нету денег на еду-у-у!"…
Он, медленно вдыхая смесь запахов гари и дешёвого парфюма, сел сам, но тут же дёрнулся — под задницей предательски хрустнул какой-то чипс. Попытался смахнуть, и в этот момент что-то мягкое попало в ладонь.
Вытащив это из-под себя, он понял, что рассматривал теперь... чёрный бабский чулок. Не новый, но в приличном состоянии. Лежащий рядом с ним пояс тоже показался ему смутно знакомым...
Потом посмотрел и на руку — костяшки содраны, запеклась кровь. И вспомнил.
Вспомнил стену в больнице. Вспомнил врача. Вспомнил её.
И сразу — волна ярости. Холодной, тяжёлой, противной.
Но он просто сжал зубы.
Ну а этот чулок, вдруг понял он, пожалуй, с этой самой ночной стриптизерши.
Осторожно коснулся пальцами ткани...
Мягкая, приятная на ощупь капронка.
Осторожно он поднёс её к лицу и... вдохнул. Взгляд машинально скользнул и на рыжую. Точнее, туда, где обычно кончался чулок и начиналась голая кожа.
По телу пробежала волна дрожи. Сердце тоже начало частить, а в голову прилил привычный жар.
Он медленно оглянулся, будто ожидая, что кто-то сейчас выскочит из-за угла и будет тыкать пальцем. Но рядом были только они — Чуха, Марсик и рыжая ведьма…
Рыжая…
Он пригляделся к этим волосам.
Не, эта точно крашеная. Да ещё в какой-то такой оттенок, в котором просто задолбаешься искать отблески того самого — истинного и божественного — рыжего. И сам волос — явно убитый.
И...
Да, сама дева тоже смотрела на него как… как кобра… И…
Он чё, эту и оприходовал этой ночью???
Хотя…
Ноги стройные, попа…
Но он опять с усилием остановил себя.
Секунда замешательства, короткий выдох через нос, и...
Он вдруг поднял этот дурацкий чулок обеими руками и неуверенно натянул его себе на голову и теперь...
Да, теперь снаружи выглядел однозначно глупо — как чертёнок с торчащими ушами, но…
Да, из-за этой капронки ведь фиг разберёшь, кого видишь перед собой, поэтому можно позволить себе то, что обычно стесняешься делать. Например…
Да, он потянул носом воздух. Глубоко-глубоко!..
Чулок и правда пах. И пах он женщиной: её потом, её кожей, её… женщиной, в  общем...
И ему действительно хотелось вдохнуть как можно больше этого запаха... запустить пальцы под внутреннюю сторону чулка, ощупать мягкий шёлк кожи под тканью, а потом…
Да, скользнуть ими ещё выше — по голым девичьим бёдрам...
Он крепко-крепко сжал зубы и постарался успокоить сбившееся дыхание, потом, до конца осознав, что вообще творит, резким движением сорвал этот дурацкий чулок с головы и швырнул его в угол. В груди тоже колотилось что-то злое и стыдное — на него, как оказалось, пялились. И во все глаза.
Вот дебил ты, Авалерсов...
Громко цокнув языком, он схватил со стола первую попавшуюся бутылку и, залпом выпив её содержимое, сморщился от горечи — водка. Проклятая водка!..
И за глазами вдруг раздался аж взрыв хохота:
— Ой, допился до чёртиков — чулки уж нюхает! — голос Марсика, такой притворно-сочувствующий.
— Да не, он ж вроде «никогда больше» клялся! — Чуха, давясь от смеха.
— Папочка, у меня там ещё трусики есть, хочешь — принесу? — рыжая стриптизёрша…
Эта дева невозмутимо стояла там, а он медленно взял со стола банку солёных огурцов, открутил крышку...
— А эта чё тут до сих пор делает, — отпив большой глоток и больше не глядя на деву, спросил он у мужиков.
— Ты сам дал мне денег, чтобы я оставалась с тобой, пока ты не проснёшься.
И тогда он с грохотом швырнул эту банку с огурцами в дверной косяк — так что рассол и сами огурцы разлетелись во все стороны.
Дева взвизгнула…
— Упс, — глухо буркнул он. — Я проснулся.
— О, — протянула девица. — А вы говорили, что он нормальный…
— Пошла вон.
И — тишина. Потом — шарканье ног, приглушённый шёпот: «Блин, да ну его, я лучше водки бутылку в одно жало высосу, чем подпишусь ещё на три часа этой тупой долбёжки, ведь даже не кончил явно...»
Дальше неразборчиво... И дверь, наконец, захлопнулась.
Сам Марсик тоже медленно выпутывался теперь из бумаги, а он взял гитару.
— А так хорошо всё начиналось…
— Да ладно, — хмыкнул и он. — Это просто Трэшер вернулся.
И уже через минуту из распахнутого окна загремел хриплый, надрывный рифф — такой, что во дворе перепугано взлетели воробьи.
Тупо потому что иногда единственный нормальный ответ на весь этот цирк — просто орать в микрофон, пока не сорвёшь голос.
А там хоть трава не расти.
… Посему в понедельник утром он даже удивился — а как вообще докатился до жизни такой???
Да, он включил телефон, и теперь эта коробочка дурацкая лежала на тумбочке, а её экран просто светился. Как светомузыка какая-то грёбанная!
Опять! Уведомления! И много!
Прямо целое море их — уведомлений этих.
И всё Алиска. Алиска. Алиска.
137 непрочитанных — во даёт!
Сообщения начались ещё в больничке.
01:12 — Алиска: 
Макс, прости

01:14 — Алиска: 
я не хотела так

01:15 — Алиска: 
ну пожалуйста ответь

01:23 — Алиска: 
Макс я просто хотела чтобы ты понял

01:24 — Алиска: 
что мне реально плохо

01:26 — Алиска: 
ты же не слушал

01:31 — Алиска: 
ну Макс блин

01:45 — Алиска: 
я знаю ты злишься но давай поговорим?

Челюсти сжимались, но он тупо читал всё это. Молча. Без единой эмоции — их тупо не было.

10:02 — Алиска: 
ты не представляешь как мне было страшно вчера

10:03 — Алиска: 
я просто хотела что ты остался

10:15 — Алиска: 
ну Макс ты же понимаешь что я не со зла

10:34 — Алиска: 
МАКС БЛЯТЬ ОТВЕТЬ

10:41 — Алиска: 
ты вообще читаешь это??

11:02 — Алиска: 
я могу приехать к тебе

11:15 — Алиска: 
мне надо объясниться

11:23 — Алиска: 
я люблю тебя

11:24 — Алиска: 
это же ты понимаешь да?

11:45 — Алиска: 
Макс я серьёзно приеду если не ответишь

12:10 — Алиска: 
ладно

12:11 — Алиска: 
буду ждать

Дальше читать он не стал, положил телефон обратно на тумбочку.
Встал. Пошёл в душ.
Башка гудела, но стоял он под горячей водой долго. Очень долго. Пока не начала гореть кожа. Пока в ванной не стало нечем дышать от пара…
Вышел. Вытерся. Посмотрел на себя в зеркало — глаза красные, щетина торчком, синяки под глазами — хреново, в общем, он выглядел.
А потом слух уловил вибрацию — телефон. И теперь он звонил.
Ба! Юрий Петрович — собственной персоной и прямо с утра!
Да уж. Понедельник — и правда день тяжёлый, но трубку, поморщившись, он всё же снял.
— Слушаю, бать. Внимательно, — бросил он в трубку коротко.
И в трубке явно поперхнулись.
— Макс? Ты? — мужской голос. Низкий. Жёсткий. Очень недовольный.
— Да, бать, это я, — ответил он ровно. Потому что просто переключился — всё, сейчас не время для эмоций. Сейчас будет суровый мужской разговор.
— Это хорошо, что хоть кто-то до тебя дозвонился, если честно, — голос стал ещё холоднее. — Ты, я так понимаю, в курсе, что моя дочь попала в больницу?
— В курсе, — он откинулся на спинку своего любимого кресла. Закрыл глаза. — Я сам её туда и привёз.
— Вот именно. Привёз — и свалил. В тёмные дали, — отрезал батя жёстко. — Макс, я тебя нормальным мужиком считал. А ты мою девочку бросил в реанимации одну. С отравлением!
Он сжал челюсти. Досчитал до трёх. Ровный выдох.
— Дядь Юр, — начал он спокойно, но твёрдо, — давай сразу по делу и без спектаклей. Я её не бросил. Я привёз её в больницу. Дождался врачей. Убедился, что ей ничего не угрожает. А потом ушёл. Потому что смысла оставаться там дальше больше не было.
— Не было смысла?! — голос отца вспыхнул. — Моя дочь лежала с отравлением! Ты хоть понимаешь, как мне звонили?! Как мать рыдала?!
— Дядь Юр, вот давай щас договоримся, — сказал он жёстко. — Своих баб ты сейчас не слушаешь, ты слушаешь меня, идёт?
Пауза.
— Ну говори, зятёк, говори.
— Бать, твоя дочка тупо побаловалась аскорбинкой…
— Какой такой аскорбинкой?! Я сам видел её! Была белая как полотно! Рвало её!!! При мне! 
— Бать, а я тебе говорю: врачи провели анализы — никаких токсинов, никаких таблеток. Только бешеная доза  аскорбинки и театральная истерика. Если хочешь, я могу поднять все протоколы. И да, бедную врачиху я там тоже почти что закопал.
Тишина.
Долгая.
— Что ты сказал? — голос Юрия Петровича стал тише. Осторожнее.
— Она устроила мне сцену. Демонстративно наглоталась этих витаминок — чтобы… Ну, наверное, чтобы заставить меня остаться.
Тишина. Потом — тяжёлый выдох.
— Погоди, — сказал Юрий Петрович медленно. — То есть она… она подстроила это?
— Именно, — он потёр переносицу. — Я разорвал с ней отношения. Ушёл. Она не приняла. И решила вернуть меня через манипуляцию. Через страх. Через чувство вины.
Опять молчание. И опять долгое. Но он терпеливо ждал.
Потом — глухой звук. Будто мужчина сжал что-то в кулаке.
— Но… зачем???
И он глухо усмехнулся.
— Бать, я хоть и не богатенький Рич, но лямы на счету у меня всё же болтаются. И она о них знает…
— Ты на дочку-то мою не наговаривай! Я её по-другому воспитал!
— Не помогло, бать, твоё воспитание. Неа, не помогло. Твоя дочка ради моих бабок была готова терпеть даже моих левых баб.
И опять оно — молчание.
— Твоих левых баб.
— Да, бать. И было их много. А она терпела. Сам-то хотел бы для своей дочки такого счастья? — глухо усмехнулся он, а батя там явно много и напряжённо думал теперь…
— Макс, тогда я… я вообще тогда ничего не понимаю, — голос бати реально стал растерянным. — Зачем ей это? Я же всю жизнь о ней заботился сам. Учёбу оплачивал, квартиру снимаю, каждый месяц переводы — чтобы она не бедствовала в столице нашей жестокой. Чтобы ни в чём не нуждалась. И вот эта беготня по мужикам — и есть женская благодарность???
И тут он сам замер.
— Дядь Юр, а щас давай чисто по бабкам, — сказал он медленно и чётко. — Ты, говоришь, платил за её учёбу?
— Конечно платил, — отрезал тот. — С первого курса. Каждый семестр. На бюджет же так и не смогла попасть…
— Напрямую в университет?
— Нет, на руки ей деньги отдавал, а она уже в кассу их вносила.
— Очень интересно, — и он усмехнулся. Коротко. Зло. — Потому что я тоже платил за её учёбу. Все два года, что был с ней. Только напрямую, через кассу университета.
Тишина. Аж мёртвая.
— Что? — голос бати стал тихим. Ледяным.
— И квартиру снимал ей тоже я, — продолжил он жёстко. — С договором на моё имя. Да-да, потому что знаю: везде и всюду надо писать бумажки, бать. Чтобы лохом не прослыть. Единственное, что не писал — денежки ей на карту. Каждый месяц. На жизнь, на одежду, на всё. И сумму такую… не хилую, прямо скажу. Потому что твоя девочка ещё как-то давно мне поплакалась, мол, родителям тяжко, ведь у неё ещё две младшие сестрёнки. И что в нашей жестокой столице она осталась совсем одна, и ей, в общем-то, тоже тяжко.
Тишина. Долгая-долгая!..
Потом мат — такой тихий, придушенный мат.
— Сука, — выдохнул батя. — Вот же ****ину маленькую вырастил.
— Да, — согласился он, потому что теперь и сам видел всю картину в цвете: два мужика — два источника. А дочь — одна. Бате, значит, она рассказывала, что самостоятельная. Что подрабатывает. Что справляется сама. А ему самому — что бедненькая и несчастная.
И получала деньги с обеих сторон — профит!
— Макс, ты… ты уверен? — голос бати всё же дрогнул. — Может, там ошибка какая? Может, она просто…
— У меня все документы, — отрезал он. — Все квитанции. Все переводы. Договор с университетом — у меня. Договор аренды — у меня. Если хочешь — вышлю. Прямо сейчас. Можешь проверить.
Тишина. Потом — глухой удар. Будто кулаком по столу.
— Господи, — выдохнул батя. — Я… я не знал. Макс, клянусь, я не знал!
— Теперь знаешь, — теперь он говорил жёстко, без жалости. Как бизнесмен. Как взрослый мужик, которого всё же обманули, и теперь он разбирался с этим обманом. — И теперь ты должен понять, почему я ушёл из больницы. Почему я разорвал с ней. Потому что я больше не позволю ей манипулировать мной. Ни слезами, ни истериками, ни фальшивыми суицидами. Я с этим закончил.
И опять молчание. Долгое. Потом — тяжёлый вздох.
— Макс, я… прости, в общем, — голос бати стал тише. Усталым. — Я не должен был на тебя наезжать. Я думал, что она правда… что ты её бросил. Что ты…
— Я её не бросил, — перебил он жёстко опять. — Я от неё ушёл. Это разные вещи. Потому что понял — меня используют. Мне врут. И уйти от этого — это нормально. Это правильно.
Тишина.
Потом — тихий вопрос:
— Что мне теперь делать?
Он выдохнул. Закрыл глаза.
— Бать, я не знаю, — сказал он честно. — Это твоя дочь. Твоё решение. Но если хочешь совет — найди ей психотерапевта. Хорошего. Поговори с ней. Нормально. Без криков. Потому что если она не изменится — она сломает себе жизнь. И всем вокруг тоже.
Молчание. Потом — глухой вздох.
— Спасибо, — сказал Андрей тихо. — За правду. И за то, что не послал меня на три буквы сразу, а разжевал всё, как маленькому
— Не за что, — он сжал телефон. — Просто держись, бать. Это всё, что я могу тебе посоветовать.
— И ты, — Юрий Петрович помолчал, — извини за дочь. Правда.
— Я-то справлюсь, главное, сам держись, — повторил он и отключился.
Уставился в стену.
Рука, сжимавшая телефон, дрожала, но во внутри была она — пустота. Только чистая на сей раз. Холодная. Правильная.
Он сделал всё, что мог, и теперь — это не его проблема.
Больше никогда.
Ни-ког-да…
Телефон снова завибрировал.
О, легка на помине — сама Алиска.
Он смотрел на экран. Долго.
Сбросил.
Почти сразу же — снова звонок.
И сбросил.
Ещё через две минуты — опять.
Не, не оставит в покое.
И он опять взял трубку.
— Макс?! — её голос. Испуганный, срывающийся. — Макс, ты там?! Слышишь меня?!
Он молчал. Просто слушал.
— Макс, пожалуйста, скажи что-нибудь! Я знаю, ты злишься, но…
— Не звони мне больше, — сказал он. Голос ровный. Холодный. Мёртвый.
— Что?! Нет, Макс, подожди…
— Не пиши. Не звони. Не приезжай. Ты меня поняла?
— Макс, я просто хотела…
— Ты хотела, чтобы я сдох от инфаркта посреди дороги, — перебил он её. — Или чтобы я в аварию попал, пока вёз твою истеричную задницу в больницу… Я же теперь правильно всё вкуриваю, да, Алиска?
Тишина.
Потом — всхлип.
— Я просто… мне было плохо… я не знала, что ещё сделать, чтобы ты…
— Чтобы я что? — Голос стал жёстче. — Вернулся? Полюбил тебя? Передумал?
— Ну да! — всхлипнула она. — Да, блин, да! Ты меня бросил! Ты сказал, что не любишь! Ты просто ушёл! И что мне было делать?!
— Принять это, — отрезал он. — Как взрослый, адекватный человек. Поплакать, пожрать мороженого, послать меня в жопу — что угодно. Но не изображать самоубийство.
— Я не изображала! Мне реально было плохо!
— АСКОРБИНКА, — холодно взорвался он. — Ты выпила пятнадцать витаминок — и разыграла весь этот цирк. И врачи мне это сказали прямо в морду.
Тишина. Слышны были только всхлипы.
— …я просто хотела, чтобы ты остался, — прошептала она. Тихо. Жалко.
— Ты хотела манипулировать, — ответил он. Голос снова ровный. Смертельно спокойный. — Ты хотела заставить меня чувствовать вину. Контролировать меня через страх…
— Нет! Я просто…
— А теперь мне просто похер, — оборвал он. — Мне похер, что ты чувствовала. Мне похер, как тебе было плохо. Мне просто на тебя похер. Потому что ты переступила черту. И я с тобой закончил. Навсегда.
— Макс… пожалуйста…
— Не звони мне больше. Не пиши. А если увижу тебя у своего дома — вызову наряд. Понятно тебе?
— Макс, нет! Не делай так! Я же люблю тебя!
Он засмеялся. Коротко. Зло. Страшно.
— Нет, ты меня не любишь, — сказал он тихо. — Ты одержима. Это разные вещи. И теперь тебе нужно просто обратиться к врачу. И не к психологу, а напрямую к психиатру. Всё. Теперь точно отбой, — и он сбросил вызов.
Заблокировал номер.
Заблокировал в аське.
Заблокировал везде!
Батю её тоже. И мамашу. И сестричек. Даже подругу Олю: все контакты — нахер и дальше в лес.
Телефон положил на стол. Сел. Уставился в стену.
Руки дрожали. Не от страха. От ярости. От облегчения. От всего сразу.
Он сделал это.
Он отрезал её.
Навсегда.
И впервые за долгое время почувствовал, что может дышать.