Зеркало скифов

Зеркало скифов

Краснодарский аэропорт в середине августа напоминал настоящий муравейник. Люди метались между терминалами, обливаясь потом, дети орали, таксисты хватали клиентов. Кондиционер внутри здания давно проиграл битву с сорокаградусной жарой и теперь просто гонял тёплый воздух, пропитанный запахом пота, кофе и чьих-то чересчур сладких духов.

Данила стоял у выхода из зоны прилёта, держа в руках лист А4 с распечатанной надписью «Проф. Мельников И. П.». Он переступил с ноги на ногу, поправил кепку и в который раз глянул на телефон. Рейс из Пулково прибыл двадцать минут назад, так что багаж уже должны выдать.

Парню вчера позвонил дядька, работавший в администрации, и попросил по-свойски: мол, приедут учёные люди из Петербурга, экспедиция, надо покатать дня три-четыре, оплата нормальная, из бюджета. Данила не стал отказываться. Работа как работа. Лучше, чем торчать на стоянке у автовокзала или возить пьяных отдыхающих с Каменки или пляжа.

Из дверей наконец повалил народ. Молодой человек высмотрел нужных людей почти сразу. Четвёрка выделялась на фоне загорелых курортников. Впереди шёл крепкий мужик лет пятидесяти пяти, чуть седоватый, с коротко стриженной бородой и лицом, которое в равной степени могло принадлежать и профессору, и капитану рыболовного сейнера. Рубашка с коротким рукавом, на плече потёртый рюкзак, в руке жёсткий кофр. За ним тащились двое парней чуть за тридцать, оба в одинаковых выгоревших футболках и кепках, нагруженные баулами так, что еле переставляли ноги. Замыкала всю эту процессию девушка.

Данила посмотрел на неё и отвёл взгляд. Потом посмотрел снова. Ничего особенного вроде бы. Худая, русоволосая, волосы собраны в хвост, никакой косметики, на ногах белые кроссовки, на плече рюкзак чуть меньше профессорского. Лицо усталое после перелёта, губы сжаты. Обыкновенная девчонка, каких в любом городе сотни. Но что-то его всё-таки зацепило, какая-то заноза воткнулась в сознание и не желала вылезать. Возможно, линия губ, или то, как она щурилась от света, или поворот головы. У него создалось отчётливое ощущение, будто листаешь старый альбом с фотографиями и вдруг натыкаешься на снимок, который точно видел, но не помнишь, где и когда тот был снят.

Профессор подошёл первым, глянул на табличку.

— Мельников, — коротко представился он, протянув сухую жилистую руку. — Вы встречающий?

— Да, Данила Ковалёв. Машина на стоянке, пойдёмте.

Рукопожатие у профессора оказалось крепким, деловым. Он кивнул на своих спутников.

— Мои орлы. Вадим, Лёша. И Ольга, мой ассистент.

Орлы кивнули, слишком замученные жарой и багажом для приветствий. Ольга тоже кивнула, коротко и сдержанно, и на секунду их глаза встретились. Данила хотел сказать что-то дежурное, вроде «Welcome на юг», но слова куда-то делись. Он просто кивнул в ответ и пошёл к выходу, бормотнув: «За мной, тут недалеко».

На парковке дышать стало совсем невозможно. Асфальт плавился, от машин несло раскалённым железом. Молодой человек открыл багажник своей серебристой «Лачетти», помог закинуть баулы. Кофр профессор устроил у себя на коленях, на переднем сиденье. Вадим и Лёша втиснулись назад, по бокам, Ольга села между ними.

Данила завёл мотор, врубил кондиционер на максимум. Из дефлекторов потянуло сначала горячим, потом кисло-прохладным, пополам с запахом «Чёрной вишни», которая болталась на зеркале заднего вида. Он поймал себя на том, что смотрит в это зеркало не на дорогу позади, а на лицо Ольги. Она сидела прямо, уткнувшись в телефон. Почувствовав взгляд, девушка подняла глаза. Оба встретились в отражении. Но Данила, будто испугавшись чего-то, как какой-нибудь школьник, подглядывающий в раздевалке за девчонками, быстро переключился на дорогу, выруливая со стоянки.

Правда, случилось кое-что странное. Одна вещь, на которую парень пока не обратил внимания. В ту секунду, когда их взгляды пересеклись в прямоугольнике зеркала, у Данилы мелькнуло перед глазами нечто совершенно постороннее. Водная гладь, тёплая, рыжеватая от глины, и чьё-то мокрое тело, блестящие на солнце, и звук, не то плеск, не то смех. Женский смех, мягкий, лёгкий, счастливый. Это мелькнуло и пропало, не дав себя рассмотреть, как рыба, вильнувшая хвостом у самой поверхности.

Парень тряхнул головой и сморгнул. Показалось. Жара, недосып, мало воды с утра.

— До Ейска часа три с половиной, если без пробок, — проговорил он, больше для того, чтобы заполнить паузу. — Через Тимашевку и Каневскую. На трассе местами ремонт, но в целом нормально.

— Годится, — отозвался Мельников. — Нам бы к вечеру на место, и хотя бы глянуть одним глазком. Это реально?

— Если место у Должанки, как мне сказали, то вполне. Заселитесь, скинете вещи и успеем до заката.

— Толково.

Профессор откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Лёша с Вадимом сзади уже дремали, синхронно покачивая головами на кочках. Ольга продолжала смотреть в телефон, но Данила подозревал, что она не читает, а просто держит экран перед собой, как щит. Вот только почему она себя так вела?

Он выехал на трассу, набрал скорость. За окнами потянулась привычная картина, подсолнечные поля, где тяжёлые корзинки уже склонили головы к земле, пыльные обочины, редкие лесополосы из тополей, придорожные развалы с арбузами и персиками.

Мимо промелькнул указатель на Динскую, покосившийся, с облупившейся краской. Данила перестроился, обгоняя фуру, гружённую зерном, и в этот момент ему почудился шёпот. Не в салоне, а где-то внутри головы, тихий, как шорох сухой травы. Слова были совершенно чужие, незнакомые по звучанию, но их смысл проступал сам собой, без перевода, как проступает рисунок на монете, которую долго тёрли пальцем. Что-то вроде «ждать» или «жди». Он быстро оглянулся через плечо. Вадим и Лёша дремали, запрокинув головы. Ольга смотрела в окно. Никто ничего не говорил.

Парень вернул взгляд на дорогу и прибавил громкость радио.

«Да уж, покажется ведь».

Кондиционер выдувал из себя последнее. На градуснике температура за бортом застыла на тридцати восьми. Мельников очнулся минут через двадцать, видимо, неспособный по своей натуре долго молчать.

— Данила, вы местный?

— Да, Ейский. Родился и вырос.

— А по образованию?

— Строительный колледж. Ещё автомобили вожу, подрабатываю. Летом туристов много, так что заказы есть.

— Понятно. Про курган слышали?

— Только в общих чертах. Говорят, после шторма отдыхающие бродили по берегу и наткнулись на это. Они вызвали полицию. Сейчас вроде, как говорил дядька, там казаки дежурят.

— Именно, — оживился Мельников, разворачиваясь вполоборота. — Там ситуация интересная. Берег подмыло, часть грунта обрушилась, и обнажился торец камеры. Мне коллега из Краснодарского музея скинул фотографии. Я сразу понял, что это не сармат и не меот. Это классическая скифская насыпь. Четвёртый век до нашей эры, если не раньше. Для Приазовья находка редкая.

— Скифы, значит, — повторил парень без особого энтузиазма.

— Вижу, вам это не очень интересно, — усмехнулся Мельников, не обидевшись.

— Да нет, почему. Просто далеко от моей жизни. Знаете, я больше по двигателям внутреннего сгорания.

— А зря. Вы вот к примеру в курсе, что скифы были отличными механиками, только в другом смысле. Колесницы, сложная сбруя, составные луки. Инженерия на уровне лучших мастерских того времени. Представьте, композитный лук из рога, дерева и сухожилий, склеенных рыбьим клеем. Он стрелял на триста шагов и пробивал бронзовый нагрудник. Сейчас, чтобы повторить такую геометрию и распределение нагрузок, вам понадобился бы пятиосевой программируемый фрезер ЧПУ. А у них из инструментов были только нож, тесло да скребок.

Данила хмыкнул. Это действительно звучало впечатляюще.

— И долго они тут жили?

— Века. С седьмого примерно до третьего до нашей эры. Потом сарматы пришли, поджали. Но за эти четыреста лет скифы так обжили степь, что мы до сих пор их находим. Каждый год, по всей полосе от Дуная до Дона. Курганы, городища, святилища. Земля буквально набита ими.

Профессор провёл ладонью по подбородку, глядя на проносившийся за окном пейзаж.

— Но дело в том, что в районе Должанской крупных курганных могильников до сих пор не фиксировали. Если подтвердится датировка, то это меняет карту расселения.

Данила кивал, слушая вполуха. Он знал, что на Кубани копают много и давно. В школе их однажды водили на экскурсию в музей, показывали какие-то черепки и ржавые наконечники. Учительница, Галина Фёдоровна, тогда полчаса рассказывала про греческую колонию в Фанагории, а пацаны зевали и ждали, когда отпустят уже по домам. Ничего особенного. Скифы, сарматы, меоты, греки. Все эти племена перемешались в здешней земле, как слои в торте «наполеон», и отличить одних от других мог только специалист.

Даниле до них дела не было никакого. Он жил настоящим, конкретным, осязаемым. Бензин, масло, клиенты, деньги, квартплата. Мёртвые никому ничего не должны, и с них не возьмёшь за проезд.

Тем не менее, парень решил поддержать разговор из вежливости. Ему вдруг стало интересно, как эти древние люди соотносятся с его представлениями о кочевниках.

— Скажите, Игорь Петрович, а они как выглядели? В фильмах обычно показывают смуглых, на иранцев или арабов похожих. Кочевники же, Азия.

Мельников усмехнулся и поправил очки.

— Это расхожий миф. Киношники и вправду часто гримируют их под восточный тип. Но скифы были индоевропейцами. Внешность у них была разнообразная, но никакой арабской или иранской крови в основе не было.

— То есть они на нас что ли были похожи?

— Да, гораздо ближе к нам, чем к персам. Античные авторы и современная генетика это полностью подтверждают. Геродот, например, описывал соседние племена, которые носили рыжие волосы и голубые глаза. Да и среди самих скифов встречались настоящие блондины и рыжебородые воины со светлыми глазами.

Молодой человек удивленно хмыкнул.

— Рыжие с голубыми глазами? Честно говоря, не ожидал. Всегда думал, что они суровые азиаты.

— Степь была огромной. Западные скифы имели преимущественно европейское происхождение. Так что они больше имели ваш типаж, Данила, или вот как у Ольги. И вполне могли бы встретиться в их лагере две с половиной тысячи лет назад такие вот люди с внешностью современного человека.

Вскоре Мельников утомился собственным монологом и снова задремал.

За Тимашёвском трасса пошла чуть свободная, между двумя стенами кукурузы, и Данила ослабил хватку на руле. Ехать оставалось около двух часов. Монотонность дороги убаюкивала.

И снова пришёл шёпот. На этот раз отчётливее, ближе, будто кто-то сидел на заднем сиденье и наклонился к самому уху. Голос был мужской, низкий, с хрипотцой. Два слога, повторённых дважды. «Аспак». Или «Аспака». Данила не понял значения, но звукосочетание отозвалось в груди тёплой приятностью, как имя, которое произносишь во сне и забываешь при пробуждении. Он покрутил головой, проверил зеркало. Пассажиры спали. Ольга тоже, прислонившись к коллеге. Никто не шептал.

«Мне точно надо больше спать», — подумал Данила и потёр переносицу костяшками пальцев.

Молодой человек украдкой посмотрел на Ольгу. Профиль у неё оказался чёткий, резковатый даже, с тонким прямым носом и упрямым подбородком. Не красавица, нет, а что-то другое.

«Так, стоп! Чего это я на неё вдруг так глазею?»

Данила отвёл взгляд и прибавил громкость радио. Местная станция бубнила про прогноз на выходные, обещая «переменную облачность и до тридцати девяти в тени», потом перешла к ценам на зерно.

До Ейска добрались к четырём. Гостиницу Анатолий Семёнович, дядька Данилы, забронировал заранее, маленькую, двухэтажную, недалеко от Каменки. Ничего шикарного, зато близко к центру и недорого. Данила помог занести вещи, подождал в машине, пока они разберутся с номерами, ополоснутся с дороги и переоденутся.

Ольга вышла первой. Девушка сменила джинсы на лёгкие штаны, кроссовки на сандалии, волосы по-прежнему в хвосте. Она перекинула через плечо небольшую сумку и села на переднее сиденье, рядом с водительским.

— Не против, если поеду здесь?

— Да нет, не против.

— Профессор сказал, пять минут, — негромко произнесла она.

Данила кивнул. В тесном салоне «Лачетти» он вдруг остро почувствовал, как от неё пахнет чем-то свежим. Не духи, а скорее мыло или шампунь, простой, без затей. И опять накатило это странное ощущение. Не влечение, нет, хотя девушка симпатичная. Скорее, узнавание. Как будто они уже сидели рядом, вот так, в какой-то машине или повозке, или чёрт знает где, и молчали, и ждали кого-то.

«Странно, откуда такая ассоциация с повозкой», — подумалось ему с удивлением.

Он тряхнул головой. Жара, видимо, добралась до мозгов, решил парень для себя. В конце концов, ничего удивительного. Тут мозги конкретно плавились на солнце.

— Давно работаете с профессором? — спросил он, чтобы отвлечься.

— Третий сезон, — ответила Ольга. — Я аспирантка, пишу диссертацию по скифскому погребальному обряду. Игорь Петрович мой научный руководитель.

— Интересная тема.

— Мёртвые люди, — чуть усмехнулась девушка. — Кому-то кажется жутковатой.

— А вам?

— Мне нет. Они давно уже не страшные. Просто тихие.

Данила покосился на неё. Странная формулировка для учёного. «Просто тихие». Будто она говорила не о костях и черепках, а о людях, которых знала лично и которые просто уснули, попросив не шуметь.

— А вам не бывает… ну, не знаю, как сказать. Не по себе? Когда достаёшь чьи-то кости из земли?

— Бывает, — ответила девушка неожиданно серьёзно. — Не страх. Скорее, ответственность. Ты трогаешь человека, которого кто-то любил, оплакивал, провожал. Две тысячи лет он лежал так, как его положили. А ты приходишь и нарушаешь это. Нужно делать это с уважением.

Парень промолчал. Ему нечего было возразить.

Как раз в этот момент, громко что-то обсуждая, из гостиницы вышли Мельников, Вадим и Лёша. Все загрузились. Данила тронулся в сторону Должанки.

Дорога из Ейска на Должанскую косу занимала минут сорок, если не торопиться. Трасса шла мимо Приазовки и Воронцовки, потом сворачивала к побережью. По обочинам мелькали лесополосы, бахчи. Чем ближе к воде, тем сильнее тянуло солью и характерным морским запахом.

Но Данила свернул не к Должанке, а правее, на грунтовку, ведущую к обрывистому берегу Таганрогского залива. Машину трясло на колеях, «Лачетти» жалобно поскрипывала, подвеска отрабатывала каждую яму. Минут через десять грунтовка кончилась. Впереди открылась степь, ровная, жёлто-бурая, выжженная солнцем, и обрывался этот ровный простор внезапно, будто ножом отрезали. Глинистый край и внизу, в нескольких метрах, вода.

Залив отсюда смотрелся спокойным, серо-зелёным, с белёсой полосой прибоя у подножия обрыва. Ветер с воды дул ровно и сильно, но не приносил прохлады, только гоняя пыль и сухую траву.

Казачий патруль обнаружился у самого края обрыва. «УАЗ» стоял в тени единственного на всю округу дерева, а рядом дремали в пластиковых креслах двое казаков в камуфляже. При виде «Лачетти» один из них поднялся, положив руку на пояс, но Мельников вышел, показал какую-то бумагу, и казак расслабился, махнул рукой: проходите, мол.

Место обвала оказалось метрах в тридцати от импровизированного поста. Берег здесь просел, образовав неровную ступень. В обнажившейся стенке, в слоях жёлтой глины и ракушечника, темнела щель, из которой торчали остатки деревянного перекрытия. Мельников присвистнул, и сразу же полез вниз по тропке, которую уже кто-то протоптал в осыпи. За ним посыпались Вадим и Лёша. Ольга задержалась наверху, доставая из сумки фотокамеру.

Данила остался у машины. Собственно, его дело было довезти и увезти. Поэтому он сел на капот, ещё горячий, закурил и стал смотреть, как четвёрка суетится внизу. Мельников водил пальцем по стенке, что-то объяснял, Вадим разглядывал, Лёша ковырял грунт складным ножом. Ольга делала снимки.

Степь вокруг лежала плоская и пустая, если не считать нескольких столбов линии электропередач, уходящих вдаль, да выгоревших кустов лоха, серебристых, пыльных, с мелкими жёлтыми ягодами. Пахло полынью и морской солью. Где-то высоко, почти невидимый на белёсом от зноя небе, заливался жаворонок. Звук был тонкий, настойчивый, похожий на звон натянутой проволоки.

Данила курил и слушал. И ему на секунду показалось, что за пением жаворонка есть ещё один звук. Далёкий, низкий, вибрирующий. Не гул моторов, не ветер, а что-то вроде гудения тетивы или протяжного пения, без слов, одной нотой, как поют пастухи, когда стадо разбредается по степи. Он прислушался, подался вперёд, нахмурившись, но звук тут же растаял, как будто поняв, что его слушают, впитался в тишину, как вода в сухую глину.

«Показалось», — решил парень, затянувшись глубже и выпустив дым в горячий воздух.

Снизу долетали обрывки разговора.

— …видишь, вот здесь каменная обкладка. Плиты. Это не рядовое захоронение, Вадим. Рядовых так не хоронили.

— А грабительский лаз?

— Вон, сверху. Видишь, провал? Его ещё в древности вскрыли. Может, через век после погребения, может, через два. Но камера, судя по всему, не полностью разграблена. Нижний ярус мог уцелеть.

— Игорь Петрович, а погребение одиночное?

Это уже голос Ольги, звонкий, узнаваемый.

— Пока не ясно. Камера большая, может быть парное. Мужчина и женщина, такое у скифов встречалось. Воин и жена, или воин и наложница, трудно сказать без полного вскрытия. Но размеры говорят о статусе. Это не простой кочевник, это кто-то из знати.

— Жертвенник?

— Возможно, левее. Видишь, кости? Не человеческие. Похоже на лошадиные. Коня хоронили вместе с хозяином, в полной упряжи, иногда двух, иногда четырёх. Чем знатнее покойник, тем больше коней. Целый табун мог уйти в могилу.

Данила слушал и невольно представлял. Курган, свеженасыпанный, ещё рыжий от свежей глины, и вокруг люди, темнолицые от загара, в кожаных одеждах, с оружием. Кони стоят у подножия, и их держат за узду, и кони упираются, чуют запах крови.

Он мотнул головой, прогоняя картинку. Воображение разыгралось. Наслушался профессорских рассказов, вот и мерещится всякое.

Данила докурил, затушил бычок о подошву. Он смотрел на закат, который разливался над заливом медью и ржавчиной, и думал о том, что завтра надо заправиться, потому что на обратном пути загорится лампочка, а ценник там кусается. Ещё надо проверить масло.

Закат разрастался, наливаясь густым багровым цветом, и полоска воды у горизонта стала похожа на расплавленную бронзу. Данила смотрел на это и вдруг почувствовал странную тоску, необъяснимую, тупую. Не о чём-то конкретном. Не по кому-то, а просто тоска, разлитая в воздухе, в запахе полыни и соли, в этом медном свете, который заливал степь. Как будто он стоял на этом самом месте давным-давно, вот так же смотрел на закат и знал, что что-то потерял. Что-то огромное, важнее жизни.

Он сплюнул на землю и полез за второй сигаретой. Хватит философствовать. Масло, бензин, давление в шинах. Вот о чём надо думать.

Археологи вылезли наверх минут через сорок, грязные и возбуждённые. Мельников сиял, как медный пятак.

— Завтра с утра начинаем. Данила, в семь заберёте нас?

— В семь так в семь.

Обратно ехали молча. Усталость навалилась на всех разом. Вадим и Лёша снова дремали, Мельников листал фотографии на экране камеры, тихо бормоча себе под нос. Ольга сидела и смотрела на дорогу. Один раз Данила покосился на неё и увидел, что она покусывает нижнюю губу, сосредоточенно и упрямо, как человек, который пытается вспомнить что-то очень важное и не может.

Фонари Ейска замигали впереди, оранжевые, мутные от пыли. На въезде в город пахнуло жареной рыбой от придорожной кафешки на кольце, и откуда-то сбоку донёсся тяжёлый бас сабвуфера из проезжающей машины. Данила остановился на светофоре, и в этот момент шёпот вернулся. Парень от неожиданности дёрнулся, но из присутствующих в салоне никто не заметил. Это было гораздо отчётливее, чем днём. Женский голос, мягкий, с придыханием, произнёс два слова.

«Таргитай, вернись».

Нет. Не «вернись». Другое, ближе к «приходи». Или «не уходи». Парень стиснул руль и бросил взгляд на девушку. Ольга сидела тихо, сложив руки на коленях. Губы сомкнуты. Она не шептала. Остальные тоже.

Он высадил их у гостиницы. Ольга выходила последней, задержалась у двери.

— Спасибо, Данила, — проговорила она.

Голос у неё звучал ровно, спокойно, но она опять посмотрела на него этим своим странным взглядом, задержавшись на секунду дольше, чем полагается при прощании с водителем, которого знаешь пару часов. Потом девушка отвернулась и ушла.

Парень сидел в машине ещё минуту, положив руки на руль, а после выдохнул, включил передачу и поехал домой, на Первомайскую. По радио крутили что-то попсовое, навязчивое. Он выключил и ехал в тишине, слушая, как гудит мотор и шуршит ветер в открытом окне.

«Дежавю, — подумал он. — Обычное дежавю. Бывает у всех».

Наука это вроде бы давно объяснила. Какой-то сбой в работе мозга, когда кратковременная память путается с долговременной. Ничего мистического.

Он припарковался во дворе, поднялся в квартиру, разогрел в микроволновке вчерашний плов. Ел без аппетита, стоя у окна, глядя на тёмный двор, где кошка пробиралась вдоль забора и мусорные баки тускло блестели под фонарём. Потом принял душ, долго стоя под прохладной водой и уперевшись лбом в кафель. А когда вышел, то лёг, вот только сон не шёл.

Данила лежал на спине, уставившись в потолок, по которому скользили полосы света от проезжающих машин, и думал о том, что у Ольги глаза серо-зелёные, как вода в Таганрогском заливе в штиль. И что он точно, абсолютно точно видел эти глаза раньше. Не в кино, не на фотографии, не во сне. Где-то. Когда-то.

В тишине квартиры, нарушаемой только тиканьем настенных часов и урчанием холодильника, снова зазвучал шёпот. Теперь он шёл откуда-то из глубины, будто со дна колодца. Мужской голос, его собственный и одновременно чужой, произносил слова, которых Данила никогда не учил, но понимал, как родные.

«Табити, не бойся. Я рядом. Я здесь».

Он резко сел на кровати, оглядываясь. Комната была пуста. Часы тикали, холодильник урчал. Никого.

«Табити», — повторил он мысленно, одними губами.

Женское имя. Он знал, что это женское имя. Знал, что оно значит «огонь» или «пламя», или что-то связанное с теплом очага. Знал, как знают собственный адрес. Откуда? Чёрт его знает, откуда.

«Твою мать. Я кажется схожу с ума».

Потом всё-таки парень уснул, наверное, часов около двух, когда музыка из ближайших увеселительных заведений стихла, а народ разошёлся по домам.

Ему снился запах. Не образ, не звук, а именно запах. Тёплая конская шкура, пропитанная потом, и полынь, растёртая между пальцами, и ещё что-то сладковатое, медовое, как напиток из перебродившего кобыльего молока. Он стоял в темноте, а рядом дышал конь, шумно, влажно, и чьи-то пальцы касались его щеки, лёгкие, как крылья мотылька. И тот же голос, тот же шёпот, повторял его имя, не «Данила», а другое, длинное, гортанное. «Таргитай». И он отвечал не словами, а ощущением, всем телом, всей кровью, мол, я здесь, я никуда не ухожу.

Потом сон истончился и растаял, как дым.

***

Утром он приехал к гостинице без пяти семь. Археологи уже стояли у входа, загруженные инструментом. Они держали складные лопаты, совки, кисти, какие-то чехлы и тубусы, пластиковые контейнеры. Лёша тащил треногу от тахеометра, Вадим прижимал к груди кейс с квадрокоптером. Профессор пил кофе из бумажного стаканчика и разговаривал по телефону, судя по тону, с кем-то из музея.

Помощники принялись грузить всё в багажник, то и дело возвращаясь в гостиницу, постоянно что-то забывая.

Ольга же молча села на переднее сиденье. На ней опять были лёгкие штаны, хлопковая рубашка с длинным рукавом, на голове широкополая соломенная шляпа. Практичная одежда, никакой косметики, никаких украшений. Она кивнула Даниле вместо приветствия.

Он заметил, что у неё тоже не выспавшийся вид. Она села, пристегнулась, и какое-то время смотрела перед собой, словно решая, говорить или не говорить. Потом произнесла, негромко, пока остальные ещё не подошли:

— Мне сегодня снилась лошадь. Рыжая, с белой звездой на лбу. Я гладила ей морду и чувствовала, как она дышит мне в ладони. И было так привычно. Как будто это моя лошадь, которую я знаю много лет. Глупо, да?

Данила не ответил сразу. Он регулировал зеркало, делал все те мелкие движения, которые позволяли не смотреть ей в глаза.

— Не глупо, — ответил он наконец. — Нормальный сон.

— Да. Наверное.

Но оба подозревали, что это не «наверное». В салоне повисла неловкая тишина, тёплая и напряжённая, пока от забора гостиницы не отошёл Мельников, шумный и бодрый, как всегда. Видимо, разговор по телефону был продуктивным.

Дорога до места заняла те же сорок минут. Казаки уже сменились, и вместо вчерашних сидели двое других, помоложе, с автоматическим помповым ружьём, прислонённым к «УАЗу». Один из них, рыжий и веснушчатый, поднялся навстречу.

— Профессор, тут ночью лазили. Следы от ботинок нашли, свежие, и лунку от щупа.

— Чёрные? — нахмурился Мельников.

— Похоже. С металлоискателем ходили, гады. Мы спугнули, ушли в степь.

Профессор выругался коротко и по-солдатски. Потом повернулся к своим.

— Работаем быстро. Вадим, первым делом запусти дрон, сними план сверху. Лёша, ставь тахеометр на реперную точку. Оля, готовь полевой журнал. Я спущусь и посмотрю, не добрались ли эти умельцы до камеры.

Данила отогнал машину в тень дерева, заглушил мотор, но оставил кондиционер работать на холостом ходу. Жара обещала быть ещё злее вчерашней. Воздух уже дрожал над степью, и горизонт размывался в белёсое марево, от которого начинали слезиться глаза. Он снова сел на капот, только теперь подложив сложенную газету, чтобы не обжечь задницу.

Работа у археологов спорилась. Вадим запустил квадрокоптер. Тот загудел, как большой шмель, и завис над обрывом, снимая. Лёша настроил тахеометр и делал замеры, выкрикивая цифры, которые Ольга записывала в журнал. Мельников спустился в осыпь и начал аккуратно расчищать вход в камеру.

К десяти часам профессор позвал всех вниз. Данила подошёл к краю обрыва и посмотрел. Щель расширилась, теперь в ней просматривалось тёмное нутро камеры, сложенной из плоских известняковых плит. Мельников стоял на коленях у входа, светя фонарём внутрь.

— Камера вскрыта сверху, как я и думал, — объявил он. — Грабители ещё в древности пробили перекрытие, забрали крупные вещи. Золото, оружие, конскую сбрую. Но нижний ярус завалило при обрушении потолка, и они до него не добрались. Я вижу кости.

— Антропология? — спросила Ольга, спускаясь вниз с сумкой.

— Скелет на месте. И мелочь какая-то рядом, не разберу пока.

Следующие три часа Данила наблюдал сверху, как четвёрка копошится в камере. Работали они осторожно, почти нежно. Ольга сидела на корточках у входа и кисточкой расчищала что-то, настолько мелкими движениями, словно пылинку сдувала с лица спящего ребёнка. Вадим снимал на камеру каждый этап. Лёша подносил инструменты. Мельников руководил, иногда сам берясь за дело.

После полудня снизу раздался возглас профессора. Не восторженный, а какой-то приглушённый, почтительный.

— Вот он. Вот.

Данила подошёл к краю и с любопытством посмотрел вниз. Профессор стоял на коленях в камере, освещённой косым утренним солнцем, и смотрел на что-то перед собой. Ольга была рядом, с кисточкой в руке, застывшая.

Из глины, из спрессованного тысячелетиями грунта, проступали очертания скелета. Человеческие кости, желтоватые, хрупкие, уложенные на спину, с руками вдоль тела. Череп лежал чуть набок, повёрнутый к входу в камеру, будто человек в последний момент посмотрел в сторону выхода. В сторону степи, неба и света.

— Женщина, — определил Мельников, наклоняясь ближе. — По тазовым костям видно. Молодая, лет двадцати пяти, тридцати, точнее антрополог скажет. Положение классическое для скифского обряда, на спине, головой на восток. И вот, смотри, Оля, у правой кисти, это зеркало лежало. А здесь, у шеи, бусина. Ей всё это положили сюда.

Ольга не отвечала. Она стояла на коленях рядом с профессором и смотрела на скелет. Кисточка замерла в воздухе. Данила видел сверху её спину, прямую, напряжённую, и то, как мелко дрожит тело, будто от озноба, хотя в камере, по ощущению, было градусов сорок от нагретой глины.

— Оль, ты меня слышишь? — тронул её за плечо Мельников.

— Да. Слышу. Женщина. Молодая. Восток.

Голос у неё был ровный, механический. Ему стало не по себе. Он отошёл от края, подошёл к машине и открыл дверь. Шёпот вернулся немедленно, как будто ждал момента. Теперь он был громче, настойчивее, и Данила различил два голоса. Мужской и женский. Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и слова сплетались, как корни деревьев под землёй.

«Таргитай, не уходи в поход. Останься. Табити, я вернусь до холодов. Я обещаю. Таргитай. Табити. Таргитай».

Данила прижал ладони к ушам. Шёпот не стих, потому что шёл не снаружи. Он шёл изнутри, из какой-то глубокой, замурованной части его самого, которую вскрыли, как ту камеру в обрыве, и теперь оттуда сквозило холодом и голосами.

Но через минуту, к огромному облегчению, отпустило. Данила убрал руки, выдохнул. Тишина. Жаворонок. Ветер. Нормальность.

«Господи, что со мной?»

Он открыл бутылку воды и сделал несколько больших глотков, проливая на подбородок и футболку. Потом, снова достал пачку, поджигая сигарету.

Один раз, затянувшись и прикрыв глаза от дыма, молодой человек увидел вспышку. Короткую, на полсекунды. Женское лицо, совсем близко, смеющиеся глаза, мокрые волосы. Вода, тёплая, мутноватая, морская. Они купаются вдвоём, и он брызгает ей в лицо, а она визжит и ныряет, и её тёмные волосы расходятся по воде, как водоросли. И вкус губ. Вкус настолько реальный, что Данила облизнул собственные губы и обнаружил на них только никотиновую горечь.

Он открыл глаза, уронил сигарету и затушил каблуком, тщательно, словно это простое действие могло вернуть его в нормальность.

После полудня из камеры извлекли находки. Данила видел, как Ольга поднималась по тропе, неся перед собой пластиковый контейнер, прижимая его к животу обеими руками. Лицо у неё горело от жары и загара.

Когда она проходила мимо него к навесу, Данила заметил, что её глаза красные. Не от пыли, не от солнца. Она плакала. Тихо, незаметно для остальных, внизу, в камере, рядом с костями женщины, которая лежала там две с половиной тысячи лет, повернув голову к выходу, к свету, к степи.

— Данила, — позвал Мельников снизу. — Помогите палатку поставить, а? Сейчас Лёша покажет где.

Парень соскользнул с капота. Лёша уже тащил из багажника складной стол, пару стульев и тент. Палатку, вернее, навес, поставили метрах в двадцати от обрыва, на ровном месте. Натянули тент, установили стол. Ольга разложила на нём находки.

Данила подошёл ближе. Не из любопытства, а потому что Лёша попросил принести из машины канистру с водой.

На столе лежали кости. Это Данила определил сразу, хотя черепа не увидел, только длинные, желтоватые, похожие на сухие ветки. Рядом, в отдельном контейнере, несколько мелких предметов. Бронзовые бляшки, покрытые зеленью, некоторые с рельефным рисунком. Парень различил что-то вроде кошки, вцепившейся в горло оленю. Сама бляшка была маленькая, сантиметра три в диаметре, но работа поражала. Кошка, скорее всего пантера, была отлита в движении, с выгнутой спиной и оскаленной пастью, и олень под ней заваливался, подламывая ноги. Вечная сцена охоты, застывшая в позеленевшей бронзе. Данила подумал, что мастер, который это сделал, видел такую сцену вживую и запомнил каждую деталь, каждый мускул, каждый поворот тела.

А ещё бусина, одна-единственная, ярко-синяя, словно кусочек южного неба, упавший в глину две с половиной тысячи лет назад, а теперь извлечённый на свет. И зеркало.

Зеркалом, конечно, его можно было назвать условно. Круглый диск размером чуть больше ладони, позеленевший, покрытый бугристой коркой хлорной коррозии. На обратной стороне угадывался рельеф, какой-то орнамент, но разглядеть его под патиной не представлялось возможным. С краю торчала маленькая петля, видимо, для подвешивания.

Ольга склонилась над находкой с ватным тампоном. Девушка осторожно зачищала поверхность, снимая рыхлый слой коррозии, обнажая тёмный, тускло блестевший металл. Мельников стоял рядом, заложив руки за спину, наблюдая.

— Замечательно, — пробормотал он. — Тип Кульобский, если не ошибаюсь. Оль, посмотри на оборот, там может быть зооморфный мотив.

— Вижу петлю, — отозвалась та, не отрывая взгляда от зеркала. — И по краю, кажется, нарезка. Сейчас…

Она перевернула диск и продолжила зачистку. Данила поставил канистру на край стола и хотел уже отойти, но задержался, глядя, как девушка работает. Движения у неё были точные, ни одного лишнего движения. Ватный тампон скользил по бронзе, снимая тонкие зеленоватые хлопья.

Потом она перевернула зеркало обратно, на лицевую сторону. Расчищенная полоса металла тускло блеснула на солнце. Ольга наклонилась, проверяя, нет ли трещин. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от поверхности.

Молодой человек увидел, как она застыла. Просто замерла, как стоп-кадр, с занесённым тампоном, с широко открытыми глазами, глядящими в мутную бронзу. Прошла секунда, две. Потом Ольгу качнуло. Она отшатнулась, схватилась за край столешницы, и Данила инстинктивно шагнул к ней, потому что показалось, что она сейчас упадёт в обморок.

— Оля!

Мельников тоже заметил.

— Что такое?

Она стояла, вцепившись в стол. Лицо побелело, на лбу выступили мелкие капли пота. Зрачки расширены, губы приоткрыты, дыхание довольно частое.

— Ничего, — проговорила она через несколько секунд.

Голос сел, словно ей пережали горло.

— Голова закружилась. Наверное, перегрелась. Да, точно, просто перегрелась.

— Я же говорил, пей больше воды, — покачал головой профессор, недовольно сжимая губы. — Вадим, дай ей бутылку. Оля, садись в тень и полчаса не двигайся. Это приказ.

Ольга послушно села на стул под навесом, взяла бутылку, но пить не стала, а просто прижала к виску. Данила стоял рядом и не знал, что делать. Он видел тепловые удары, работая летом на стройке. Человек обычно бледнеет, его тошнит, он теряет ориентацию. У Ольги симптомы вроде бы похожие, но что-то не сходилось. Она не выглядела больной. Она выглядела потрясённой. Как человек, который увидел нечто невозможное и пытается убедить себя, что ему померещилось.

Мельников продолжил работать. Вадим подхватил зачистку зеркала. Лёша упаковывал кости в специальные контейнеры, перекладывая ватой. Данила отошёл к машине.

Через полчаса Ольга поднялась и вернулась к столу, молча отодвинув Вадима. Руки у неё больше не дрожали. Она работала сосредоточенно и быстро, но Данила заметил, что она больше не наклоняется к зеркалу, держа его на расстоянии вытянутой руки. И лицо у неё было застывшее, замкнутое, без того мягкого выражения, которое мелькало вчера.

К пяти часам основные работы на сегодня завершились. Мельников объявил перерыв, выдал каждому по бутерброду и яблоку. Жара стояла невыносимая, даже ветер с залива не помогал. Он просто гнал горячий воздух, как из печки. Вадим и Лёша ушли к обрыву, смотреть на воду и курить. Мельников сел под навес и что-то писал в полевом дневнике. Ольга ушла к машине и сидела в салоне, прикрыв глаза, наслаждаясь прохладой кондиционера.

Данила пошёл к навесу. Ему хотелось пить, а канистра стояла там, на столе, рядом с находками. Он налил воды в пластиковый стаканчик, выпил, налил ещё. И посмотрел на стол.

Зеркало лежало отдельно, на куске белой ткани. Ольга успела зачистить почти всю лицевую поверхность. И теперь тёмная бронза матово блестела, покрытая сеткой мельчайших царапин, как старинная сковорода, которой пользовались десятилетиями. Рядом, в зип-пакете с биркой, бронзовые бляшки. Синяя бусина лежала в отдельном пакетике, яркая, как леденец.

«Интересно, что она в нём увидела?»

Парень наклонился над зеркалом. Не потому что хотел, а просто так, машинально, как наклоняешься над лужей, проходя мимо.

Мельников сидел в двух шагах, погружённый в записи, что-то бормоча себе под нос, иногда отрываясь, задумываясь, а потом снова принимаясь за писанину.

Бронзовый диск. Тёмная, неровная поверхность. Данила увидел своё отражение, смутное, размытое, как в грязной воде. Контуры лица, тёмные провалы глаз. А потом палатка исчезла.

Не было никакого плавного перехода, никакого тумана или мерцания. Просто мир мигнул, как лампочка при перепаде напряжения, и на долю секунды парень оказался в другом месте, будто канул в омут.

Ночь. Степь. Костёр, рыжий и дымный, трещит сухими стеблями полыни. Запах гари, едкий, с примесью чего-то тошнотворно сладкого. Крики, далёкие, как из-за стены. Он стоит на коленях. На нём что-то тяжёлое, стягивающее плечи и грудь. Кожа, бронзовые пластины, чешуя. В правой руке он сжимает рукоять короткого меча, обмотанную полосками сыромятной кожи. Лезвие чёрное от крови. А на коленях у него лежит женщина.

Лицо. Он видит лицо. Серо-зелёные глаза, тонкий прямой нос, упрямый подбородок. Ольга. Нет, не Ольга, а совсем другая женщина, с тёмными волосами, заплетёнными в тугие косы, с бронзовыми серьгами в ушах, в длинной рубахе, расшитой красным узором. Но глаза те же самые. И взгляд тот же. И её рука на его запястье, слабая, как детская.

Она что-то говорит. Он не понимает слов, но знает, что она прощается. И он знает, что не может ничего сделать. Только держать.

Данила отпрянул от стола. Стаканчик выскользнул из пальцев, вода плеснула на землю, на сухую растрескавшуюся глину, которая впитала её мгновенно. Мельников поднял голову от записей, посмотрел поверх очков.

— Что?

— Ничего, — выдавил парень. — Воду пролил. Извините.

Голос прозвучал каким-то чужим, сиплым. Профессор смотрел на него ещё секунду, оценивающе, с тем профессиональным вниманием, которое выработалось за десятилетия работы с людьми. Потом кивнул и вернулся к записям. Данила заметил, что Мельников не поверил, но и не стал лезть в душу. Такт, помноженный на равнодушие к чужим проблемам, или, может быть, понимание того, что некоторые вещи лучше не трогать.

Он повернулся и побрёл к машине. Ноги казались ватными, руки ледяные, несмотря на жару. Во рту стоял отчётливый привкус железа. Парень сел за руль, закрыл дверь и просто сидел, глядя перед собой, через лобовое стекло с мелкими точками насекомых. За ним степь, и обрыв, и далёкий залив. Обычный, нормальный, реальный мир. Ни костров, ни крови, ни женщины с лицом Ольги на его коленях.

— С тобой всё в порядке? — спросила девушка.

Жара. Обезвоживание. Перегрев мозга. Галлюцинация. Нормальная, физиологическая реакция организма. Бывает. Бывает же, чёрт побери? Он же читал где-то, что при тепловом ударе бывают видения. Или не при тепловом ударе, а при чём-то другом. Неважно. Главное, что бывает.

— Да. Нормально.

— Просто ты бледный.

Только одно не давало покоя. Меч. Он знал, что этот меч называется акинак. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал или читал это слово, но оно всплыло в голове само, без усилий, как собственное имя. Акинак.

— Нет. Всё нормально. Реально.

И ещё он знал, что видение не имело ничего общего с тепловым ударом. Потому что запах гари и крови всё ещё стоял в ноздрях, и ладонь, которой он сжимал рукоять, горела, словно обожжённая.

Ольга задержалась у двери салона. Наклонилась, заглянула ему в лицо, и в её глазах мелькнуло что-то, что Данила не сразу определил. Не любопытство. Не тревога. Скорее, узнавание. Будто она увидела в его лице то же, что он видел в её лице вчера в аэропорту, и сегодня, и каждый раз, когда их взгляды пересекались.

Пожав плечами, девушка вышла из салона и направилась к навесу. Данила смотрел на неё через лобовое стекло. Она шла ровно, спокойно, ничего не подозревая. Обычная девушка, обычный рабочий день. Тепловой удар, потом оклемалась, работает дальше. Всё нормально.

Молодой человек убрал руки с руля. Они тряслись. Мелко, почти незаметно, но тряслись.

— Твою мать.

К семи часам Мельников скомандовал отбой. Находки упаковали в контейнеры, инструменты собрали. Данила загрузил всё в багажник, молча, не глядя на зеркало, которое теперь покоилось в зип-пакете, внутри пластикового бокса, обложенное поролоном. Обратный путь до Ейска прошёл в молчании. Все устали. Профессор дремал, Вадим и Лёша перебрасывались ленивыми репликами о завтрашнем плане. Ольга снова сидела впереди, снова смотрела в окно.

Данила вёл машину, сцепив зубы. Он хотел забыть увиденное. Списать на усталость, на духоту, на что угодно. Но не получалось, потому что каждый раз, когда Ольга поворачивала голову, он видел ту же линию скул, тот же профиль, только без бронзовых серёг, без тёмных кос, без красного шитья на рубахе. И каждый раз его прошивало от затылка до копчика.

Он высадил их у гостиницы. Вадим и Лёша потащили контейнеры внутрь. Мельников задержался, протянул Даниле несколько купюр.

— Это на бензин, от меня лично. Спасибо, что терпите нашу возню.

— Не за что, Игорь Петрович.

Профессор ушёл. Ольга стояла у двери гостиницы, держась за ручку. Она смотрела на Данилу, и в её лице не осталось ничего замкнутого, ничего спокойного. Там читалась смесь растерянности и чего-то ещё, чему он не мог подобрать слова.

— Данила, — негромко позвала она.

— Да?

— Ты… — запнулась она, подбирая слова. — Ты не хочешь поужинать? Я имею в виду, есть тут что-нибудь приличное? Я целый день на бутербродах, хочется нормальной еды.

— Есть. На Каменке, на набережной. Летники, шашлычки.

— Заберёшь меня через час?

Данила помедлил.

— Заберу.

Она кивнула и исчезла за дверью.

Данила поехал домой. Душ, чистая футболка, джинсы. Он посмотрел на себя в зеркало в ванной, обычное зеркало, стеклянное, с трещиной в углу. Загорелое лицо, тёмные глаза, щетина. Обычный молодой человек. Двадцать шесть лет. Ейск, Первомайская, вторая квартира на третьем этаже, напротив парка Поддубного. Всё нормально. Всё на месте.

Он забрал Ольгу около девяти. Она переоделась в лёгкое платье, простое, хлопковое, без вырезов и оборок. Волосы распустила, и они оказались длинными, ниже лопаток, светло-русыми, чуть волнистыми. Данила открыл ей дверь и подумал, что если бы заплести их в тугие косы, было бы похоже. Потом оборвал эту мысль.

На Каменке народу в середине августа всегда столько, что не протолкнёшься. Набережная гудела, как улей. Отдыхающие гуляли с детьми, ели мороженое, фотографировались на фоне заката. Мимо тянулись запахи шашлыка, жареного лука, кукурузы и сахарной ваты. Из динамиков разных кафе неслась музыка, перекрывая шум прибоя.

Данила нашёл столик в углу открытой веранды, прямо у обрыва. Море отсюда казалось чёрным, и лишь только у берега светилось зеленоватым от фонарей. Воздух пах морской свежестью, цветами от клумб и сигаретным дымом с соседнего столика.

Они заказали шашлык и салат. Данила взял местное разливное, холодное, в запотевшем бокале. Ольга попросила вишнёвый морс. Принесли быстро. Шашлык оказался довольно приличный, с дымком, на тонком лаваше, с луком и зеленью. Оба ели молча, сосредоточенно, утоляя голод после целого дня на бутербродах.

Данила вертел в пальцах бокал, иногда постукивая ногтем по стеклу. Ольга пила остатки морса через трубочку, глядя куда-то ему через плечо, на чёрную воду. Мимо столика прошла компания подростков, горланя что-то в динамик телефона. На соседней веранде кто-то заказал караоке, и нестройный голос затянул «Владимирский централ», безбожно фальшивя.

— Слушай, Оль, — начал он наконец.

Парень постарался, чтобы голос звучал обычно, по-свойски.

— Представляешь, меня сегодня у вас в палатке тоже на солнце разморило. Знаешь, заглянул в это ваше зеркало, и такой прикол. Показалось, что я скифский воин в степи. Точно крыша едет от духоты.

Он усмехнулся, ожидая, что она тоже усмехнётся. Скажет что-нибудь лёгкое и разумное. Мол, да, жара, пей больше воды, с кем не бывает. Но Ольга не усмехнулась.

Трубочка замерла у её губ. Она медленно опустила стакан на стол. Лёд внутри тихо звякнул. Девушка посмотрела на него, и Данила понял, что сейчас произойдёт что-то, после чего мир уже не вернётся на прежние рельсы.

— Скифский воин, — повторила она тихо.

Голос не дрожал, нет, но в нём появилось натяжение, как в струне, которую тянут, но ещё не отпустили.

— А меч… меч короткий? С рукоятью, обмотанной кожей?

Молодой человек перестал дышать. Вокруг шумела набережная, смеялись люди, орала музыка, кто-то за соседним столом звал официанта, и всё это внезапно отодвинулось, как будто некто выкрутил громкость, оставив только стук крови в ушах.

— Откуда…

Он хотел сказать ровно, но получился хрип.

— Откуда ты знаешь про рукоять? Я же не говорил.

Ольга побледнела. Покраснение на коже от солнца на её лице стало пепельным. Она оглянулась по сторонам, на другие столики, на семью с двумя детьми, которые ели арбуз, роняя красные куски на пластиковую скатерть, на парня в шортах, несущего четыре бокала пива, зажатые в двух руках. Нормальная жизнь. Нормальный вечер. Ничего страшного. Ничего невозможного.

Затем она повернулась обратно к Даниле. Помедлила. Он видел, как девушка принимает решение, как она сглатывает.

— Когда я посмотрела в него сегодня, — проговорила Ольга, и голос у неё стал очень ровным, очень контролируемым, как у человека, который знает, что если отпустит контроль, то заплачет или закричит. — Там было не моё отражение. Там я видела степь. Огонь. Горит трава, целое поле горит, и крики. И мужчина. Он стоит на коленях, я смотрю на него снизу, как будто лежу у него на руках. На нём чешуйчатый доспех, бронзовые пластинки, и он держит меня. А я… я умираю.

Данила сжал бокал так, что пальцы побелели.

— Лицо, — произнёс он, почти не слыша себя. — Ты видела его лицо?

— Да.

— Чьё?

Ольга смотрела на него. Долго. Секунды три, пять, семь.

— Твоё, — ответила она. — Точнее, не совсем. Старше. Обветренный, со шрамом. Но глаза твои. Я поэтому чуть не упала. Не от солнца. Я узнала твои глаза.

Данила отхлебнул пива. Рука чуть дрожала, и он поставил бокал обратно, чтобы она не заметила.

— Дань…

Она назвала его сокращённо, впервые, и это прозвучало так естественно, что оба не обратили внимания.

— А тебе… тебе снилось что-нибудь?

Он помедлил. Можно было соврать. Сказать, что спал как убитый, без сновидений, что ничего необычного. Но он посмотрел на неё и понял, что врать бессмысленно. Она увидит. Она уже видела.

— Снилось, — признался он. — Степь. Ковыль. Лошадь подо мной идёт галопом, и рядом женщина, тоже верхом, с тёмными волосами. Она смеётся и что-то кричит, а я не слышу слов, только вижу, как ветер рвёт ей волосы. И мне хорошо. Просто хорошо. Как никогда в жизни не было.

— Рыжая лошадь? — спросила она. — С белой звездой на лбу?

По спине у Данилы прошёл холод, несмотря на двадцатипятиградусную температуру вечером.

— Нет. Моя была гнедая. А рыжая… рыжая была у неё. У той женщины.

Ольга закрыла глаза, и несколько секунд сидела просто неподвижно.

— Мне снилась рыжая лошадь, — проговорила она, не открывая глаз. — Я гладила ей морду. А рядом стоял мужчина, и я знала, что он мой. Не муж в современном смысле, а что-то другое, глубже. Как часть меня. Я не видела его лица, только руки. Большие, жёсткие, с мозолями. Как у кузнеца или воина. И ещё шрам, вот здесь.

Она провела пальцем по своему левому предплечью, от локтя до запястья. Данила машинально посмотрел на своё левое предплечье. Там ничего не было, никакого шрама, только полоска загара на границе рукава футболки.

— И ещё имена, — добавила Ольга, открыв глаза. — Ты будешь смеяться, но я слышу имена. Как шёпот. Внутри головы. Одно мужское, другое женское. Мужское звучит как «Таргитай». Женское как «Табити».

Данила не засмеялся. Он сидел, чувствуя, как земля медленно и неумолимо уходит из-под ног, хотя он сидел на стуле, на твёрдом бетоне, на набережной курортного города, где поёт караоке и пахнет шашлыком.

— Таргитай, — повторил он. — Я тоже его слышу. С первого дня, с аэропорта. Сначала тихо, еле-еле. Потом громче. А сегодня, когда вы достали скелет…

Он замолчал, подбирая слова.

— Что? Что было, когда достали скелет?

Ольга подалась вперёд, глаза горели.

— Я сидел в машине, и услышал оба голоса. Его и её. Они разговаривали. Он говорил, что вернётся до холодов, что обещает. А она просила не уходить. И потом просто имена, снова и снова, как будто зовут друг друга через степь, когда не видят и не знают, слышат ли.

Девушка молчала долго. Караоке на соседней веранде сменилось на «Ах, какая женщина», и чей-то пьяный голос мычал слова, путая куплеты.

— Табити, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Это имя скифской богини домашнего очага. Греки отождествляли её с Гестией. Его давали девочкам в знатных семьях. А Таргитай, по Геродоту, это первый скиф, прародитель народа. Мифическое имя. Так могли назвать сына вождя. Мальчика, которому предназначали стать воином и правителем.

— Ты сейчас как профессор говоришь, — заметил парень, и в его голосе прозвучало не раздражение, а нечто похожее на усталую нежность.

— Я учёный, — ответила она. — Я привыкла анализировать. Но вот что я не могу проанализировать. Я не могу объяснить, почему я слышу эти имена, почему я вижу эти сны, и почему, когда я сегодня стояла рядом с тем скелетом, я чувствовала, что стою рядом с собственной могилой. Что это мои кости. Что это я лежала там две с половиной тысячи лет, повернув голову к выходу, потому что ждала, что он войдёт. Вернётся. Как обещал.

Голос у неё не дрогнул. Но глаза блестели, и она моргнула, быстро, злясь на себя за эту слабость.

— Дань, я этого не понимаю, — продолжила она, и то, что она снова назвала его сокращённо, звучало как допуск в закрытую зону, как пропуск, выданный без условий. — Я не верю в переселение душ, в реинкарнацию, во всю эту эзотерику. У меня научное мышление, я работаю с фактами, с датами, с типологией керамики и морфологией погребальных конструкций. Но факт в том, что мы оба видим одно и то же. С разных сторон. Он и она. Он с мечом, она у него на руках. И находим мы друг друга через две с половиной тысячи лет, у разрытого кургана, на берегу того же моря. Какова вероятность?

— Нулевая, — ответил Данила.

— Вот именно.

Шум набережной вернулся, навалился, как волна. Музыка, крики, звон посуды. Запах шашлыка и моря. Нормальный мир. Нормальный вечер. Ненормальный разговор.

— Там ещё кое-что, — тихо продолжила Ольга. — Когда я увидела тебя в аэропорту, в Краснодаре, у меня появилось чувство, что я тебя знаю. Не просто видела, а знаю. Хорошо знаю. Давно. Я подумала, может, лицо знакомое, может, встречались где-то. Но мы не встречались. Мы не могли.

Данила открыл глаза.

— У меня то же самое, — признался он. — С аэропорта. Я смотрю на тебя и думаю, что точно тебя знаю. А откуда, не пойму. Всю ночь потом лежал и вспоминал, где мог тебя видеть. Нигде. Ты из Питера, я из Ейска. Нигде мы не пересекались.

Они сидели и смотрели друг на друга. Вокруг веселился народ, жизнерадостный и бестолковый, с запахом дыма, прибоя и пива. Два человека за пластиковым столиком, с недоеденным шашлыком и морсом, в котором растаял лёд. И между ними что-то, чему ни он, ни она не могли дать название. Не влечение, не симпатия, не романтика. Другое. Глубже. Древнее.

Данила отпил пива. Оно нагрелось и отдавало горечью. Он отодвинул бокал.

— Знаешь, что меня больше всего пугает? — спросил он. — Не сами видения. Не шёпот. А то, что мне всё это кажется нормальным. Как будто я всегда это знал, просто забыл, а теперь вспоминаю. Как будто где-то внутри меня живёт этот Таргитай, и ему абсолютно наплевать на мой строительный колледж и мою «Лачетти», и он просто ждал, когда его Табити окажется рядом.

— Мне тоже, — призналась она. — Мне тоже это кажется нормальным. И это самое страшное и чудесное одновременно.

Ольга первая протянула руку через стол. Не осознанно, а так, как протягиваешь руку, чтобы схватиться за перила, когда теряешь равновесие. Пальцы у неё были прохладные от стакана с морсом. Кончики коснулись его ладони, и Данила накрыл её руку своей, не думая, не решая, просто потому что не мог иначе.

— Я знаю, что это звучит как бред, — сказала Ольга. — Я учёный, я рационалист, я пишу диссертацию про погребальные обряды и не верю ни в загробную жизнь, ни в перерождения. Но я не могу это объяснить. Я пыталась. Весь день пыталась. Самовнушение, апофения, тепловой удар. Ничего не подходит. Потому что я видела детали. Конкретные, точные детали, которых не знаю и знать не могу.

— Какие?

— Серьги. На мне… на той женщине… серьги с подвесками в виде соколов. Данила, это типичный скифский мотив, но я это знаю как учёный. А там я знала это как своё. Как вещь, которую мне подарили. Подарил тот мужчина. С твоими глазами.

Данила молчал. Он не знал, что сказать. Он не учёный и не рационалист. Он водитель из Ейска, и единственное объяснение, которое у него имелось, звучало примерно так: бронзовая хреновина двухтысячелетней давности показала им обоим одно и то же, только с разных точек зрения, и это значит… что это значит?

— Знаешь, что самое странное?

Парень говорил, и слова выходили тяжело, нехотя, как ржавые гвозди из доски.

— Я знаю, как называется тот меч. Акинак. Я нигде не читал про это. Не смотрел передач. Не интересовался. Просто знаю. Как своё имя.

Ольга сжала его пальцы.

— Акинак, — повторила она. — Да. Короткий скифский меч.

Они просидели так ещё час. Оба говорили мало. Когда официантка принесла счёт, Данила расплатился, не глядя на цифры. Он отвёл Ольгу к машине, придерживая за локоть, и это движение казалось настолько естественным, настолько привычным, словно он делал это тысячу раз. Она не отстранялась.

У гостиницы девушка вышла из машины, но не ушла сразу. Какое-то время просто стояла, держась за открытую дверь, и смотрела на него. Фонарь над входом освещал половину её лица, а вторая тонула в тени.

— Завтра последний день, — проговорила она. — Мы сворачиваемся и летим обратно. Вечерний рейс.

— Знаю.

— Данила.

— Что?

Она, видимо, хотела что-то сказать, но тряхнула головой.

— Ничего. Спокойной ночи.

Ольга закрыла дверь и ушла.

Парень сидел в машине. Руки на руле. Мотор работал вхолостую, кондиционер дул в лицо прохладным воздухом, пахнущим «Чёрной вишней». На набережной догуливала суббота. По тротуару шли парочки, катились велосипедисты, где-то хохотала компания.

Молодой человек думал не о скифах, не о зеркале и не о прошлых жизнях. Он думал о том, что завтра она улетит в Петербург, а он останется здесь, и расстояние между ними составит две тысячи километров. И что две тысячи километров ничто по сравнению с двумя с половиной тысячами лет.

***

Утром Данила приехал к семи, как обычно. Он не выспался. Ночью снилась степь, но не та, жуткая, с огнём и кровью, а другая. Мирная. Высокая трава, серебристый ковыль до горизонта, небо такое синее, что глазам больно. И женщина рядом, на коне, с тёмными волосами на ветру. Она смеётся, оборачивается к нему и что-то кричит. Он не слышит слов, но знает, что она зовёт его, и скачет следом. Ветер свистит в ушах, конь под ним идёт ровным галопом, и он счастлив. Просто счастлив. Без причины, без условий, без оговорок.

Молодой человек проснулся мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем. Он сел на кровати, посидел, прислушиваясь. Тишина. Ни шёпота, ни голосов, ни гортанных чужих имён. Только тиканье часов и далёкий крик петуха.

Парень прочапал на кухню, где выпил стакан воды из-под крана, тёплой, со вкусом хлорки. Посмотрел на часы: пять тридцать. За окном серело, петухи продолжали орать где-то в частном секторе. Обычное ейское утро.

Шёпот исчез. Данила прислушался к себе, как прислушиваются к больному зубу, который внезапно перестал ныть. Вспышек не было. Никаких лошадей, никаких костров, никакого купания в мутной морской воде. Голова была ясной, пустой, отдохнувшей.

Но кое-что осталось. Один голос, женский, тихий. Он звучал не словами, а скорее ощущением, тёплым присутствием в глубине груди. И когда Данила закрыл глаза, он различил фразу, не услышал, а именно различил, почувствовал, как чувствуют текстуру ткани кончиками пальцев.

«Таргитай, ты обещал. Ты сказал, что не оставишь. Что мы всегда вместе».

И он ответил. Не вслух, не шёпотом, а так же, изнутри, из того места, где жил Таргитай.

«Я не оставлю. Я здесь. Я вернулся».

Голос вздохнул, благодарно, устало, облегчённо, и растворился. Осталось только тепло, разлитое в груди, похожее на глоток горячего чая в холодный день.

Данила открыл глаза, посмотрел в потолок. Полоски раннего света уже ползли по стене. Где-то за окном проехал мусоровоз, лязгнув контейнером. Начинался новый день.

Археологи загружались быстро и деловито. Сегодня план был простой. Доехать до места, законсервировать раскоп, упаковать оставшиеся находки, сдать охрану казакам и местному музею. Вечером рейс из Краснодара.

Ольга села на заднее сиденье. Не впереди, как два предыдущих дня. Данила заметил и ничего не сказал. Но когда она устроилась, их глаза снова встретились в зеркале заднего вида. И в этот раз ни он, ни она не отвели взгляд. Девушка чуть улыбнулась, одними уголками губ, и Данила улыбнулся в ответ, и в этом коротком обмене не было ни неловкости, ни напряжения, только спокойная, устоявшаяся теплота, как у людей, которые всё уже друг другу сказали и могут молчать, не тяготясь тишиной.

Мельников занял переднее место, разложив на коленях бумаги, которые нужно было подписать при передаче. Вадим и Лёша утрамбовались сзади, зажав Ольгу между собой.

Всю дорогу до Должанской Данила смотрел на шоссе и ни разу не взглянул в зеркало заднего вида. Ольга тоже молчала. Мельников разговаривал по телефону с краснодарским музеем, обсуждая условия хранения и реставрации. Лёша дремал. Вадим жевал яблоко.

По приезду на месте закипела работа. Данила помогал таскать ящики, сворачивать навес, складывать тахеометр. Руками он привык работать с детства, и от физической нагрузки стало легче, мысли отступили, тело делало своё дело. Носил, грузил, стягивал ремни, укладывал в багажник, переупаковывал, чтобы всё влезло.

Контейнер с находками Мельников держал при себе. Зеркало лежало внутри, запечатанное в двойной пакет. Данила старался не думать о нём.

Ольга работала рядом, деловито и собранно. Они почти не разговаривали, но несколько раз их взгляды встречались. Коротко, на долю секунды, как искры при ударе кремня о кресало. Девушка отводила глаза первой, но каждый раз с усилием, словно отрывала что-то приклеенное.

К полудню закончили. Мельников подписал акт передачи с представителем районного музея, женщиной в льняном платье, которая приехала на пыльной «Ниве». Казаки получили инструкции продолжать охрану до прибытия постоянной экспедиции.

— Всё, — объявил Мельников, оглядывая бывший лагерь. — Грузимся и едем. Данила, нам нужно быть в аэропорту к шести. Успеем?

— Если выедем сейчас, то да.

Молодой человек вёл машину и молчал. Профессор на переднем сиденье перебирал документы, бормоча что-то про сопроводительные описи. Вадим и Лёша обсуждали, где в Пулково лучше брать такси. Ольга молчала.

За Каневской Данила остановился на заправке. Вышел, вставил пистолет в горловину, а потом стоял и смотрел, как бегут цифры на колонке. Бензин, как обычно, подорожал. Литр девяносто пятого стоил столько, что хотелось материться. Он заправил полный бак, расплатился и зашёл внутрь за водой.

Когда вернулся, Ольга стояла у машины, разминая ноги.

— Данила, — позвала она тихо, чтобы не услышали из салона.

Он обернулся.

— Знаешь, я всю ночь не спала, — сказала она.

И это было видно, так как под глазами у неё залегли тени, и кожа казалась бледноватой, несмотря на всё ещё не сошедшую красноту и обгоревший нос.

— Думала. Перебирала варианты. Массовая галлюцинация, индуцированный психоз, внушаемость. Ничего не подходит. Мы не могли видеть одно и то же, если это просто глюк от жары. Понимаешь?

— Понимаю.

— А ещё я думала о том, что сегодня буду в Питере, а ты здесь. И мне от этого так…

Она не закончила, сжала губы.

— Неважно.

— Нет, важно, — возразил парень.

Ветер с поля нёс запах скошенной пшеницы и бензиновые пары от колонки. Мимо проехала фура, обдав их горячим воздухом и гулом дизеля. Ольга прищурилась от пыли и отвернулась. Потом всё-таки проговорила, тихо, глядя в сторону поля:

— Сегодня ночью голосов не было. У тебя тоже?

— Тоже, — кивнул Данила. — Почти. Остался только один. Женский. Она… она спрашивала, не оставлю ли я её.

— И что ты ответил?

— Я ответил, что нет.

Ольга посмотрела на него. В глазах у неё стояла такая ясность, такая безоговорочная вера, что Даниле стало одновременно легко и страшно. Легко, потому что она понимала. Страшно, потому что он не знал, что с этим пониманием делать.

— Я тоже слышала, — медленно кивнула она. — Мужской голос. Он сказал: «Я вернулся». И всё. Больше ничего. Просто «я вернулся». И мне стало так тепло, Дань. Так спокойно. Как будто всё наконец встало на свои места.

И тогда пришло. Не видение, не картинка, а знание. Такое же чёткое и ясное, как знание собственного имени. Он похоронил её. На том берегу, на высоком обрыве над водой, чтобы ей было видно море. Положил рядом зеркало, бронзовые бляшки и синюю бусину, привезённую издалека, из тёплой страны, где говорили на чужом языке. Потом засыпал курган. Стоял на вершине и обещал, что вернётся до первых заморозков.

Не вернулся. Ушёл в поход, на север, через степи, через реки, и не вернулся. Две с половиной тысячи лет.

Данила моргнул. Заправочная станция, запах бензина, гул трассы. Ольга стояла перед ним и ждала.

— Эй, вы там ещё долго будете стоять? — послышался нетерпеливый голос Мельникова.

Оба вздрогнули.

— Садись в машину, — произнёс парень хрипло, слишком поспешно. — Поехали.

Она села. Он тоже. Молодой человек тронулся с места, влился в поток.

До Краснодара оставалось не так уж и много. Данила вёл машину и думал. Не о прошлом, не о скифах, не о зеркале, а о будущем. Вскоре он остановится у терминала, выгрузит чемоданы и ящики, пожмёт руку профессору, кивнёт Вадиму и Лёше. И Ольга уйдёт за стеклянные двери, и он увидит, как её светлый хвост мелькнёт в толпе и исчезнет. И всё. И снова две тысячи километров. Только теперь не лет, а километров, но какая, к чёрту, разница.

Он покосился в зеркало заднего вида. Ольга сидела, откинув голову на подголовник, глаза закрыты. Но она не спала. Пальцы на коленях мелко двигались, перебирали ткань штанов.

Краснодар подступил пробками, светофорами, гулом большого города. Данила маневрировал в потоке, обгонял, перестраивался. Аэропорт приближался. Указатели, развязки, полоса для подъезда к терминалу. Всё.

Он остановился у входа, вышел, открыл багажник. Стал выгружать. Чемодан Вадима, чемодан Лёши, баул с инструментами, кофр с оптикой. Мельников подошёл, протянул руку.

— Данила, спасибо. Серьёзно, без вас мы бы там загнулись. Если будет следующий сезон, а он будет, я вас снова попрошу.

— Обращайтесь, Игорь Петрович.

Мельников кивнул, подхватил кофр и зашагал к дверям. Вадим и Лёша, нагруженные, как верблюды, потянулись следом. Лёша обернулся, махнул рукой, мол, давай, не скучай.

Данила достал из багажника последний чемодан. Олин. Небольшой, потёртый, с наклейкой какого-то питерского музея. Он поставил его на тротуар.

Девушка стояла рядом. Парень выпрямился и посмотрел на неё. Она смотрела на стеклянные двери терминала, за которыми исчезала спина Мельникова. Потом перевела взгляд на Данилу. Потом снова на двери.

Молодой человек молчал. Он не собирался её уговаривать, останавливать, хватать за руки и истерить. Это её решение. Её жизнь. Диссертация, Петербург, университет, научная карьера. А тут что? Ейск, маленький город у тёплого мелкого моря, парень с «Лачетти», без высшего образования, без перспектив. Глупо.

Ольга сделала шаг к двери. Потом остановилась. Повернулась.

— Подожди, — бросила она Даниле и быстро пошла к терминалу.

Она догнала Мельникова уже у стойки регистрации. Данила видел через стекло, как она что-то говорит профессору, как тот хмурится, качает головой, отвечает. Ольга настаивает. Мельников разводит руками, потом машет ладонью, сдаваясь. Ольга кивает, разворачивается и почти бежит обратно.

Данила стоял у машины, привалившись к крылу, вертя пачку сигарет.

Девушка вышла из терминала, подошла к нему. Спокойная. Решительная. Никаких слёз, никакой дрожи в голосе.

— Игорь Петрович летит без меня, — объявила она. — Я написала заявление на отпуск. Неделю. Побуду у моря.

Глупо. Нерационально. Необъяснимо. Все те слова, которыми Ольга сама описала бы подобный поступок, если бы услышала о нём от кого-то другого. Аспирантка бросает рейс ради водителя, которого знает три дня. Бульварный роман, мыльная опера, дешёвая мелодрама. Никакой науки, никакой логики, никакого смысла.

Только вот смысл был. Глубокий, древний, не поддающийся типологии и классификации. Смысл, который лежал в камере из известняковых плит, повернув голову к выходу, две с половиной тысячи лет.

Данила поднял чемодан, уложил в багажник, закрыл крышку. Посмотрел на Ольгу. Она стояла, чуть щурясь от солнца, и ждала.

— Поехали, — произнёс он.

— Поехали.

Она села. Данила обошёл машину, сел за руль, завёл мотор. Кондиционер привычно зашипел, «Чёрная вишня» качнулась на зеркале заднего вида. Он посмотрел в зеркало, и на мгновение замер.

Там больше не было стеклянных дверей терминала, не было толпы с чемоданами, не было асфальта и оранжевых фонарей. Там сейчас простиралась степь. Бесконечная, залитая солнцем, с высокой травой, что серебрилась на ветру волнами до самого горизонта. И двое всадников скакали по ней, бок о бок, так близко, что почти касались друг друга.

Мужчина, он. Без доспехов, в простой рубахе, распахнутой на груди, с тёмными волосами, которые трепал ветер. Он смеялся, запрокинув голову, и что-то кричал, перекрикивая топот копыт. Рядом с ним на рыжей лошади с белой звездой на лбу, скакала женщина. Длинные тёмные волосы развевались позади, и она тоже счастливо смеялась.

Они скакали куда-то, не оглядываясь, в ту сторону, где небо сходилось с землёй, и между ними не было ни двух с половиной тысяч лет, ни курганов, ни обрывов, ни смерти. Только ветер, только копыта, только смех.

Данила моргнул. Степь растаяла. В зеркале снова отражались стеклянные двери терминала, толпа с чемоданами, оранжевые фонари. Просто зеркало. Но на губах у него застыла улыбка.

Парень включил передачу и выехал на трассу, в сторону Ейска. Солнце стояло ещё высоко, до заката далеко. По обочинам тянулись подсолнечные поля, опустившие тяжёлые головы, пыльные лесополосы, придорожные развалы с арбузами. Всё то же самое, что три дня назад, когда он ехал сюда забирать четверых незнакомых людей из Петербурга.

Только теперь одна из них сидела рядом. И расстояние между ними, которое измерялось тысячелетиями, сжалось до ширины подлокотника между сиденьями.

Ольга, не открывая глаз, протянула руку и положила ему на колено, ладонью вверх. Данила, не отрывая взгляда от дороги, накрыл её ладонь своей. Пальцы переплелись, привычно, без неловкости, как у людей, которые делали это много раз. В первый раз и в тысячный, одновременно.

Солнце садилось за лесополосой, последние лучи пробивались сквозь листву тополей и ложились на лобовое стекло полосами тёплого света. Впереди ждал Ейск, маленький, пыльный, пропахший морем, с Каменкой, с парком Поддубного, с тётками, торгующими варёной кукурузой на пляже. Обычный южный город, в который стоило вернуться.

И где-то там, на обрыве над заливом, пустой курган остывал в сумерках, открытый ветру и звёздам. Кости увезли, бронзу увезли, синюю бусину увезли. Остались только стены из плоских плит, и тишина, и запах глины, и, может быть, последний, затихающий шёпот, который слышала только степь.

«Я вернулся, Табити. Как и обещал».