Призраки в письменах

#легенда 

В эпоху Хэйан, когда столица еще называлась Хэйан-кё, а лунный свет считался единственным достойным свидетелем человеческих слабостей, каких только чудищ и созданий не пряталось, среди обличья людей да предметов, но, пожалуй, они были самыми невероятными из них. Тогда, как говаривали еще наши бабушки под засыпающий шелест сакуры, в северном квартале жила удивительной кротости и красоты девушка, чистых японских и аристократичных кровей, древнего знатного самурайского имени дочь, госпожа Юмеко. Пагоды ее замка были прочнее многих клятв, но золото семьи давно обратилось в пепел тщеславия. От нужды, постепенно все немногочисленные родичи ее покинули, ради поисков неразорившихся знаменитых супругов или друзей, только несколько старых слуг остались (да и те - жили по привычке, своей отстраненной службой, да молчаливыми беседами с ветром в саду камней), и сама Юмеко с ее молодым телохранителем по имени Каору.
Но юная госпожа, казалось, вовсе не горевала, ведь, чтя традиции своей страны, избрала честный и достойный способ заработка - вырезая из шелка прекрасные веера с зонтиками, с журавлями и красным закатом, передавая их на продажу. Каждый Новый год она передавала большую часть доходов монастырю или приюту. Да и приблудившиеся лисята были в ее руках ласковыми щенятами, девушка их укрывала от браконьеров.
Но, как ни грустно, даже о такой благочестивой девушке шептались, ставя в упрек или насмешку все ее невинные странности - имела она слабость к трем вещам: сочинительству, белому цвету и пышной старомодной прическе. Она никогда не покидала пределов усадьбы. На людях — она всегда появлялась в глухом белом шелковом косодэ без единого узора. По кому так долго носила траур Юмеко, не знавшая потерь ни отца, ни мужа с братом? - Загадка! Черные длинные волосы были так безупречно всегда уложены в сложнейшую конструкцию суберагину, что все думали на парик. Никто и никогда не видел, как рассыпаются пряди по плечам прелестницы, даже при купании или во сне!
Чудные или жуткие, лиричные или задумчивые, были они ключом к мирам, что разворачивались в танка и романах такой пронзительной красоты, что столичные антологии вырывали их друг у друга из рук. Издатели платили золотом, знатные дамы копировали стихи на свитки для стен своих спален, но никто не знал лица автора. 
Каору приставили к ней незадолго до оскуднения средств и голосов семьи. Он подавал тушечницу, затачивал кисти из волчьего волоса и выносил корзины с исписанной бумагой молча, никогда стараясь не подсматривать даже наброска. Сначала он изнывал от странной ревности наблюдателя-юноши, что на расстоянии вынужден был делить тихий изгиб ее шеи над воротником с ослепительными мужами, оживающими на страницах ее придумок и совершавшими безупречные подвиги чести и любви для нее (через подобранные иные имена :) ). Но однажды он не стерпел и, собирая рассыпавшиеся листы черновика, прочел строку: «Туман опять стережет влюбленной паутиной, беспечно играющую лучами на ее струнах, луну». Его сердце пропустило удар. С тех пор он влюбился не в просто в женщину под белым шелком, а и в ее письмена. Он воровал отвергнутые черновики, прятал их за пазухой и перечитывал в холодной каморке для слуг, дрожа от восторга перед тем, как тоненькие бледные ее пальчики препарировали каждый иероглиф журчания ручья или слезы соловья. Он понимал: между ним и ею стоит не только сословная пропасть, но и сама непостижимость. - она смотрела только внутрь тайн миров мечты и воспоминания (сквозь себя).
Чтобы быть ближе к ней, Каору начал писать сам, как бы нечаянно оставляя листы. Не имея таланта сплетать метафоры, он решил подарить ей через литературу единственное, что у него было — душу. Он создавал повести о молодом ронине по имени Рэндзи, который скитается по провинциям эпохи Сэнгоку. Каору вложил в этого героя всю свою невысказанную страсть и физическую боль. Рэндзи получился живым настолько, что пугался собственного отражения в лужах. Юмеко, чистосердечно подписывая "анонимом", эти истории сохраняла и передавала миру
Они имели оглушительный успех. Читатели, осыпая дождем наград пороги ее замка, требовали больше, разных сюжетов, их продолжений, предысторий, уточнений - они хотели видеть Рэндзи везде и во всем: в осадах замков, в чайных домах Киото, в лесу колдунов. Бедный Каору, думая, что девушка (его мечты и хозяйка в одном лице) просто ценит его труд, потому поддерживает, и потому неутомимо, с взволнованной радостью, все старался описать каждый оттенок желаемого, но и чувствуя, как история, вынужденная лететь на приделанных крыльях, пусть и роскошных перьев, становится ускользающей навязчивой ленточкой без конца - волочится, а не дается вся, высасывает его силы. Каждое утро он словно становился чуть прозрачнее, чуть тише. К концу третьего года он будто едва ль не превратился в «куклу, что вырезали письмена» — тело, которое могло переставлять ноги, кивать на приказы и бдить за своим долгом, держать палочки для еды, но чья внутренняя сущность полностью переселилась на страницы рукописей. 
Там разворачивалась трагедия. Писательница внутри романа — юная принцесса, которой служил Рэндзи — внезапно поняла, что не может жить без своего меченосца. Приключения начали иссякать, жанры (от квайдана с жуткими демонами ледяных подземелий до дневников эротических сновидений) становились уже какими-то невдохновленными (со стороны), отчего - сухими и скорыми на язык, и, как следствие, приносили все меньше оваций и денег читающей публике. А юный ронин ощутил вдруг с этим такую убийственную пустоту, что решился на дерзость. Он признался хозяйке в чувствах самым... Осязаемым и жарким способом. Сцена близости... литературного героя с писательницей, породившего его, была самым странным, скандальным, самым ярким и прописанным, почти физически реальным, желанным и самым продаваемым эпизодом во всем существовании Рэндзи и литературы вообще: описание того, как суровый воин долго и томно чуть касается губами обнаженного края ключицы девушки, управляя ее рассудком и этим двигая ее рукой с письменами (что и фиксировали этот акт), как капли чернил впиваются в ее бедро в богатом красном кимоно, расшитом серебрянной вязью, в форме глаза ронина,.. Публика взревела от восторга от затаенной в этой сценке откровенности (во всех смыслах). А затем, оробев от случившегося и не в силах спрятаться от воспоминания об этом, за новыми байками пьяных ниндзя в отставке при встрече Рэндзи с ними, писательница-персонаж прописала своему герою... смерть от неотвязности этого постыдного невозможного желания. На страницах пролилось сакэ, блеснуло лезвие, и Рэндзи совершил харакири, оставив на стихотворение об осеннем дожде, вытирающем его слезу о принцессе. 
— Как б ни было грустно мотыльку первого снега укрывать потом осознание произошедшего крылом, — вывела она последним усилием пера. — Любовь ронина заканчивается сталью. 
И, как-то раз, и... Юмеко купила именно ту книгу с шокирующими проникновенностями, что автора, что героя, случайно, привлеченная скандальной славой. Она начала читать, ожидая найти ширпотребские вирши для скучающих домохозяек-простолюдинок. Но чем дальше она продвигалась по сюжету, тем сильнее менялось ее дыхание. Она узнала руку. Узнала ритм падений, синтаксис отчаяния. Она поняла, что герой любит своего создателя, а через этот твист... И тогда ее истонченная, стеснительная муза, привыкшая питаться лишь вызовом самой себе, впервые испытала трепет от силы слова и вложенного в него чувства. Какая изысканная, хоть и противоестественная форма обожания! И... Содрогнулась - Использовать живого человека как чернила, украсть своим воображением то, что тебе никогда не может принадлежать, ради своей славы, а затем прикрыться смертью, просто потому, что не смог справиться с преступным влечением?! Неслыханая дерзость, воспевай ее потом хоть потомки до нескончания веков! 
Под Новый год, когда снег лег на крыши Хэйан-кё тяжелой влажной периной, все обдумав, девушка решила написать ответ тайному писателю. Историю-противовес. Повесть о духе ронина, который после смерти тоскует... Не по, убившей его, писательнице, а по тому, каким он был до того момента, когда дерзновенно решил приподнять занавес слов своей судьбы, чтоб быть ближе к ней; по тому, сколько приключений и подвигов он обесценил и перевернул с ног на голову, сделав их далекими и будто чужими своими поступками. Все бродит по дорогам Явы, пытаясь собрать его душу обратно из лепестков крови. Она назвала это "Кайданом героя, заточенного в свою историю".
Она трудилась всю ночь. Фонарь-чочин почти догорел, фитиль плавился в собственном масле. За окном кричали первые петухи наступающего года. Юмеко поспешно поправила тяжелый парик, кутаясь плотнее в белый шелк — пальцы замерзли, и жест вышел нервным, суетливым. Ей казалось, что за плечом кто-то дышит.
Внезапно тушечница опустела. Новая строка появилась на чистом листе дорогой бумаги сама собой. Чернила были густыми, темно-багровыми, словно впитавшими человеческое тепло. Почерк принадлежал не изящной руке аристократки, а твердой, уставшей руке мужчины.
«Ты носишь белое не по мне? Не по нам?» — гласила надпись. И ниже, тяжелым, рваным выдохом: — "Печально".
Юмеко замерла. Ее кисть зависла над бумагой. Она медленно обернулась. Никого. Только тени от сквозняка колышут бамбуковые шторы.
С тех пор каждую ночь самопишущийся рассказ возвращался с новыми деталями. Багровые строки заполняли свитки, которые она даже не разматывала. Призрак невидимого ронина вел с ней диалог через текст. Он упрекал ее в холодности, спрашивал, почему она скрывает волосы под пышной укладкой, зачем запирает себя в цвете погребальных одежд. Он описывал свои страдания в загробном мире, где нет ничего, кроме бесконечного ожидания новой главы.
Девушка пыталась сопротивляться. Она сжигала свитки в жаровне, но пепел складывался на полу в новые иероглифы. Она приказывала Каору покупать бумагу другого сорта, но дух презирал материал и писал прямо на лакированном дереве раздвижных дверей. Текст душил ее. Он вторгался в ее собственные поэмы, превращая тихую грусть по луне в истеричный, требовательный крик любовника.
Однажды ночью, когда лето заливалось шопотанием пляшущих редких облачками, Юмеко сломалась. Страх перед призраком героя уступил место яростному любопытству о творце. Она взяла самую тонкую кисть, обмакнула ее в свежую тушь и написала признание поверх очередного багрового вопроса:
«Я ношу белое, скорее, по тому, как принцесса больше не держать нить твоих странствований. Это мне шепнул мой рот на затылке».
Кисть дрогнула. Девушка отложила ее и подняла руки к затылку, к основанию тяжелого парика. Там, под многослойным каркасом из волос, дерева и проволоки, куда веками не проникал воздух, действительно скрывалось оно. Второй рот. Уродливая деталь ее рождения, которую семья выкупила у молчания монахов ценой золота и обещания им белого траура дочери как залога. Маленькая, плотно сомкнутая прорезь на бледной коже. Он никогда не говорил голосом, не просил пищи. Но сейчас, под воздействием написанного, кожа натянулась, и рот болезненно приоткрылся, втягивая холодный ночной воздух.
Дух на страницах замер. Багровые чернила перестали сочиться. Наступила абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание масла в лампе.
Юмико долго сидела неподвижно, глядя на свой раскрытый секрет. Она ожидала ужаса, смеха или нового витка речей ронина. Но страница оставалась пустой. 
Молодая госпожа посмотрела на свои белые рукава, на черный столбик засохшей туши, на скрытый затылок, Каору, как ей показалось, забеспокоенно шевельнулся в кратком тревожном сне. Неужели она угадала тогда и то - он, через Рэндзи пытался сказать ей о своей безнадежной любви, а убил героя, чтоб защитить от ее пыла ее честь "писательницы"?.. Рот на ее шее снова закрылся, успокоившись от осознания этого. Девушка перевела взгляд на стопку чистых листов слева. Справа лежал законченный кайдан о страдающем ронине. 
Призрак больше не писал. Он прочитал правду. И теперь губы мертвеца на бумаге зашиты самой сутью вещей: нельзя грустить по тому, кто управляет твоим существованием. Романтик умирает там, где начинается выкапывание старых марионеток ради проформы. 
Юмеко задумчиво смотрела в ровные ряды своих прошлых сочинений, разложенных на татами. Она искала ответ в старых строфах, но находила лишь безупречную форму. Та девушка, что писала о влюбленности тумана в луну, умерла вместе с признанием о лишнем рте. Теперь она знала вкус страха, стыда и власти над чужой душой. Она понимала чувства телохранителя, укравшего ее черновики, настоящего автора романа о чудном юноше, неосознавшего границы своей потерянности... в самом себе. 
Но готовых слов... Так и не было. Что страшнее этого? Разве что вечно носить маску белого цвета и идеального парика, питаясь красотой собственного мифа, а потом снять их и стать обычным человеком с физическим изъяном, навсегда потеряв право на элегическую отстраненность? Или нечто еще? Когда утерян след — той, прежней, недосягаемой музы?
За стенами усадьбы пел первый хор монахинь, встречающих рассвет Нового года. Чадящий фонарь вспыхнул в последний раз и погас, погрузив комнату в серый полумрак зимнего утра. Бумага терпеливо ждала первого мазка, но кисть госпожи Юмеко осталась лежать на подставке. Снежный свет заливал белый шелк ее кимоно, делая фигуру почти прозрачной, готовой вот-вот раствориться в письменах, сотканных из призраков.