Майская история или День Победы

Погодка этой весной мало сказать не ласковая. И пофиг мне, что на литературных курсах настоятельно не рекомендуют начинать рассказ с рассуждений о погоде. Моветон это дескать.
Когда я в деталях разберусь, что есть тот самый моветон  может тоже решу, что вначале рассказа не место метеосводке. Пока же начну с того, что погода действительно хреновая.
Мой любимый апрель моя любимая жена нынче иначе, как "дубабрь" не называет. Завтра 9е мая. День победы. Святой для меня и большинства моих близких праздник. И единственный, кстати, который празднуют всем миром и всем клиром. Церковь наша День Победы над фашизмом тоже внесла в список торжеств.

Впрочем, по мне, так победили все тогда и верующие и неверующие, чтобы мы жили. Было , правда, одно время поветрие у "рукопожатных"  белорубашечников наш великий праздник "победобесием"  обзывать. Но, вроде, и они прочухались. Так что праздник истинно всенародный. Тем более мы опять воюем, и, не дай Боже, опять на пороге больших событий.  Мы, помолясь, решили выбраться поближе к теплу. Поэтому,  сегодня, 8го мая вместе с друзьями направляемся в очередной раз на Донбасс, поближе к гуще событий, так сказать. И в очередной раз перед днём Победы обуял меня зуд рассказать одну быль из собственной биографии. Зачем? А и не знаю, но только история развивается по спирали и что-то связывающее нас нынешних с той давней реальностью в моей неуёмной башке проклёвывается. В общем, вот она эта правдивейшая быль.
Четверть века назад  было. Вызвал меня к себе шеф, то есть заведующий отделением сосудистой хирургии, на базе которого я только что кончил ординатуру и ласково молвил, -
Вот вас у нас двое, ты и Григорий. Давно у нас на кафедре и в отделении таких толковых молодых людей не было. Главный врач решила, что берём вас обоих на работу, ставки под вас выделила. В общем, радуйся, будешь теперь в элите хирургии.
Надо сказать, что тогда попасть в хирургию был крайне сложно, а уж в сосудистую тем более. Когда в конце 90х впервые выдали сертификаты, выяснилось, что нас на всю область всего 12 человек, прям как апостолов.

Кстати, кандидатские и докторские степени  тоже просто так не раздавали. Хотя кумовство и там уже тогда было, но в варианте лайт. Неофициальные же межличностные связи вечны, как сама страна...
Одним словом, плюс-минус все было по-настоящему.

В настоящее время число "ангело-хирургов" в области нашей, как и положено приблизилось к семидесяти. "Ангело-хирургом" много лет назад меня назвала одна возрастная пациентка. Выглядело это следующим образом. Пожилая жительница пригорода в платочке после аккуратного поскребывания в дверь , заменившего стук, также аккуратно привстала на пороге кабинета, бросила на меня лукавый взгляд из-под платка и молвила,
-Милай, это ты чтоль за ангело-хирурга принимаешь?
Я не сразу понял о чём она. Но потом сообразил. Видать хирург, направивший пациентку к нам, был, во-первых, образован и желал это показать, во-вторых, был ленив - писать сосудистый хирург длинно и он использовал латинский, в точнее древнегреческий термин ангиохирург. Бабушка, понятно, ни латыни, ни греческого не знала. Очки забыла дома, поэтому направления не читала. А на слух услышала то, что и произнесла. Так в начале нулевых мы и стали "ангело-хирургами".
Шеф немного смущённо, немного нагловато (оказывается такие эмоции могут смешиваться) молвил.
- В общем, это... место рабочее в отделении одно, а одно в поликлинике, на городском приеме. Так вот (смущение шефа уходило, наглость возрастала, голос окреп) ты это ... давай в поликлинику, а Григория, как старшего, он же тебя на полгода старше, верно?,  мы возьмём в отделение. Собственно, чего бы я хотел. Спасибо, что взяли. Единственное, что я себе выторговал - право после приема вести нескольких больных и иногда ходить в операционную. Как я тогда прожил эти два года, до сих пор сам не понимаю. Нормы приема тогда никакие не соблюдались, хотя и существовали. Я должен был принять всех, кто прийдёт. Иногда это были пять человек, а иногда сорок. Причем, чаще гораздо страждущих было больше тридцати. Если сорок человек поделить на часы приема, то получится совсем мало времени на одного, тем более, что сосудистых больных надо раздевать, чтобы посмотреть пульсацию артерий на ногах и всякие другие вещи. А ещё их надо было внимательно выслушать, в смысле собрать анамнез. И стремительно поставить диагноз. 

После десятого пациента моя голова начинала гудеть как колокол, мысли путались. Но прием я всегда доводил до конца. После чего бежал в отделение. Вел я там одну палату на пять человек и коридор. Причем, в коридор (там были временные две-три койки) поступал больной, я его записывал, разбирался, назначал обследование и лечение, а через пару дней  пациента переводили в палату к солидному доктору, а его место занимал другой новичок. И только во второй половине дня я мог оказаться в операционной, куда меня брали ассистировать старшие коллеги, а иногда давали и самостоятельно оперировать. Сестры операционные на меня шипели, поскольку им уже хотелось домой, в тут какой-то молодой, да ещё не являющийся штатной единицей отделения "ковыряется" в операционной позже всех.

То ли дело нормальный врач, с утра пораньше, обладающий двадцатилетним опытом, быстро и "шустро". Вот это сестры любили. Их, конечно можно понять, потому я терпел, поскольку после работы в районе много чего умел, но если бы совсем перестал оперировать  навыки приобретенные быстро бы утратил. Даже позднее, когда я и мои коллеги (уже с опытом) выходили из длинного отпуска всё равно пара дней уходила на адаптацию в операционной. Хотя, встречал я и тех лихих хирургов, которые утверждали, что они раз  уж о6учились, то теперь одной левой. И никогда у них никаких осложнений не бывает. Всегда я им завидовал. Люди с характером. А осложнения, которые у них все же бывали, безропотно потом долечивал я.
Вечером после основной я ехал в лабораторию, где занимался до ночи с кровью пациентов, пытаясь сделать научную работу. 

В общем, два года очень насыщенной жизни. И наблюдение за разными типажами пациентов. Благо, недостатка в объектах наблюдения не было.
Как уже я говорил, было это аккурат четверть века назад, в может и чуть более. Накануне очередного юбилея Великой победы на прием ко мне пришло много ветеранов той страшной войны. Ветераны были уже сильно не молоды, далеко за семьдесят, но они были ЖИВЫ и ещё вполне себе крепки и телом и разумом. В кабинет зашёл невысокий седой сухощавый мужчина с узким разрезом глаз, но при этом светло- голубой радужкой, которая практически сияла, а посередине находился широкий и черный зрачок. При этом выражение этих глаз было абсолютно растерянное. Я заглянул в амбулаторную карту, прочитал татарскую фамилию и имя, рядом с которыми было размашисто красной ручкой написано - ветеран ВОВ. Следом за ним в кабинет заглянула такая же сухонькая седовласая женщина с такими же голубыми глазами, но со славянскими чертами лица и сконцентрированным взглядом, без малейших признаков утраты контроля над ситуацией
- Можно я как сопровождающая, муж это мой. Я лучше него всё расскажу.

Ох, уж мне эти русские жёны. Всё то они норовят порулить процессом, а потом жалуются, что мужики не умеют принимать решения. Да как их принимать, если вы сами всё за мужчин решаете? Как? Правда, говорят до революции в России было по-другому, да кто же это нынче проверит. Пара, что сидела у меня в кабинете, была продуктом советской эпохи абсолютно.

- Хорошо пусть расскажет сначала он, в потом Вы. Только коротко и по делу. Очередь видели какая?

- Давай рассказывай быстро. Старушка слегка толкнула мужа локтем. Он растерялся окончательно.
- А то давайте я , я уж про него всё знаю, больше шестьдесят лет вместе. Аккурат в сорок первом поженились, а потом его на фронт забрали. Я его ждала четыре года. А потом дети пошли....
Я понял, что мы сейчас утонем в разговоре и очередь будет только возрастать. Тем не менее, поскольку не каждый день можешь встретить  людей, проживших вместе шестьдесят лет, переживших войну и разлуку я не мог не спросить.
- А на каком же фронте Вы воевали, в главное в каких войсках?
- Фронты разные были. И на Ленинградском, и на Первом Белорусском, и ещё во всякие места посылали. А воевал в пехоте.
- А в каком звании?
- До сорок третьего года рядовым, а уж потом до конца войны сержантом.
- То есть Вы всю войну в пехоте рядовым прошли?
- Так с сорок третьего же сержантом.
Я смотрел на этого растерянного человека в мятом пиджаке, с сеткой в руках и с седой щетиной, как на восьмое чудо света.
-  Там же почти никто до конца войны не доживал.
- Это да, из роты может только два-три человека до конца-то дошли . А меня то и ранили только дважды. Наверное, вон она ждала, так надо было вернуться. И он покосился на жену.
- А где Вы войну закончили?
- Так в Берлине.
Чувство, с которым я смотрел на эту пару не подлежит вербализации, простите уж мне этот выпендрёж, но по-другому не скажешь. Впрочем, есть прекрасное выражение из наших народных сказок: "Ни в сказке сказать, ни пером описать".
Время поджимало и дальше мы стали смотреть товарища гвардии сержанта. Там не оказалось ничего экстраординарного, да и слава Богу. Я мыл руки, диктовал назначения медсестре. Старушка помогала мужу одеться. Я подписал заключение и крикнул в коридор: "Следующий!"
Парочка замешкалась на выходе из кабинета. На встречу им шагнул уверенным шагом из ровесник, с четким и пронизывающим насквозь взглядом. Тоже седой, но высокий и статный, гладко выбритый и благоухающий дорогим парфюмом.
На отлаженном кителе висела разноцветная стена орденских планок.
Видимо, когда-то этот человек был вполне себе начальником, может не самым крупным (судя по ряду не ускользнувших  от меня деталей), но и не местечковым, такой хозяин средней руки.
Столкнулись они в дверях. И вновь прибывший сразу стал отчитывать нашего татарина.
- Ты солдат  что-ли?
- Да - и дед ответил ему снизу вверх долгим и тоскливым взглядом.
- Воевал в войну то?
- Да
- Так что ж ты солдат звание солдатское позоришь? Что это у тебя пиджак мятый, штаны не подтянуты как следует, выбрит плохо, да и походка как у пьяного. А? Глянь вон хоть на меня. По мне так сразу видно, что военный человек.
Дед-солдат продолжал тоскливо смотреть на деда-командира. Слов больше он не произносил.
Старушка-жена засуетилась и аккуратно вытолкали мужа в коридор.

Я сказал "начальнику"
- Зря Вы так, человек всю войну прошел от начала и до конца. С сорок первого по сорок пятый. Ветеран он заслуженный.
- Ну, так и я почти всю войну прошёл. Тоже ветеран, вот видите.
 И он провел рукой по орденским планкам.
Мне стало интересно, где человек воевал. И я задал напрашивающийся вопрос:
- А на каком фронте Вы были?
Старик осклабился, подмигнул мне левым глазом
- А я на самом главном фронте был. Я здесь, в тылу Штирлицу помогал.
И он подмигнул мне повторно, чтобы я уже сообразил, что за важная такая служба у него была, и какому такому Штирлицу он помогал.
Он ушел через шесть минут. У него тоже ничего такого особенного не было, обычные возрастные дела, не сохранилось в памяти что. Разве что физически он был покрепче татарского дедушки. Только они оба уже четверть века стоят у меня перед глазами как два разных образа той войны. Два разных ветерана. Один в парадном кителе с  орденскими планками уверенный и в себе, и в своем "Штирлице", и в том что его фронт был главным. И второй - прошедший и проползший всю войну в пехоте. И даже не осознавший своего подвига, Слава Богу.  А выживший только благодаря любви той женщины, что недавно маленькой и сухонький бабушкой сидела рядом с ним у меня в кабинете. И мне неуверенность в себе второго куда ближе образцовости первого. Не исключаю, что для той Великой победы они были нужны оба. Только вот сейчас приближаясь к Донбассу далеко не в первый раз я знаю точно, что там тоже увижу и "образцово-показательных", что тоже трудятся на нашу победу, и тех, кто каждый день ездят к линии боевого соприкосновения и вывозит на своих неидеальных плечах эту странную войну, которая до сих пор специальная военная операция, и которые не бриты и не подтянуты. И, ей- Богу, в первую очередь я поеду ко вторым. И ничего не изменилось на Родине за эти восемьдесят один год.
А всё одно " Победа будет за нами!"


Погодка этой весной мало сказать не ласковая. И пофиг мне, что на литературных курсах настоятельно не рекомендуют начинать рассказ с рассуждений о погоде. Моветон это дескать. Когда я в деталях разберусь, что есть тот самый моветон  может тоже решу, что вначале рассказа не место метеосводке. Пока же начну с того, что погода действительно хреновая. Мой любимый апрель моя любимая жена нынче иначе, как "дубабрь" не называет. Завтра 9е мая. День победы. Святой для меня и большинства моих близких праздник. И единственный, кстати, который празднуют всем миром и всем клиром. Церковь наша День Победы над фашизмом тоже внесла в список торжеств. Впрочем, по мне, так победили все тогда и верующие и неверующие, чтобы мы жили. Было , правда, одно время поветрие у "рукопожатных"  белорубашечников наш великий праздник "победобесием"  обзывать. Но, вроде, и они прочухались. Так что праздник истинно всенародный. Тем более мы опять воюем, и, не дай Боже, опять на пороге больших событий.  Мы, помолясь, решили выбраться поближе к теплу. Поэтому,  сегодня, 8го мая вместе с друзьями направляемся в очередной раз на Донбасс, поближе к гуще событий, так сказать. И в очередной раз перед днём Победы обуял меня зуд рассказать одну быль из собственной биографии. Зачем? А и не знаю, но только история развивается по спирали и что-то связывающее нас нынешних с той давней реальностью в моей неуёмной башке проклёвывается. В общем, вот она эта правдивейшая быль.
Четверть века назад  было. Вызвал меня к себе шеф, то есть заведующий отделением сосудистой хирургии, на базе которого я только что кончил ординатуру и ласково молвил, -
Вот вас у нас двое, ты и Григорий. Давно у нас на кафедре и в отделении таких толковых молодых людей не было . Главный врач решила, что берём вас обоих на работу, ставки под вас выделила. В общем, радуйся, будешь теперь в элите хирургии. Надо сказать, что тогда попасть в хирургию был крайне сложно, а уж в сосудистую тем более. Когда в конце 90х впервые выдали сертификаты, выяснилось, что нас на всю область всего 12 человек, прям как апостолов. Кстати, кандидатские и докторские степени  тоже просто так не раздавали. Хотя кумовство и там уже тогда было, но в варианте лайт. Неофициальные же межличностные связи вечны, как сама страна... Одним словом, плюс-минус все было по-настоящему. В настоящее время число "ангело-хирургов" в области нашей , как и положено приблизилось к семидесяти. "Ангело-хирургом" много лет назад меня назвала одна возрастная пациентка. Выглядело это следующим образом. Пожилая жительница пригорода в платочке после аккуратного поскребывания в дверь , заменившего стук, также аккуратно привстала на пороге кабинета, бросила на меня лукавый взгляд из-под платка и молвила, -
Милай, это ты чтоль за ангело-хирурга принимаешь?
Я не сразу понял о чём она. Но потом сообразил. Видать хирург, направивший пациентку к нам, был, во-первых, образован и желал это показать, во-вторых, был ленив - писать сосудистый хирург длинно и он использовал латинский, в точнее древнегреческий термин ангиохирург. Бабушка, понятно, ни латыни, ни греческого не знала. Очки забыла дома, поэтому направления не читала. А на слух услышала то, что и произнесла. Так в начале нулевых мы и стали "ангело-хирургами".
Шеф немного смущённо, немного нагловато (оказывается такие эмоции могут смешиваться) молвил.
- В общем, это... место рабочее в отделении одно, а одно в поликлинике, на городском приеме. Так вот (смущение шефа уходило, наглость возрастала, голос окреп) ты это ... давай в поликлинику, а Григория, как старшего, он же тебя на полгода старше, верно?,  мы возьмём в отделение. Собственно, чего бы я хотел. Спасибо, что взяли. Единственное, что я себе выторговал - право после приема вести нескольких больных и иногда ходить в операционную. Как я тогда прожил эти два года, до сих пор сам не понимаю. Нормы приема тогда никакие не соблюдались, хотя и существовали. Я должен был принять всех, кто придёт. Иногда это были пять человек, а иногда сорок. Причем, чаще гораздо страждущих было больше тридцати. Если сорок человек поделить на часы приема, то получится совсем мало времени на одного, тем более, что сосудистых больных надо раздевать, чтобы посмотреть пульсацию артерий на ногах и всякие другие вещи. А ещё их надо было внимательно выслушать, в смысле собрать анамнез. И стремительно поставить диагноз.  После десятого пациента моя голова начинала гудеть как колокол, мысли путались. Но прием я всегда доводил до конца. После чего бежал в отделение. Вел я там одну палату на пять человек и коридор. Причем, в коридор (там были временные две-три койки)  поступал больной, я его записывал, разбирался, назначал обследование и лечение, а через пару дней  пациента переводили в палату к солидному доктору, а его место занимал другой новичок.

И только во второй половине дня я мог оказаться в операционной, куда меня брали ассистировать старшие коллеги , а иногда давали и самостоятельно оперировать. Сестры операционные на меня шипели, поскольку им уже хотелось домой, в тут какой-то молодой, да ещё не являющийся штатной единицей отделения "ковыряется" в операционной позже всех. То ли дело нормальный врач, с утра пораньше, обладающий двадцатилетним опытом, быстро и "шустро". Вот это сестры любили. Их, конечно можно понять, потому я терпел, поскольку после работы в районе много чего умел, но если бы совсем перестал оперировать  навыки приобретенные быстро бы утратил. Даже позднее, когда я и мои коллеги (уже с опытом) выходили из длинного отпуска всё равно пара дней уходила на адаптацию в операционной. Хотя, встречал я и тех лихих хирургов, которые утверждали, что они раз  уж о6учились, то теперь одной левой. И никогда у них никаких осложнений не бывает. Всегда я им завидовал. Люди с характером. А осложнения, которые у них все же бывали, безропотно потом долечивал я.
Вечером после основной я ехал в лабораторию, где занимался до ночи с кровью пациентов, пытаясь сделать научную работу.  Бедная моя семья... В общем, два года очень насыщенной жизни. И наблюдение за разными типажами пациентов. Благо, недостатка в объектах наблюдения не было.
Как уже я говорил, было это аккурат четверть века назад, в может и чуть более. Накануне очередного юбилея Великой победы на прием ко мне пришло много ветеранов той страшной войны. Ветераны были уже сильно не молоды, далеко за семьдесят, но они были ЖИВЫ и ещё вполне себе крепки и телом и разумом. В кабинет зашёл невысокий седой сухощавый мужчина с узким разрезом глаз, но при этом светло- голубой радужкой, которая практически сияла, а посередине находился широкий и черный зрачок. При этом выражение этих глаз было абсолютно растерянное. Я заглянул в амбулаторную карту, прочитал татарскую фамилию и имя, рядом с которыми было размашисто красной ручкой написано - ветеран ВОВ. Следом за ним в кабинет заглянула такая же сухонькая седовласая женщина с такими же голубыми глазами, но со славянскими чертами лица и сконцентрированным взглядом, без малейших признаков утраты контроля над ситуацией
- Можно я как сопровождающая, муж это мой. Я лучше него всё расскажу.

Ох, уж мне эти русские жёны. Всё то они норовят порулить процессом, а потом жалуются, что мужики не умеют принимать решения. Да как их принимать, если вы сами всё за мужчин решаете? Как? Правда, говорят до революции в России было по-другому, да кто же это нынче проверит. Пара, что сидела у меня в кабинете, была продуктом советской эпохи абсолютно.

- Хорошо пусть расскажет сначала он, в потом Вы. Только коротко и по делу. Очередь видели какая?

- Давай рассказывай быстро. Старушка слегка толкнула мужа локтем. Он растерялся окончательно.
- А то давайте я , я уж про него всё знаю, больше шестьдесят лет вместе. Аккурат в сорок первом поженились, а потом его на фронт забрали. Я его ждала четыре года. А потом дети пошли....
Я понял, что мы сейчас утонем в разговоре и очередь будет только возрастать. Тем не менее, поскольку не каждый день можешь встретить  людей, проживших вместе шестьдесят лет, переживших войну и разлуку я не мог не спросить.
- А на каком же фронте Вы воевали, в главное в каких войсках?
- Фронты разные были. И на Ленинградском, и на Первом Белорусском, и ещё во всякие места посылали. А воевал в пехоте.
- А в каком звании?
- До сорок третьего года рядовым, а уж потом до конца войны сержантом.
- То есть Вы всю войну в пехоте рядовым прошли?
- Так с сорок третьего же сержантом.
Я смотрел на этого растерянного человека в мятом пиджаке, с сеткой в руках и с седой щетиной, как на восьмое чудо света.
-  Там же почти никто до конца войны не доживал.
- Это да, из роты может только два-три человека до конца-то дошли . А меня то и ранили только дважды. Наверное, вон она ждала, так надо было вернуться. И он покосился на жену.
- А где Вы войну закончили?
- Так в Берлине.
Чувство, с которым я смотрел на эту пару не подлежит вербализации, простите уж мне этот выпендрёж, но по-другому не скажешь. Впрочем, есть прекрасное выражение из наших народных сказок: "Ни в сказке сказать, ни пером описать".
Время поджимало и дальше мы стали смотреть товарища гвардии сержанта. Там не оказалось ничего экстраординарного, да и слава Богу. Я мыл руки, диктовал назначения медсестре. Старушка помогала мужу одеться. Я подписал заключение и крикнул в коридор: "Следующий!"
Парочка замешкалась на выходе из кабинета. На встречу им шагнул уверенным шагом из ровесник, с четким и пронизывающим насквозь взглядом. Тоже седой, но высокий и статный, гладко выбритый и благоухающий дорогим парфюмом.
На отлаженном кителе висела разноцветная стена орденских планок.
Видимо, когда-то этот человек был вполне себе начальником, может не самым крупным (судя по ряду не ускользнувших  от меня деталей), но и не местечковым, такой хозяин средней руки.
Столкнулись они в дверях. И вновь прибывший сразу стал отчитывать нашего татарина.
- Ты солдат  что-ли?
- Да - и дед ответил ему снизу вверх долгим и тоскливым взглядом.
- Воевал в войну то?
- Да
- Так что ж ты солдат звание солдатское позоришь? Что это у тебя пиджак мятый, штаны не подтянуты как следует, выбрит плохо, да и походка как у пьяного. А? Глянь вон хоть на меня. По мне так сразу видно, что военный человек.
Дед-солдат продолжал тоскливо смотреть на деда-командира. Слов больше он не произносил.
Старушка-жена засуетилась и аккуратно вытолкали мужа в коридор.

Я сказал "начальнику"
- Зря Вы так, человек всю войну прошел от начала и до конца. С сорок первого по сорок пятый. Ветеран он заслуженный.
- Ну, так и я почти всю войну прошёл. Тоже ветеран, вот видите.
 И он провел рукой по орденским планкам.
Мне стало интересно, где человек воевал. И я задал напрашивающийся вопрос:
- А на каком фронте Вы были?
Старик осклабился, подмигнул мне левым глазом
- А я на самом главном фронте был. Я здесь, в тылу Штирлицу помогал.
И он подмигнул мне повторно, чтобы я уже сообразил, что за важная такая служба у него была, и какому такому Штирлицу он помогал.
Он ушел через шесть минут. У него тоже ничего такого особенного не было, обычные возрастные дела, не сохранилось в памяти что. Разве что физически он был покрепче татарского дедушки. Только они оба уже четверть века стоят у меня перед глазами как два разных образа той войны. Два разных ветерана. Один в парадном кителе с  орденскими планками уверенный и в себе, и в своем "Штирлице", и в том что его фронт был главным. И второй - прошедший и проползший всю войну в пехоте. И даже не осознавший своего подвига, Слава Богу.  А выживший только благодаря любви той женщины, что недавно маленькой и сухонький бабушкой сидела рядом с ним у меня в кабинете. И мне неуверенность в себе второго куда ближе образцовости первого. Не исключаю, что для той Великой победы они были нужны оба. Только вот сейчас приближаясь к Донбассу далеко не в первый раз я знаю точно, что там тоже увижу и "образцово-показательных", что тоже трудятся на нашу победу, и тех, кто каждый день ездят к линии боевого соприкосновения и вывозит на своих неидеальных плечах эту странную войну, которая до сих пор специальная военная операция, и которые не бриты и не подтянуты. И, ей- Богу, в первую очередь я поеду ко вторым. И ничего не изменилось на Родине за эти восемьдесят один год. А всё одно " Победа будет за нами!".
А погоду мы наладим, в России это умеют!