евангелие от иуды

В переливчатом саду, под названием Герасимом, он искал веревку.
Достаточно прочную, на которой можно..
Да в принципе, да вообще…
Можно сделать что угодно.
С этой веревкой,  сплетенной  из шерсти овец, или скрученной из кожи волов.
Можно сделать все что угодно.
Наверно это просто, игра такая.
На свете, когда то что кажется  абсолютно простым, превращается в нечто иное.
Предать друга.. можно ли.
Предать учителя однако можно ли.
Большой потерей?
Либо это слово большей, во всех выражениях.
Теперь ему казалось, что лишь в одно мгновение мир стал слишком большим.
И слишком маленьким, чтобы вместить свои чувства, затмившие его разум.
Сократ был прав, изрекая истину, еще до рождения Учителя
Можно всегда смотреть на Вселенную, и на человеческую глупость.
Фарисеи тоже были правы:
Не выходить за красные флажки, коими обвешанными заповеди из
Ветхозаветного Моисея.
Не задавать много вопросов.
— Не нужно, — так говорили они.
Но что дальше, или потом, с нами?
Спрашивал он Учителя.
Ученик был лучшим у него, поэтому он ответил, но не сразу.
А так через день или два, где-то на дружеской вечеринке, изрядно выпивая вино
Он сказал ему ухо:
— Да ничего, нет ТАМ.
Мы просто банда из двенадцати нищебродов.
— А как же так?? Все это?
— Фокусы! Обычные фокусы. Я же был в стране слонов.
— Вот жопа какая..
Мне чужого не надо.
Почему-то понял.
И наверно где-то проболтался.
О чем болтать не следует.
Получил бабки побежал в город, на базар.
Где у одного торговца, предложил не скупясь.
— Вот 30 сребрянников, немедля дайте самый лучший папирус, перо, самые черные чернила на свете.
А еще мне бы прочную веревку, длиной в двадцать локтей.
Все купив, без сдачи, он тут же убежал  в тот сад, немного с вершинами.
Залез туда с помощью веревки, где принялся описывать мир, который  сейчас его окружает, левой рукой и каломой, чертя значки на листочке папируса.
И потом в будущем, через века.
Картина, даже в словах, переведенная в буквы иудейского языка,  была очень хороша выписана с реальной натуры.
Но не для него, Матфея 13, под кличкой Иуда
( с перевода на  идиш – хвала Господу)
Нет, совсем нет.
Он помотал головой: видения, видения.
И крики обезумевшей толпы от вида страданий, боли, и крови:
— Распять его…!!!
О боже! Почему так?
Рассуди по человечески: кто прав, а кто виновен.
С холмов Иерушалаима послышались крики.
Он нанес свой последний мазок чернилами на папирус, стараясь  запечатлеть в черно-белых знаках.
В мельчайших деталях: безумие толпы, спокойствие римских легатов и стражников.
А что веревка? Она пока подождет до лучших времен.
Наверное.. также он спрячет папирус в надежном месте под камнем, в пещере.
Туда никто не ходит кроме весталок, и продажных людей, которые желают его предать преждевременному суду.
— Обвиняемый?
— Ну да есть такое.
— Повесить его, или распять его.
После никто уже не будет проговаривать аппеляцию римскому прокуратору Понтию  Пилату быть как прежде. Поэтому он пришел сам, на встречу лично, рассказать, как было там на самом деле.
Это был поздний вечер, после, после всего.
Замки, решетки, захмеленные от вина стражники, которые пировали от души.
Один из них провел к прокуратору в личную аудиенцию.
Он оборвал его на полуслове, проговариваемой истории.
— Где сейчас папирус твой?
— В надежном месте находится.
— Отдай его мне немедля.
— Но это невозможно мой госп….
Его горло пронзил меч одного из стражей, Крысобой, да, так его звали тогда.
С громким щелчком, когда нечему думать, а нож из ножен покидает не просто так.
Тело обмякло, распласталась внизу, обагряя краской начищенный еще с утра пчелиным воском пол.
— Твою мать Юпитера??!! Зачем?
— Мне показалось — он слишком опасен…
— Твою Юнону … показалось ему… счас жена придет.. как вот это объяснить…кровь, мертвец.
Прокуратор потер лицо ладонями, отчего оно стало совсем красным и растерянным.
Потом собрался в жесткий комок, отдавая сиюминутные приказы.
— Ты и ты, берете его, тащите отсюда.
— Ты моешь полы до чиста, до белой Календулы.
— А ты, — его указательный палец указывал на всех во время этого всего действа.
— Ты Крысобой, займешься историей.
 — Какой? Историей?
— Твой Аннона!  Ты проконтролируешь, куда эти дуболомы тащат его в Гефсиманский сад.
Повесят на суку осинового дерева, объявят, — вот он, повесился сам. На веревке.
— А где веревку взять?
— Пошел на … отсюда сын Утреи. Не знаю, купи, найди, укради, сделай что нибудь полезное.
— Я понял мой господин. Можно выйти?
Понтий сделал щелчок пальцами.
Крысобой и все стражники при комнате резво удалились.
Он велел служанке налить ванну, с горячей водой, с ароматом роз.
Они успокаивают, как он знал.
Этот запах, эти странные вещества, из далеких стран.
Он окунулся, задержал дыхание под ароматной водой на минуту.
Потом вдохнул, выдергивая голову из воды
Неужели он прав тот, распятый назарятянин?
Где он сейчас, находится? В воздухе, на кресте, в земле…
Как-то все необычно происходит, он прикоснулся к ножу, из серебреного металла, он был рядом с ним всегда,  даже при соитии с женщиной, понять, выйти, сорвать маску, наконец,  чтобы понимать как оно там:
— я с вами. Я такой же, как все.
Хотя римская знатная кровь, бурлящая в жилах, тоже не давала покоя.
Но они, да кто они, стражи, люди, Крысобой, они все не понимают.
Они все предатели. Все до одного. Всех распять тварей! Как всегда, на Аппенинских крестах.
Как он себя чувствует? Там? в небытие, или в бытие.
Ну повесили,  ну забили камнями, ну закопали, ведь все идет строго по этим заповедям Моисея.
Крутое судилище по законам земли палестинской.
Кого-то покрестили, кому-то голову отрезали,.
Ирод был, еще младенцев убивал подчистую.
Сказки, все сказки небылицы не было такого и нет.
Хотя может, напротив.  Может и не было ничего существенного: дрожала земля, пошла трещинами, упала церковь ну и что, гром с молниями, и что такого?
И церковь, строители виноваты, мало цемента вложили в раствор.
Обычное дело, на греховной земле всегда так бывает.
Вон взять Плиния младшего, он таких чудес нарассказывает:
Гора Везувий, вулкан, город Помпеи. Как там было, вообще конец света.
Плиний старший там сгинул, но оставил описания происходящей истории на пергаменте.
Теперь впору молиться  всеобщей богине Афродите.
И где сейчас тот папирус, о рассказанной правде, не давала покоя эта мысль.
Но это потом,. Как дела государственные отпустят, омыть руки над чашей непризнанных богов пришедших сюда из земель Карфагена.
Юпитер еще высоко, день близко, а молоденькую служаночку надо бы позвать.
Снять накопившиеся напряжение, познакомить с жезлом  Юлия Цезаря.
Понтий не считал себя, причастным к Великим, но все равно.
Бл, найти бы  все-таки этот чертов папирус, а потом удалится куда-то на покой.
После он размышлял, потирая руку со старым шрамом, она саднила иногда, напоминая  о себе, болью, утратой, и всем остальным.
Зря он так ( это он про того распятого на кресте — надо было помиловать, все- таки дать второй шанс на жизнь)
И этот зря.( в горло меч воткнули а потом повесили якобы)
Неужели нельзя было получше сделать, чтобы жизнь отдать, не а бы как, а во благо.
Во благо чего, прокуратор не додумал. Почему-то его тело обмякло. Осознание пришло чуть позже.
Время пришло, как было предсказано тем пришлым человеком из Назарета, отойти ко сну, из которого уже нельзя проснуться.
Он ушел  в вечность без боли, без слуг, без ничего.
Хотя слуги были, потом холодное тело прокуратора из ванной они осторожно вытащили.
Упокоили на простыни, пропитанные ароматом горько-сладкой полыни.
Обнаженная рука со старым шрамом безвольно упала вниз, как бы давая понять, что все в этом мире относительно.
Смерть, жизнь: богатство, нищета: слава, безвестность.
Все приходит, и уходит в канун веков, когда наступает вроде бессрочных каникулов.
Мне чужого не надо, совсем уже не надо ничего, — кривятся проточенные губы прокуратора в посмертной гримасе перед кремацией. Сожжением на костре трупа.
— А? что он сказал?
— Да ***ню наверно  какую-то прогнал, типа умираю во имя императора.
А их новых не разберешь: толи Тиберий, толи Калигула.
Беседовали два стражника, один молодой, совсем юнец, другой постарше, возле огромного костровища.
Они стояли, огонь горел, его багряные языки жадно пожирали лежащее тело на помосте, еще не так давно живого  и не старого прокуратора.
— Зачем?
— В смысле?
— Ну вот так? Этого сожгли, а тот повешенный, а тот распятый, — где они сейчас?
— Малой, малой…
Старший потрепал по голове, того младшего.
— Распятый, нуу, там такая история случилась непонятная,…
Он взглянул на него, младший стоял, во все глаза смотрел на него.
— Ладно, ладно, пошли домой. Там все будет. Не ссы.
Гляди, какой нож у меня теперь, тебе подарю на день благовестья.
Крысобой чего-то позарился на него, но я первый нашел у этого мертвяка.
— А он что?
— Похеру. Сегодня он здесь, а завтра уже нет.
— А хочешь пойдем в пещеру завтра?
— Она далеко?
— Не, совсем рядом с садом. Там покажу одну вещь, это свиток из папируса. Но это секрет.
Клянись все богами, что не разболтаешь.
— Клянусь, — младший мотнул головой в знак подтверждения
Тот найденный свиток и был наследием Иуды, верного апостола назарятянина.
Что таилось в содержание, да ничего нового.
Люди — твари. Они не заслуживают человеческого отношения. И это никогда нельзя исправить.
Нож, железо, переживет все это без проблем, только люди не смогут без этого обойтись: дрязги, склоки.
Потом скандалы на кулаках, оканчивающиеся кровью и смертельной враждой навечно.