Вне Нагорной проповеди

Мой старый дом, лампада, кроткий свет, 
И бабушки любимый, тихий взор. 
Над Книгой Книг, оставившей свой след, 
Вновь разгорелся наш извечный спор. 

Она молилась, призывая пост, 
Просила усмирить мятежный нрав, 
А я во тьме сжигал последний мост, 
В своей жестокой правоте став прав. 

Ее смиренье — чистая слеза, 
Моя душа — разгневанный прибой. 
Она глядела Господу в глаза, 
А я внутри вел свой греховный бой. 

В пылу речей, под шепот древних слов, 
Сквозь этот тихий, набожный уют, 
Я осознал: сорвался я с оков, 
И в райский сад меня не призовут. 

Я худший ученик из христиан, 
Во мне смиренья нет ни на грош. 
Внутри меня — бушующий вулкан, 
А не молитвы праведная дрожь. 

Я не сумел постичь святой завет, 
В моей груди клокочет злая сталь. 
Для бабушки я — чистый, ясный свет, 
А для небес — карающая даль.

Поклон земной за веру и добро, 
За то, что грела лаской мой гранит. 
Ее молитв святое серебро 
Мой дикий дух от черных бездн хранит. 

Она одна смиряет мой вулкан, 
Встречая грудью бурю и грозу, 
И заживляет шрамы прошлых ран, 
Утерев тихо горькую слезу. 

Она — родник среди сожжённых скал, 
Елей, текущий на мои рубцы. 
В её глазах утихнет мой оскал, 
В котором захлебнулись мертвецы. 

Пред ней одной слагаю я доспех, 
Смываю копоть византийских смут, 
Она прощает мой тяжелый грех, 
Когда другие проклянут и распнут. 

Упрям, циничен, дьявольски жесток, 
Я для неё остался лишь дитя. 
Она — тепла негласного исток, 
Что греет сердце, бережно шутя. 

Но этот свет — невыносимый груз 
Для духа, что привык гореть в огне. 
И в тишине её священных уз 
Я плачу о своей дурной цене.

Она растила рыцаря высот: 
Стойким, безгрешным, добрым и прямым. 
Но жизнь вливает в вены горький мед, 
И благородство испарилось, как дым. 

Проснулась кровь — лихая, как пожар, 
В ней закипел турецкий грозный нрав, 
Казачий бунт, атаманский удар, 
Где выживает только тот, кто прав. 

Я стал крещен упрямою судьбой, 
В седле рожден для сабельных атак. 
Святая кротость проиграла бой, 
И над душой взвился багровый стяг. 

Ее уроки — праведный оплот, 
Но кровь степей диктует свой закон. 
Наш вечный спор из века в век идет, 
Где я — и раб, и хан, и грозный трон.

В довершение к бунтующей крови, 
Татарский хан во мне раскинул стан. 
В нем поровну гордыни и лени, 
И хитрый, сонный, царственный обман. 

Я возвожу ленивую прохладу 
В ранг абсолютных, выверенных прав. 
В гробу я видел шумную балладу 
Семейных сборищ и хмельной забавы. 

Пышные посиделки, звон стаканов, 
И бесконечный, скучный гул речей
Терзать мой слух для этих басурман 
Превыше сил и логики ночей. 

Я устаю от их фальшивой ласки, 
Мне б завернуться в шелковый халат, 
И наблюдать, как осыпаются маски, 
Пока глупцы наперебой кричат. 

Да, я высокомерен, словно высь, 
Где коршун чертит вольные круги. 
Моя лень — это дремлющая рысь, 
Что копит силы, чтоб топтать врагов. 

Я благороден, но безумно горд, 
С улыбкой созерцаю суету. 
Татарский узел в сердце намертво завязан, 
Врагам на страх, себе на высоту.

Коль я решил — сдвигаются хребты, 
Мой приговор — гранитная плита. 
Из этой абсолютной высоты 
Растет моя глухая правота. 

Я требую покорности без слов, 
Чтоб воля подчинялась в тот же миг. 
Кто против — тот заложник у оковов, 
Тот заживо под жерновами сник. 

Я — сложный зверь, я — мастер тонких смут, 
Как скользкий уж на адской сковороде. 
Где надо — петли мыслей заплетут 
Мой хитрый след на призрачной воде. 

Могу в глаза швырнуть стальной клинок, 
А могу за шторами душою презирать, 
Захлопнуть дверь, сослать на дальний срок 
И близко к сердцу никого не брать. 

Но те, кто сквозь пожары и сквозь лед 
Идут со мной в чертог и на убой, 
Кто делит горький прах и сладкий мед, 
Встречая бурю каменной спиной

От них я требую лишь правду, без прикрас. 
Без византийских игр и масок лжи. 
Пусть обнажится душ святой каркас 
На самом голом лезвии ножа.

Моя родная бабушка, мой щит, 
Святая крепость в вихре злых годин, 
Пока весь мир предательством сквозит, 
Её любовью я от тьмы храним.

Мне жаль её. Мой дух — колючий тёрн, 
Тяжёлый сплав упрямства и греха. 
Я перед ней — как выжженный притвор, 
Где вместо стен — сожжённая труха. 

Она же терпит мой вскипевший трон, 
Любя меня сквозь грозы и сквозь дым. 
Мой нрав для куполов — дурной закон, 
Но ею я укрыт и ей любим. 

Но горе тем, кто мелкой, скверной лжой 
Посмеет осквернить мой чуткий слух. 
Я чую фальшь за ширмой золотой, 
В секунду перековывая дух. 

Я ложь инстинктом хищника ловлю, 
Сквозь слой елейных, липких, лживых фраз. 
Я это предательство в корне истреблю, 
Отрезав человека в тот же час. 

Врать мне — безумие, преддверие чумы, 
Тут компромиссов нет и нет путей назад. 
Я воздвигаю стены вечной тьмы, 
И ложь для подлеца — глухой подвал. 

Пред этой скверной наглухо закрыт 
Мой заколоченный, тяжёлый, тайный дом. 
Там дух прощенья навсегда убит, 
Покрытый чёрным, гробовым льдом. 

Нагорная та проповедь Христа, 
Что призывала возлюбить врагов, 
Прошла, как отблеск блеклого холста, 
Мимо меня и взорванных мостов. 

Благословлять проклявших? О, уволь, 
Такой закон — для ангельских калек. 
Во мне клокочет истинная боль, 
И лжеца я не прощу вовек.

Заветы крошатся, как сухой графит, 
И прах Христа на ранах не затих. 
Я — выкидыш смирения, я — паразит 
На теле строгих истин золотых. 

Нагорная та проповедь — елей, 
Что льют на язвы нищие умы. 
Она для ангелов, не для людей, 
Вскормленных диким молоком зимы. 

Я раздавил святую благодать, 
Как спелый виноград в хмельном соку. 
Мне щеку подставлять — стократ предать 
Свою же память, сжатую в тоску. 

Христос учил любить своих убийц 
И целовать клеймо на палаче, 
Но я восстал из праведных гробниц, 
С тяжелым ржавым лезвием в плече. 

Да, я плохой, испорченный матрос 
На корабле, где штурман — бледный Бог. 
Его любовь — сияние из слез, 
Мой личный рай — расчетливый подвох. 

Я не усвоил благостных речей, 
Мне ближе сталь и пепел алтарей. 
Пусть виснет грех на логике ночей
Я стал мудрей, циничней и быстрей. 

Под маской кротости — парча и тонкий яд, 
Святой синод моих холодных дум. 
Пусть четки в пальцах праведно стучат, 
Но миром правит искушенный ум. 

Я пью вино, крестясь на купола, 
Пока в подвалах зреет приговор. 
Моя покорность — острая стрела, 
Мое прощенье — шелковый шнур. 

Христос прощал, а царь — казнить велит, 
И я в себе венчал на трон царя. 
Пусть византийский мрамор сохранит 
Улыбку ту, что ранила не зря. 

Я поцелую в губы твоего врага, 
Вручу ему расшитый золотом потир, 
Но в кубок подмешаю берега 
Той реки смерти, что забыл сей мир. 

Святая ложь — тончайшая вуаль, 
Дипломатия выжженной души. 
Мне не Христа, мне лишь кинжала жаль, 
Что заржавеет в праведной глуши. 

Я заплету интригу, как лозу, 
Качну кадило, спрятав хищный смех. 
И, утирая ложную слезу, 
Приму как орден свой великий грех. 

Я долго ждал. Кадил кадильный дым, 
Смирял я плоть и усмирял свой нрав. 
Прощал грехи и близким, и чужим, 
В глухой гордыне каждого признав. 

Терпенью моему молился ад, 
Я раздвигал границы до краев. 
Но наглость дураков — смертельный яд, 
Срывающий замки с моих оков. 

Когда холоп, поверив в мой покой, 
Носком сапог прижал мою черту, 
Я перестал быть жертвою немой 
И стер с лица святую доброту. 

Конец игре в библейский блудный стыд! 
Кто обнаглел — тот заживо отпет. 
Мой византийский щит отныне сбит, 
И в темноте зажегся грозный свет. 

Шаг за черту — и ты уже мишень, 
Там нет прощенья, выжжена трава. 
Твоя развязность бросила мне тень, 
Теперь забудь про кроткие слова. 

Я был рекой, но превратился в лед, 
Ты перешел границу — и пропал. 
Мой точный, трезвый, царственный расчет 
Твою судьбу швыряет на скалы оскал. 

Я не мараю руки о подлецов, 
Мне жаль терять на падаль драгоценный миг. 
Я не храню в шкатулках имена врагов, 
Их силуэты смыл забвенья скрежет, крик. 

Пусть дышат, верят в глупую звезду, 
Пока их дерзость спит в уютной тишине. 
Я мимо их ничтожества пройду, 
С улыбкой цезаря на каменном коне. 

Но если пес посмеет сделать шаг, 
Пойдет войной на мой незыблемый редут,
Вскипит земля, восстанет вечный мрак, 
И ангелы возмездия придут. 

Я не скрещу мечи. Я просто прикажу, 
И небо рухнет глыбой на их жалкий кров. 
Я их хребты судьбою размозжу, 
Смешаю спесь соленой пеной катастроф. 

Я превращу их замки в серый прах, 
Сотру с лица земли саму их память, род. 
Они утонут в собственных слезах, 
Когда мой гнев, как жернов, их сожрет. 

Я обрушу космос, звезды и гранит 
На те макушки, что забыли страх и стыд. 
Никто из них себя не защитит, 
Мой приговор — безмолвный монолит. 

Их души для меня — прозрачный, хрупкий слой, 
Где копошатся вши тщеславных, мелких лжиц. 
Я вижу насквозь гниль, сокрытую хвалой 
Под масками святош и благородных лиц. 

Я никогда не верил в этот балаган, 
В парад фальшивых слез и клятвенных речей. 
Любой из них — рентгену свыше дан, 
Анатомический театр моих ночей. 

Их верность — лишь контракт, бумажная стена, 
Пока карманы полны и фортуна бьет. 
Я просчитал на сто шагов их каждый такт, 
Их суеверный страх и шкурный их расчет. 

Доверие? Оставьте этот детский бред 
Для глупых дев и романтичных дураков. 
Я с юных лет читал их грязный след 
И видел петли будущих силков. 

Я созерцаю этот жалкий маскарад, 
Как вивисектор, затаивший хладный смех. 
Для них улыбка — мой парадный ад, 
В котором заживо сгорает каждый грех. 

В затылок им глядит мой зоркий, вечный страж, 
Пока они торгуют совестью вразнос. 
Я изучил до капли весь их персонаж
Они лишь пыль моих расчетливых колес.

Завет прощенья выжжен на граните, 
Но в сердце — шрамы, пепел и весна. 
«Прощайте врагов ваших», — рек Спаситель, 
Да только память, как струна, честна. 

Я плоть от плоти грешного сословья, 
Плохой христианин, упрямый раб. 
Христос омыл кресты своей любовью, 
А я пред прошлым беззащитно слаб. 

Он призывал подставить щёку кротко, 
Топить обиды в золоте молитв. 
Но в горле ком, и плавится глотка, 
Когда внутри гремит лавина битв. 

Я помню всё. До капли. До упрёка. 
В стекле души — застывшие рубцы. 
Прощенье — высь далёкого пророка, 
А мы — земли обиженной глупцы. 

Святой завет я предаю невольно, 
Храню архивы выцветшего зла. 
Мне не забыть, как было дико больно, 
Когда надежда выгорела дотла. 

Я унесу весь этот груз в могилу, 
Под толщу плит, в холодный, мрачный зев. 
Пусть жизнь ломает, бьет наотмашь жилы,
Я не предам свой драгоценный гнев. 

Простить? О нет. Расплавленное олово 
Не станет вновь прозрачною водой. 
И доверять кому-то слепо, голово
Удел глупцов, искупленный бедой. 

И если тот, кто ранил, вновь поманит, 
Я улыбнусь, как хитрый византиец. 
Елей речей лицо его обманет, 
Но взгляд мой будет холоден и пуст. 

Сыграю такт лукаво, безмятежно, 
В сухой игре придворного ума. 
Но за парчой улыбки белоснежной 
Царит глухая, каменная тьма. 

Предателей я вычеркну из жизни, 
Сотру их лица, выброшу вовне. 
Их больше нет. Механизм их изгрызен. 
В шестернях треск. Они на самом дне. 

Сгнила опора. Ржавые пружины. 
На этот хлам нельзя облокотиться. 
Они пусты, продажны и фальшивы, 
Им в верность никогда не нарядиться. 

Кто предал раз — продаст и во второй, 
Цена вопроса — горсть гнилой трухи. 
Я заколоченной, невидимой стеной 
Отгорожу их мелкие грехи. 

Для них я мертв. И их девайс разрушен. 
Я помню всё. Мой личный ад со мной. 
И этот пепел выжженных жемчужин 
Навек сокроет погребальный слой.