Мудрость Одиночества. Глава третья. Измена

Мудрость Одиночества. Глава третья. Измена.
[Борис Аксюзов]      



Мысли о подлом предательстве полковника Муравьева еще долго не покидали меня, не давая мне спать по ночам и мешая спокойно работать в больнице. Но потом всё это ушло куда-то за пределы моего существования, и этому во многом помог ужасный случай, произошедший в конце мая 1928-го года: вблизи больницы загорелся трамвайный вагон, битком заполненный пассажирами. В него врезался бензовоз, неожиданно выехавший из переулка, и через какую-то минуту трамвай превратился в огромный пылающий факел.
Естественно, всех пострадавших в этой катастрофе начали привозить и приносить к нам и мы пытались спасти их .Я лично провел в операционной три дня и две почти бессонных ночи, но все мои пациенты остались живыми.

Я вернулся домой лишь на четвертый день и проспал в своем кабинете целые сутки. Я бы мог покоиться в объятиях Морфея и дольше, но утром пришел курьер и сообщил, что весь руководящий состав больницы приглашен в Смольный.

Когда мы вошли в Большой зал здания бывшего Института Благородных Девиц, где ныне заседало правительство Ленинграда, он был совершенно пуст, и какой-то учтивый служитель с манерами лакея попросил нас разместиться в первом ряду. Где-то через четверть часа мы по примеру главврача встали, когда из-за кулис на сцену вышли три человека, один в военной форме и два в гражданской. Один из них, приземистый мужчина в серой косоворотке, лёгким жестом руки позволил нам сесть и с доброй улыбкой сказал:
- Добрый день, дорогие товарищи – врачи!
Затем на минуту задумался, и продолжил, но уже другим тоном, серьёзно и немного грустно:
- Благодаря вам, уважаемые работники больницы имени Эрисмана, этот день стал воистину добрым для многих жителей нашего города, спасённых вами, за что я как первый секретарь обкома ВКП(б) хочу от всей души поблагодарить и наградить вас.
После этого он сел за стол и принялся перекладывать с места на место какие-то папки и передавать их мужчине в военной форме, который торжественно зачитывал их содержимое согласно рангу руководящего состава нашей больницы:
- Почётной грамотой и премией в размере месячного оклада награждается главный врач больницы имени Эрисмана Серпухов Юрий Алексеевич.
И так далее…
Процедура награждения продолжалась недолго, через какие-то полчаса мы вышли на улицу, где было зябко и ветрено.
- А как зовут первого секретаря нашего обкома? – спросил я заведующего терапевтическим отделением Михеева, шедшего со мной рядом.
- Ты что, Илья Ильич, газет не читаешь? – удивился тот.
- Не читаю, -честно признался я. – Времени не хватает.
- Тогда хотя бы мельком взгляни. Там почти в каждом номере его портреты печатают. А зовут его Сергей Мироныч Киров. Его к нам в конце прошлого года из Москвы прислали. Толковый, говорят, мужик. Он быстро в Питере порядок наведет...

Илона обрадовалась, узнав, что я получил премию в размере месячной зарплаты, и тут же предложила в первый же выходной день поехать в ближайший пригород и снять там на лето дачу.
- Наши дети должны дышать свежим воздухом, - решительно сказала она. – Да и тебе не мешало бы отдохнуть летом от трудов праведных, особенно, после этой ужасной катастрофы.

Таким образом, в воскресенье мы оказались в Парголово, чудесном поселке всего в пятнадцати километрах от  Финляндского вокзала.
Мы были очарованы тем, что увидели там: по обеим сторонам улиц, проложенных в густом лесу, стояли безупречно красивые дома с садами и огородами, куда, как нам сказали, до революции съезжалась летом петербургская элита. Чуть вдалеке виднелось большое озеро с зелеными лужайками по берегам, на которых резвились дети.
И мы уже представили себе, как наши Стасик и Леночка тоже будут носиться по густой траве с сачками в руках, спать ночью в тишине и покое, а по утрам пить парное молоко.
Но, увы! Хозяева дач заломили такую цену, что у нас не хватило бы всех наших сбережений, чтобы оплатить аренду дачи даже на один месяц.
- Не надо огорчаться, - успокаивал я вконец расстроенную Илону.- Будем зимой откладывать понемногу каждый месяц с моей зарплаты и премиальных, и, я уверен, что в следующем году мы сможем снять дачу на всё лето.
Илона благодарно взглянула на меня и, улыбнувшись, сказала:
- А я найду для Леночки дешёвую няню и тоже пойду работать.
- Кем?! – удивленно воскликнул я. – Снова прачкой? Чтобы получать гроши и губить своё здоровье, по десять часов стоя над этим проклятым корытом с грязным бельем.
- Я не собираюсь работать прачкой…
- Так кем же тогда?! Что ты еще умеешь делать. Может быть, ты в молодости овладела какой-то профессией, о которой я ничего не знаю.
 Илона потупила глаза и сказала с каким-то очень грустным укором:
- Наконец-то, ты, Илюша, удосужился спросить меня об этом… А жаль… Я бы рассказала тебе, что с детства проявила интерес к изучению древних языков, греческого и латинского. И, как говорится, весьма преуспела в их изучении. Но поступить в университет я не могла, так как мы жили в крайней бедности. Зато мне удалось устроиться на бесплатные курсы при Варшавском университете, получить по их окончании диплом с отличием и даже проработать один год преподавателем латыни в гимназии одного из провинциальных городков.


Но затем я была вынуждена бежать из Польши в Россию, где в то время древние языки оказались невостребованными. Вот и пришлось мне работать сначала сиделкой при твоей матушке, а затем – прачкой. Пойми, Илюша, я тебя ни в чем не виню, я очень благодарна тебе за всё, что ты сделал для меня и моего сына. Поэтому давай спокойно, без крика и упрёков, подумаем и обсудим, смогу ли я сейчас найти работу по специальности в этом городе.
- Хорошо, давай, - послушно согласился я. – Я помню, что мы в университете изучали латынь на первом курсе, поэтому я завтра же поеду туда и узнаю, преподаётся ли она сейчас. Конечно же, латынь изучалась и в военно-медицинской академии. Я поинтересуюсь у своих коллег в больнице, выпускников этой академии, что им известно по этому вопросу.
Я тогда еще не знал, что результатом  этой созидательной деятельности по отысканию работы для Илоны будет крах моего семейного счастья.
Но поступить иначе я не мог.

В университете на мой запрос, ведётся ли преподавание латыни на медфаке, мне ответили не вполне понятно: сначала велось, потом преподаватель ушла в декретный отпуск, и никто не знает, когда онаиз него вернётся.
Этот вариант для Илоны отпадал, так ей надо было найти постоянное место работы.
Затем я обратился к Соломону Михайловичу Солунскому, выпускнику, а затем преподавателю военно-медицинской академии.
Он по-прежнему блестяще проводил у нас самые сложные операции и ко мне как к своему непосредственному начальнику относился с почтением.
- Конечно же, я разузнаю об этом! - пылко воскликнул он в ответ на мою просьбу. – И не позднее завтрашнего дня доложу вам.
И как выяснилось, латынь в академии не преподавалась именно из-за отсутствия специалистапо этому языку

Мы отправились туда втроём: Солунский, Илона и я.
Пока в кабинете ректора решался вопрос о её зачислении на работу, я сидел в тишине пустынного коридора и изнывал от нетерпения узнать, сбудется ли сокровенная мечта моей Илоны, или навечно будет предписано оставаться домохозяйкой или прачкой.
Сидел там я очень долго и начал уже было дремать, как вдруг с грохотом распахнулась дверь, и в коридор выбежала Илона, громко крича, как я догадался, по-польски:
 Бенде працовать!
А затем, словно удивившись, почему это она вдруг заговорила на своём родном языке, сказала громким шепотом;
- Я буду работать! Я буду работать в академии! С завтрашнего же дня…
Затем она осталась оформлять документы, а мы с Соломоном Михайловичем поехали на трамвае к себе в больницу. Шел проливной дождь, ко струи громко стучали по крыше вагона, и под эту неумолчный шум ливня, Солунский восторженно рассказывал мне о том, что произошло в кабинете ректора военно-медицинской академии:
- Вы представляете, Илья Ильич, он гонял вашу милую женушку по всему словарю латинского языка, от первой до последней буквы, задавал ей вопросы на латыни и заставлял её цитировать крылатые выражения древнеримских императоров и философов, а в заключение провозгласил: «Veni, vidi, vici», то есть, «Пришла, увидела, победила». А потом неожиданно перешел на польский язык, вспомнив, как он в молодости почти десять лет прослужил военным лекарем в Польше, и знал этот  язык в совершенстве.
А я не знал, как мне отблагодарить добрейшего Соломона Михайловича, с помощью которого Илона наконец смогла найти работу.

И теперь моя семейная жизнь пошла совершенно по-новому, быстро, напряженно, но счастливо.
Мы вставали в шесть часов утра. Илона просматривала конспекты занятий, а я готовил завтрак.
В семь часов приходила няня, которая жила в нашем же доме и до революции работала гувернанткой в семье богатого купца. Стасик и Леночка её очень любили. Когда она будила их по утрам, я слышал из детской их радостные крики:
- Ура! Няня Юля пришла!
Она кормила детей завтраком и отправляла Стасика в школу, а мы с Илоной отправлялись на трамвае к месту работы. Я сходил на остановке прямо напротив моей больницы, а Илона ехала дальше, до Финляндского вокзала, откуда до академии было всего около километра, и она шла туда пешком.

Об ее успехах на поприще преподавательской работы мне регулярно докладывал неугомонный Солунский, который продолжал общаться с ректором академии.
- Вы представляете, Илья Ильич, - с восторгом сообщал он мне, - вашу умную женушку просто обожают все её коллеги, хотя обычно всё бывает наоборот. Ну, вами сами, вероятно, знаете, как у нас не любят, когда молодежь оказывается способнее стариков. А здесь ничего подобного! Никаких кляуз и шушуканий за спиной. А курсанты в ней просто души не чают, на переменах толпой ходят за ней по коридору и цитируют Цицерона на латыни.
Когда я рассказал Илоне об том восторженном отзыве о её работе, она только отмахнулась:
- Глупости всё это. Коллеги обожают меня не за ум, а за молодость и смазливость. А курсанты пытаются убедить меня в том, что им очень нравится мой предмет, и, таким образом, заработать отличную оценку на экзаменах. Да, они хором цитируют мне крылатые фразы из учебника для гимназистов, потому что это гораздо легче, чем выписать рецепт для больного на латыни. Я сама трачу уйму времени, чтобы запомнить все эти медицинские термины и названия лекарств. Не дождусь лета, когда можно будет отдохнуть от этой тягомотины.

А отдохнули мы тем летом прекрасно! Сняли большую и светлую дачу в Парголово и переехали туда всей семьёй, включая няню Юлю, с которой дети не захотели расстаться даже на три летних месяца..
Стасик за это время стал мастером гребли на байдарке, а Леночка научилась плести чудесные венки из полевых ромашек. Мы же с Илоной с утра ехали на работу, и возвращались вечером, как говорится, на всё готовое: няня Юля оказалась к тому же прекрасным поваром, и на ужин мы ели жареные грибы в сметанном соусе и запивали их компотом из лесных ягод. Но в августе нас отправили в положенный нам отпуск, и Юля уехала в город, чтобы тоже отдохнуть от наших непоседливых детей.

Этот последний месяц лета был, по-моему самым блаженным периодом в нашей семейной жизни. Нас никто не беспокоил, дети спокойно росли под нашим присмотром, природа дарила гам тепло, грибы и ягоды. Поэтому, вернувшись в нашу городскую квартиру, мы ощутили дискомфорт от постоянного шума и нагрянувших осенних дождей.
К тому же ,на работе меня ожидал неприятный сюрприз: у нас появился новый начальник, мрачный мужчина с красивой фамилией Луговой.
Его представил нам на специальном собрании наш добрейший главврач Юрий Алексеевич Серпухов. Он вышел на трибуну и провозгласил:
- Уважаемые коллеги! Нам из Смольного прислали нового руководящего работника, который будет….
Тут он запнулся, видимо, сам не зная, чем будет заниматься в нашем коллективе этот новый руководящий работник.
И тогда сам пришелец встал, невежливым жестом попросил главврача уступить ему место за трибуной и обратился к нам:
- Я буду у вас комиссаром. Да, да, не удивляйтесь, именно комиссаром, как называли эту должность в армии, потому что буржуазия развязала против нас идеологическую войну и ищет опору именно в среде интеллигенции. И моя задача: не допустить, чтобы подлые империалисты охмурили ваш дружный коллектив и превратили вас в своих союзников. Но так как слово «комиссар» в наше мирное время звучит несколько странно, то называться я буду просто парторгом, то есть, партийным организатором. Правда, в вашем коллективе начитывается всего два члена партии, но я надеюсь, что в ближайшее же время число коммунистов увеличится и, в первую очередь, за счет руководящих работников больницы. Зовут меня Егор Павлович Луговой, но я прошу обращаться ко мне официально: «товарищ Луговой».

Скажу честно: мне наш новый «комиссар» сразу не понравился. Уж больно он не вписывался своей грубой прямотой в наш коллектив медицинских работников, в котором все обращались друг к другу вежливо и с уважительным вниманием к чужому мнению.
Но вскоре мы с ним подружились. Дело в том, что курить в помещении больницы было строго запрещено. И я, пристрастившись к этой дурной привычке еще со времён пребывания в лагере для военнопленных, был вынужден по десятку раз в день выходить во двор, чтобы покурить. Но однажды Луговой пригласил меня в свой кабинет, который находился прямо над моим, можно сказать, на чердаке здания больницы или, как его называл Чехов, в мезонине. Позже такие помещения с окнами на потолке стали выделять художникам для студий.
Луговой хотел обсудить мной в своём кабинет вопрос о моём вступлении в партию, но перед тем, как начать этот серьёзный разговор, предложил покурить. Мы стали у открытого окошка мансарды и с удовольствием задымили папиросами по названием «НЭП», очень популярными в то время.
И с тех пор, когда у Лугового появлялось желание покурить, он брал красное знамя на длинном древке, стоявшее в углу его кабинета, и стучал им по деревянному полу, таким образом приглашая меня составить ему компанию.
И за время пребывания в его уютном кабинете я узнало нем много интересного.
-Во время гражданской войны я был тоже комиссаром, только настоящим - рассказывал Луговой. – А командовал моим подразделением бывший анархист, человек неимоверной храбрости и малого ума. Вы читали книгу Фурманова «Чапаев»? Обязательно прочтите. Наш знаменитый полководец был очень своенравен и не покладист, и Фурманов, служивший при нём комиссаром, испытал на себе все его причуды. А вот мне пришлось еще хуже. Мой командир вообще не признавал никакой власти над собой и дважды ставил меня к стенке, когда я попытался отменить его безумные приказы. А в вашем коллективе у меня задача совершенно иная: отучить вас от мягкотелости и желания уйти в сторону в борьбе с нашими идеологическими врагами. А это тоже весьма непросто.
Его рассуждения по этому поводу были для меня не совсем понятны, но я делал вид, что согласен с ним, и тем самым заслужил его доверие, вскоре перешедшее в дружбу.
И когда, спустя два года со мной случилась беда, Луговой очень помог мне выкарабкаться из неё и не превратиться в жалкого нытика и отщепенца.

А случилось это так.

Однажды Илона пришла с работы, сияя от непонятной радости. А поздним вечером, уже в постели, шепнула мне на ушко:
- Илюша, меня посылают на международную конференцию по обмену опытом для преподавателей латинского языка в медицинских ВУЗах. На следующей неделе я еду в Германию, представляешь!
Я отнёсся к этому сообщению спокойно, слабо понимая, к чему может привести такая весьма неожиданная поездка заграницу. И даже не пошел провожать Илону на вокзал. Просто донёс её чемодан до такси пожелал ей счастливого пути.
Я тогда даже не подозревал, что больше не увижу её…

Спустя неделю почтальон принес мне заказное письмо, которое, на мой взгляд, могло вызвать у любого человека мысль о самоубийстве. Но я почему-то прочитал эти десять строчек, написанные аккуратным женским почерком без всякого волнения, ничему не удивляясь:
«Дорогой Илюша! Я знаю, что этим известием причиню тебе огромную боль, но иначе поступить не могу.
Дело в том, что  полюбила другого человека и решила уйти к нему, то есть, уехать заграницу .Он немец, живёт в Мюнхене и является профессором тамошнего университета, специалистом по древним языком. Ты, конечно, очень удивишься, но его зовут Хельмут Берг, представляешь? Мне даже не придется менять фамилию, когда мы с ним поженимся.
Детей я оставляю тебе, хотя буду очень скучать по ним. Но забрать их с собой было бы неразумно, жить здесь без знания языка и местных обычаев они бы не смогли.
Прости меня.
Илона».

Я попытался определить по конверту, когда и откуда было отправлено это письмо, но все штампы на нём почему-то были размыты, и прочесть их было невозможно.
К тому же я очень спешил, так как именно в тот день в Петроградском райкоме партии меня должны были принимать в ряды ВКП(б).
Я поехал туда за два часа до назначенного времени, и у входа в здание райкома встретился с Луговым, который должен был поддержать меня своим присутствием и умными советами И сам не зная, почему, я показал ему письмо Илоны. Впрочем, когда он прочел его, я спросил, не может ли это повлиять на решение комиссии о приёме меня в партию.
И как истинный комиссар, Луговой ответил мне сразу же:
- А ты молчи об этом. Никакого письма ты не получал. А жена твоя находится сейчас на международной конференции в Германии, представляя там наши достижения в области науки.
Но на заседании комиссии меня, слава Богу, о жене ничего не спросили, только поинтересовались, женат я или холост.
Из райкома я выходил с партбилетом в кармане и с кучей вопросов в голове. И тут снова мне на помощь пришел Луговой.
- Ты ни в чем не виноват- сказал он. - Тебя обязательно вызовут в ОГПУ, нг там не дураки сидят, разберутся, что к чему, А я пока загляну на место ее работы, разведаю, что знает о своей сотруднице ректор.

Но тут вскоре разразился голод на Украине, а вместе с ним и эпидемия всевозможных болезней, связанных с недоеданием, и мне было предписано возглавить бригаду врачей для оказания помощи больным.
Я не буду рассказывать здесь о том, что мы там увидели, потому что это нельзя выразить словами. Скажу только, что я вернулся оттуда совершенно другим человеком, возмужавшим и не верящим в чудеса.
А дома меня ожидало новое потрясение: я снова получил повестку из ОГПУ и опять очутился в том самом тесном кабинете на первом этаже Большого дома. И допрашивал меня тот же самый доброжелательный следователь, что и в 1925-ом году,  то есть, Семён Михайлович Гурзо.
- Что-то вы зачастили к нам, товарищ Берг, - с улыбкой сказал он. – То на вас доносы к нам приходят от бывших царских полковников, то жена заграницу сбегает. Что за напасть такая?
- Видно, судьбой мне всё это предписано, - развел я руками.
- Ну, коли судьба, я тиранить вас не буду. Мне известно, что о намерениях вашей супруги удрать в Германию с любовником вы ничего знали. А жаль. Ведь они закрутили роман чуть ли не на ваших глазах. И нами достоверно установлено, что письмо она вам послала не из-за границы, а из Центрального почтамта города Ленинграда, и что никакой помощи вы ей не оказывали. Требовать ее экстрадиции у Германии мы не намерены, так как сейчас у нас устанавливаются с этой страной неплохие отношения, и портить их из-за какой-то шлюхи было бы неразумно. Прошу вас только об одном: если ваша бывшая жена захочет установить с вами контакт, немедленно сообщите об этом нам.
И вновь, как и прежде, я вышел из Большого дома с чувством облегчения и свободы. И только одно мне не понравилось в нашей беседе с Гурзо: то, что он назвал Илону шлюхой…

А дальше моя жизнь покатилась, как по рельсам, без препятствий и потрясений. Дети, которым я откровенно сказал, что их мама разлюбила меня и ушла к другому, ни разу не спросили, почему она не попыталась взять их с собой. Они знали, что я люблю их больше, чем она.
Теперь они самостоятельно справлялись с нехитрыми домашними делами: Леночка научилась прекрасно готовить, а Стасик занимался уборкой квартиры. А на меня была возложена обязанность закупать продукты и выделять детям средства на развлечения.

Когда началась война с Финляндией, меня, несмотря на мой солидный возраст (мне исполнился уже 51 год), призвали в армию.
Я делал операции раненым бойцам в плохо отапливаемых палатках, и однажды, простояв у операционного стола целых три часа, отморозил пальца обеих ног.
Но это не помешало мне стать участником и Великой Отечественной войны. На сей раз я был начальником ПВСП, то есть, постоянного военно-санитарного поезда, предназначенного для эвакуации раненых в тыл и лечения их в пути следования.
На этом самом пути нас бомбили с воздуха и обстреливали с земли, но мой дружный коллектив выжил и радостно встретил День Победы.
Но мне самому пришлось дважды испытать огромное горе: мой сын Стасик, стававший летчиком и служивший в Белоруссии, погиб в первый же день войны в воздушном бою, а дочь Леночка умерла от голода в блокадном Ленинграде в возрасте пятнадцати лет.

И я остался совершенно один в огромной квартире бывшего доходного дома купчихи Путиловой на Петроградской стороне, во дворе – колодце которого девочки играли в «классики», а мальчики курили по углам.
И именно там и тогда я познал, что такое Мудрость Одиночества, когда на ум приходят только мысли о главном и необходимом, а всякая мишура отметается прочь…

(послесловие следует)