Тень Прасковьи. Гусаринские рассказы 4

Как и положено глубоко пожилому человеку Фёдор Ильич проснулся незадолго до рассвета. В тихой избе слышалось, как под потолком поскрипывала сухая балка, да в печи потрескивали остывшие за ночь кирпичи. Старик полежал минут десять, встал, оделся, походил по комнате, глянул в окно. Там, за стеклом, в утренних сумерках тускло белел первый туман.
   
Сентябрь хоть и выдался ласковым, но по ночам уже стоял сырой холод, и Фёдор Ильич ощущал его в воспалённых суставах. Днём же солнце грело по-августовски, отчего на огороде ещё держалась тёплая земля, и от нагруженных поздними плодами яблонь тянуло сладким, терпким запахом.
    
Фёдор Ильич заварил себе чаю с мятой. После достал из пакета отрезанный с вечера кусок чёрного хлеба, сдобрил его мёдом. Позавтракал. Затем накинул старую куртку, взял молоток и вышел во двор. Забор нуждался в починке. За лето он покосился в нескольких местах, одна доска почти оторвалась и болталась на единственном гвозде, другая почернела от дождей и превратилась в труху.
    
Начался ремонт. Фёдор Ильич подложил, где требовалось, камни и выправил столбы, затем долго стучал молотком по тяжёлым шершавым доскам – забивал гвозди. Всё делал размеренно, без спешки. Каждый удар отдавался в руках и в груди. По соседству залаяла собака, где-то за огородами загудел трактор, и это показалось старому человеку чуть ли не праздничным. Туман почти рассеялся. На улице появились люди. Они переговаривались, несли вёдра, корзины, кто-то торопил детей на учёбу.
    
От двора Фёдора Ильича к сельской дороге тянулась тропинка, и раньше по ней, как по мостику, проходила вся жизнь его семьи: в магазин, в школу, к колодцу, на ферму, на праздник, на похороны… Теперь же ветер гонял по ней сухие листья, и она больше молчала, чем говорила.
   
Старик вернулся в дом. В сенях его ждали неполные мешки с картошкой, свёклой, морковью, ящик лука, связки сухих трав. Мешки с овощами он перетащил в сарай, опустил в погреб. Ящик с луком занёс в тёплую избу, поставил за печкой, где лежали сухие, с золотистой сердцевиной дрова. На миг взгляд старика остановился на пустой лавке у окна. Там когда-то сидела его жена, чистила картошку, смотрела на двор и говорила, что осень надо встречать без лености.

После обеда Фёдор Ильич взялся устанавливать вторые рамы. Он вставлял их в оконные проёмы осторожно, закреплял небольшими клиньями, проверял, нет ли щелей. Ведь каждая щель зимой – это как открытая дверца для холода, а холод тот ещё панибрат, умеет входить в больные кости, в мысли, в одиночество.
    
Когда всё закончилось, старик вышел во двор, сел на верхнюю ступеньку крыльца и долго не двигался. В воздухе пахло землёй и костром. Наверное, кто-то жёг картофельную ботву. Где-то вдалеке кричали вороны. Тёплые дни сентября казались прощальным подарком перед долгой тишиной. И в этой тишине особенно ясно возвращались воспоминания.
    
Неожиданно в ворота постучали. Федор Ильич негромко закряхтел и поднялся со ступеньки. Затем подошёл, открыл калитку и увидел соседского Павлика. В руках он держал бумажный пакет.
    
– Дядя Федя, можно к вам? – спросил он.
    
– Можно, – ответил старик. – Заходи.
    
Павлик вошёл во двор и огляделся с тем вниманием, с каким дети смотрят на чужую, непривычную жизнь.
    
– Вам бабушка пирожков передала.
    
– Спасибо. Поклон Вере Дмитриевне. Жареные в масле, как я люблю?! – Фёдор Ильич заметил проступившие масляные пятна на бумажном кульке и расплылся в улыбке.
    
– Ага, ещё горячие.
    
– Ну что ж, значит, самое время чай пить. Пойдём в избу.
    
– Да я вроде не голодный.
    
– Можно просто чай с мёдом.
    
– А историю расскажете?
    
– Всё, что знаю, расскажу.
    
– Тогда идёмте!
    
В доме у Фёдора Ильича как всегда царил порядок, и Павлик это отметил про себя; вдобавок пахло дровами, сушёными травами для заваривания, укропом и яблоками. Старик водрузил на плиту чайник, достал кружки, поставил мёд на стол, выложил на тарелку пирожки.
    
– Вы забор починили, я заметил, – сказал мальчик. – Ровненький стал.
    
– До зимы всё должно стоять крепко.
    
Павлик выразительно кивнул, словно в этом заключалось очень важное правило, и вдруг поинтересовался:
    
– А правда, что раньше у нас на селе всякое случалось? Бабушка говорит, вы много чего необычного помните.
    
Федор Ильич усмехнулся в усы:
   
– Бывало, – сказал он. – Село без всякого не живёт. Так тебе про это рассказать?
    
– Ага.

– А не испужаешься? Влетит мне после от твоей бабушки.
    
– Не испугаюсь. Я уже в четвёртый класс перешёл.
    
Старик поглядел в окно, потом заговорил не спеша, будто вытаскивал из памяти старые архивные записи.
    
– Ну смотри… В послевоенные годы это происходило. Стукнуло мне тогда лет тридцать, потому, наверное, и запомнил всё хорошо. Жила у нас одна женщина, и звали её Прасковья. Но почти никто не звал её по имени, а называли шептуньей, колдовкой.
    
– Вот это да, – Павлик даже придвинулся ближе. – Настоящая колдунья?
    
Федор Ильич налил чай себе и гостю, покачал головой.
    
– Не знаю, настоящая ли. Только почему-то люди добра от неё не видели. Ходила она по селу тихо, медленно, всегда в тёмном платке. Если зайдёт в чей-то дом – так жди, жизнь станет тяжёлой. У кого-то корова переставала доиться, у кого-то ребёнок заболевал, у кого-то в семье начинались ссоры. Люди потом долго вспоминали: пришла Прасковья, постояла у порога, что-то спросила, а через неделю – беда. Совпадение это или нет, кто теперь скажет? Только страх от неё шёл такой, что и взрослые, и дети старались не встречаться с ней.
    
Павлик с силой ухватился за ручку на кружке.
    
– А ещё, – добавил Фёдор Ильич, – водилось за ней одно странное правило. Она будто выбирала дома не по людям, а по забору. Где ограда завалена, где доска выломана, где калитка болтается или вовсе щель такая, что пролезет большая собака, туда она и заглядывала чаще всего. Как по мне – это неудивительно. Если забор поломан, значит, и дом раскрыт нараспашку. Заходи, кто хочешь.
    
– Понятно, почему вы всегда порядок наводите, – сказал Павлик.
    
Старик вздохнул.
    
– Конечно, дело не только в Прасковье. Забор – это ведь не просто доски. Это граница. Пока она цела, двор стоит как надо: курица не уйдёт, телёнок не выберется, ветер не разнесёт сор. И человек сам чувствует – хозяйство под рукой, жизнь на месте. А когда забор валится, вместе с ним будто и порядок уходит.
    
Фёдор Ильич сделал глоток чая и продолжил:
    
– Помню один год особенно хорошо. Осень стояла сырая, тяжёлая, не то, что сейчас. Одна вдова с другого конца села всё собиралась починить штакетник, да откладывала: то некогда, то некому, то денег нет. И вот Прасковья прошла мимо её двора, остановилась, посмотрела на заваленный пролёт, и через два дня у той женщины печь треснула, дым пошёл в избу. Потом сено намокло, потом младший сын простыл. Не скажу, что в это всё от колдовства, но совпало так странно, что вся улица ещё долго столбы ставила, доски строгала да молотками стучала – гвозди заколачивала. Боялись, конечно. Но заодно и работу делали.
    
Павлик нахмурился.
    
– Дядя Федя, вы думаете, она специально несчастья приносила?
    
–  Может, и не специально. А может, совпало так, и люди сами вокруг неё беду замечали и оттого беда росла. Так бывает: если боишься трещины в стене, она кажется шире. У страха же глаза велики. Но одно я знаю точно – в селе тогда все поняли: дом надо держать крепко. Забор должен быть целым. Калитка – закрываться. Доска – не висеть на одном гвозде. Потому что через разруху в дом входит не только холод. Через неё входит небрежность. А с небрежности всё плохое и начинается.
    
За окном что-то скрипнуло. Павлик невольно обернулся.
    
– А Прасковья потом что? Что с ней стало?
    
– Потом она исчезла. Одни говорили – уехала к родне, а другие, что умерла где-то в лесу. В общем, пропала она как-то внезапно, без следа. Только с тех пор в нашем селе тому, у кого забор заваливался, говорили: «Почини. Не жди Прасковью». И правильно. Не из-за колдуньи даже, а из-за самого дома. Если за ним не смотреть, он начинает сдавать, а вместе с ним и человек.
    
Павлик отхлебнул остывший чай из кружки и смущённо произнёс:
    
– А у нас во дворе тоже доски шатаются. Папа в письмах обещает приехать и поправить, да все никак.
    
Федор Ильич внимательно посмотрел на мальчика и мягко проговорил:
    
– Вот ведь дела… Да… Раз так, скажи бабушке, завтра зайду к вам, подлатаю ваши доски, и, если где другие огрехи есть, подправлю. Заодно и тебя поднатаскаю: мужчине в доме не вредно научиться владеть молотком и гвоздями.
    
Павлик обрадовался. В его глазах мелькнула какая-то новая серьёзность – не детская уже, а почти хозяйская. Он допил чай и засобирался домой. Федор Ильич проводил его до калитки и, прежде чем вернуться в дом, привычно провёл рукой по доскам забора. Сколько он ещё простоит, на это никто не даст точный ответ. Но пока он помнит руки хозяина, пока хотя бы один мальчишка слушает старые истори о том, на чем держится мир, у людей останется привычка чинить сломанное. Иначе через него в дом войдёт беда, а человеку этого вовсе не нужно.