У ручья

Солнце уже скрылось за зубчатыми вершинами, но снег на горах ещё долго горел багровым светом, словно отблеском далёкого пожара. В ущелье сгущался туман; из сакли доносилась протяжная песня, печальная и однообразная, как жалоба человека, которому некому поведать своё горе.

На плоской кровле стоял Аслан. Ему едва исполнилось восемнадцать лет. Высокий, гибкий, с чёрными глазами и нежным румянцем, он походил скорее на юношу, наряженного для свадебного пира, чем на воина. Серебряная рукоять кинжала сверкала у его пояса, а новая черкеска ещё не знала ни пыли походов, ни ружейного дыма.

Внизу седлали коней.

— Ты поедешь? — спросила старая Зара, его кормилица.

Аслан улыбнулся. Улыбка его была кротка, но в глазах уже горел тот беспокойный огонь, которым честолюбие прежде времени опаляет молодое сердце.

— Все едут.

— Все возвращаются не теми, какими уехали, — отвечала старуха.

— Или не возвращаются вовсе, — засмеялся он.

Зара покачала головой.

— Смерть не тронет тебя. Она любит храбрых, но красота и её обезоруживает. Я другого боюсь.

— Чего же?

— Что пуля пощадит твоё сердце, а кровь людей ожесточит его.

Аслан ничего не сказал. В эту минуту из ущелья донёсся крик, и всадники один за другим тронулись в путь. Юноша легко вскочил в седло. Его белый конь, почуяв свободу, взвился на дыбы; Аслан удержал его одной рукой и, обернувшись, весело махнул кормилице.

Так исчез он в вечернем тумане.

Ночью отряд достиг перевала. Внизу мерцали огни неприятельского стана. Ветер приносил запах дыма, лошадиного пота и сырой земли. Старые воины молчали; только Аслан нетерпеливо касался рукояти шашки. Ему казалось, что за этими огнями ждёт его слава — прекрасная и покорная, как невеста.

Перед рассветом началась перестрелка.

Сначала он вздрагивал при каждом выстреле. Потом страх прошёл. Он увидел, как рядом упал человек, схватившись руками за грудь, увидел кровь на камнях — и странное опьянение овладело им. Всё сделалось быстрым, ярким, почти весёлым. Он бросился вперёд, не слыша криков товарищей.

У ручья ему встретился раненый противник. Тот был безоружен и смотрел на Аслана спокойно, хотя лицо его побелело от потери крови.

Юноша поднял шашку.

И вдруг увидел в воде собственное отражение.

Из ручья на него глядел незнакомец: губы сжаты, глаза холодны, на щеке чужая кровь. Ничего не осталось в этом лице от мальчика, который вчера смущался похвалы и опускал глаза перед девушками.

Рука его дрогнула.

Раненый ожидал удара, но Аслан медленно опустил оружие.

— Уходи, — сказал он.

Тот не понял или не поверил.

Тогда Аслан отвернулся.

В эту минуту грянул выстрел. Пуля сорвала с него папаху и ударилась в скалу. Юноша даже не пригнулся. Он смотрел, как раненый, шатаясь, скрывается между камнями, и впервые почувствовал не радость победы, а тяжёлый стыд — не за то, что пощадил врага, а за то, что мгновение назад хотел убить беззащитного.

К вечеру отряд вернулся в аул.

Аслан ехал впереди. Черкеска его была рассечена, рукав запёкся от крови, но он не получил ни одной раны. Люди окружили его, называли храбрецом и рассказывали, как пули миновали его, будто сам Азраил отворачивал от красавца свой чёрный взор.

Зара встретила его у сакли.

Она долго всматривалась в лицо воспитанника.

— Ну что, старая, — спросил Аслан, — разве я изменился?

— Да, — ответила она.

Он нахмурился.

Но Зара коснулась его щеки и тихо прибавила:

— Ты увидел смерть и не позволил ей поселиться в своём сердце.

Аслан опустил глаза. И этот юношеский, почти девичий жест обрадовал старуху больше всех рассказов о его храбрости.