О поэте Аркадии Осипове, ч. 1

Близится день рождения поэта Аркадия Осипова. На ПРОЗА.РУ есть его стихи и биографические сведения о нем. Аркадий Федорович Осипов (1938 – 1992) окончил Московский институте тонкой химической технологии. Кандидат химических наук. Автор стихов и песен. Всю жизнь вел дневниковые записи. При жизни стихи публиковались в жур-нале “Alma Mater”. Поэтическая книга вышла в 1993 г. Несколько стихотворений посмертно на¬печатаны в журнале “Мы”, одна из дневниковых запи¬сей – в “Общей газете”. Не один раз обращался к творчеству Осипова журнал «Грани»  (Москва – Париж - Мюнхен - Сан-Франциско).
 
Жизнь этого человека, имевшего много талантов и бесценный дар человеколюбия, до последних дней была связана с МИТХТ им. Ломоносова. Здесь он учился, затем работал на кафедре радиационной химии, защитил диссертацию. Туристические походы, крепкая мужская дружба на всю жизнь, научная работа и литературное творчество – всё это составляло бытие Аркадия Осипова.
Один за другим уходят в мир иной те, кто его помнил, кто знал его поэзию. Это люди из разных кругов – бывшие студенты МИТХТ; коллеги по работе; участники литобъединения МИТХТ, руководимого поэтом-фронтовиком Николаем Панченко, где Аркадий был старостой; интеллектуалы, с которыми он спорил и говорил о «высоких материях»…
При жизни Осипов практически не печатался, книжка его стихов вышла посмертно. А в юбилейном альманахе МИТХТ «Глоток кислорода» (составители А.Закгейм и О. Постникова, 2002) были опубликованы и его стихи, и биографическая проза, и воспоминания о нем его товарищей по судьбе. Сегодня я помещаю здесь одну из мемуарных вещей, посвященных Аркадию.  Автор – Евгений Бучихин. Его текст дорог мне искренностью дружеских чувств и пристальностью взгляда на окружающее.

Евгений Петрович Бучихин (р.1937) окончил факультет редких и рассеянных элементов МИТХТ в 1960 году.  Организатор и руководитель институтского туристского хора в 60-х. Кандидат химических наук. Работал во ВНИИ химической технологии, участник работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской атомной электростанции. Автор рассказов и воспоминаний.
Ольга Постникова


                *  *  *
        Осенью 1942 года немцы окружили наши войска и зажали их в кольцо в болотах под городом Старая Русса. Плохо вооруженные, не имеющие опыта боев, наши части гибли под непрерывной бомбардировкой и артиллерийским огнем, а часто просто тонули в непроходимых трясинах.  С тех пор и повелось, что, нет - нет, да и находят местные жители скелеты наших солдат, мальчишки таскают с болот действующие автоматы и боевые патроны.  А на самых смертных местах густо растет клюква.

В те-то края и отправились мы по весне за этой ягодой. Почему весной?  Да потому что настоящий профессионал, подчистую выдирающий клюкву осенью гребенками, в мае сидит дома или торгует на рынке старыми запасами, а новичок боится зимних болот, особенно таких.
Так что была надежда пообщаться без помех с друзьями и с природой, да и клюквы поднабрать.

Компания подобралась знатная, «схоженная»: Юрий Ендовин, зав. лабораторией, крепкий такой, надежный, добытчик, одним словом; ему под стать Алик.  Два сотрудника Юры: " каратист" – снаряжен, как надо: сапожки (если можно так сказать о болотных сапогах), ножичек в чехольчике, армейская экипировка, – ладный такой, но болтлив. " Тихий",  незаметный, но умелый парень (как вошел, так и вышел из памяти). И Юрин сын Сережа, лет 13 – 14, очень взрослый молодой человек.
        Наконец, Аркадий Осипов - для нас " Федорыч".
  Лет 7 назад он вдруг, неожиданно перестал писать стихи. Его угловатая, метафоричная, жесткая образность не вписалась в "застойный" мир. Какая-то бездарь (титулованная, впрочем) отказала ему в праве... Мы же продолжали мучиться от несправедливости и мучить его: – " почитай да почитай!"

        Дорога от Алексеевки лежала вдоль старого канала. В былые времена "расцвета и побед" местные мужики во главе с председателем колхоза решили проложить себе прямой водный путь через болота до Чудского озера (не путать с Чудским озером Псковщины), дабы ловить там рыбу. Проложили до того места, где утонул в болоте бульдозер-канавокопатель.

Теперь этот "канал" зарос и занят бобрами, построившими там свой бобровый город с запрудами, хатками и подрубленным кругом лесом.  (У меня в доме до сих пор хранится этакий чудо-конус, выточенный ими из целиковой осины на удивление изящно).
Для бобров хорошо, для нас не очень, Процесс  перелезания,  подлезания, проползания под бобриными излишествами с рюкзаками достаточно утомителен, особенно когда майское солнышко вдруг стало припекать.

Место трагической гибели бульдозера явилось приятной неожиданностью – бренная могила техники предстала небольшой полянкой, закрытой от ветра хилым, но густым кустарником.
Там и отдохнули.
Оттуда началась новая дорога и новая жизнь.

          Кто не видел настоящих новгородских болот, тот не поверит – они  простираются от горизонта до горизонта мрачноватой зеленовато-белой, коричнево-белой поверхностью, изрезанной, израненной шрамами следов от  гусениц вездеходов. Глубина колеи может быть по щиколотку, может и по пояс.

          Дороги, тропинки как таковой, нет. Есть изрезанное, незаживающее пространство шириной 100 – 300 метров, по которому мы идем как канатоходцы:  три шага по твердому ледяному куполу (называется линза), а потом проваливаемся и  старательно вырываем ноги из цепких лап болота. Движение мучительное и медленное. Даже легонький Сережа угомонился. Мы растянулись, потом долго собирались на так называемый привал, дабы вздохнуть, немного прийти в себя и посмотреть друг на друга. Лица обострились, глаза запали.
“Что-то плохо Федырыч выглядит” –  мелькнула и пропала мысль. А затем из его стихов:

Как я блуждал в лесу! Спасала ли усталость,
Или стихия сил добрей, чем знаем мы?
Где потерялся я, что от меня осталось
У света на краю и на границе тьмы…

Но я доселе там –  то солнечный, то черный
Под яростью дождей, под жгучей синевой...

Как там дальше ?...


            Над темной полоской далекого леса всплыл силуэт храма.

"Это старый монастырь, его построили на болоте местные крестьяне вскладчину, можно сказать, за свой счет. Немцы его пощадили", –  сказал Юра.
    И сразу изменился этот каторжный труд движений. Мы уже шли к храму, как это ни странно.

Ну нет сил... Вечереет... Появился остров. Нет, не тот, в обычном понимании слова. Болотный. Это как крутой холм на ровном месте, на котором растут приличные сосны и где есть надежда найти сухое место и дрова. Кстати, на эти "острова"  немцы очень любили сбрасывать свои  десанты  и оружие. До сих пор любители снаряжают экспедиции за этим оружием. Впрочем, об этом лучше знает милиция и морг: фашисты минировали весь периметр островов тонкой паутинкой (такая незаметная проволока к взрывателю). Много народу на этой паутине пропало.

Всё, дошли!... – ан болото и на вершине. Упали, лежим.
Федорыч сбрасывает рюкзак, вытаскивает топор, уходит.

         Стыдно, медленно встаем и мы. Но уже намечена площадка и видны признаки настила, нарублен штакетник.
Ночь провели, как на насесте. Снизу набежала вода, но на настиле горел костерок, стояла палатка.
Спим.

Ну, я не знал тогда, что Федорыч болен! Но я же не знал, что ему нельзя с краю, что ломят неизлечимо больные суставы!...
Просыпаюсь от стона.
" Нет, нет, все в порядке, все хорошо".  Выходит на помост и до рассвета там просвечивает темный его силуэт да красная точка сигареты.

  Он поплыл за облака,
Как покинутая лодка.
Тихо хлюпало в боках.
У него была чахотка.

            (Это стихотворение Осипова «Гусь»).



Ни железо, ни трава
От полета не спасали,
И висела голова,
И предплечия плясали.

И земля была мала
Для конца… А для начала –
Слишком жадно зазвучали
Обреченные крыла.

Он летел, пока летел
Перегруженно для птицы,
В наступившей темноте
Было некуда садиться.


             Утро порадовало голубыми разводами на еще хмуром небе и озером, которое оказалось совсем рядом. По бережку, в частом осиннике, бежала тропка.  Вот и кострище рыбаков, вот и та бывшая дорога, по которой когда-то тащились телеги и люди. Туман, окрашивающий все в серебряный оттенок и размывающий контуры деревьев…


           И вдруг, действительно, вдруг, из тумана всплывает пятиглавие и наклонившийся крест. Храм возникает постепенно, приобретает четкость, форму. Как в сказке – рухнувшая кирпичная стена, пронзенная молодым березняком, за ним могучие старые липы, развалины, когда-то мраморная лестница, зияющие пустоты. И пронзительная, звенящая тишина.

          Храм живой, но только наполовину. Там, куда рука человека не могла добраться, - фрески, мрамор, Спас в куполе. И расстрелянная, разрушенная плоть иконостаса, от которого остался лишь мраморный оклад.

        "Немцы пощадили, свои  постарались, " – мрачно  гудит  "каратист".
 
        Монастырь на острове. Еще видна огибающая его дорога в липовой алее, мраморная купель, часовня. Спокойствие и мощь.

        "Ребята, ну посмотрите какая красота, Здесь же летом пропасть черники, малины, грибов, Восстановить-то можно! А народ поможет.  Возьмите в аренду забесплатно и ведите туристов. Раз увидишь – не забудешь, " – уговаривает нас местный рыбак.

        Взревел мотор вездехода и, распугав тишину, уехали любители ухи под водочку.

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди
Ласково стелет под ноженьки путь им.
Бог не повинен ни в жизни , ни в смерти,
Чад убиенных волжбою разбудим.

Пусть же вершится веселое чудо,
Служится красками звонкая треба.
В райские кущи от здешнего худа
Скачут лошадки Бориса и Глеба. –
 
         Аркадий мрачно дочитал наизусть это стихотворение Чичибабина. 

         Федорыч, Федорыч!  Это ты потом нашел единственное место, где были и клюква, и чистая речка в крутых берегах. И пока я набрал два котелка (чем несказанно горжусь и до сих пор), ты ухитрился насобирать ведро.

         А потом последний костер и твоя песня:

Я расскажу, я расскажу,
Как начиналась песня.
Снова в костер дров подложу,
И откачнется лес.

За перевалом взойдет луна
Вечер луну повесит,
И задрожит, заворожит
Синий огонь небес...

   
          Дома, в Москве, перечитывая его сборник, нашел окончание того стихотворения, которое зазвучало еще в самом начале нашей "клюквенной эпопеи":

Я просто ноги нес, я просто маял тело
Незнаньем –   умереть, и неуменьем – знать,
Зачем упала тень и хвоя запотела,
Зачем сгребать листву и в нору заползать?
 
Зачем искать лицом нечаянную встречу,
Ломиться сквозь кусты, аукать через гать
И косною своей, непонятою речью
Ответное "ау" внезапно испугать…

2000 г.                Евгений Бучихин