ЭТО, Ч. I, глава 19 - фрагмент

19. Ночь

I

В доме готовятся к празднику.

Грядёт чей-то день рождения, и в доме полно людей – вероятно, это друзья и родственники именинника. Среди них – Эмма. Она ищет Тилли, чтобы поговорить. Дом огромный, она идёт по бескрайним полам, выложенным плитами чёрного и белого мрамора, в комнатах, убранных багровыми и чёрными драпировками. Идёт дождь, за всеми стенами слышно его журчание. Кругом – знаки избыточной влажности: вьющиеся растения – их корни и листья свисают над головой, ветви и плети тянутся отовсюду; на стенах – налёт плесени, между плитками пола пробивается тёмный мох… И - завораживающая роскошь вокруг. Завораживающая смесь роскоши и запустения. Повсюду люди: они прячутся от дождя и прячут вещи от намокания. Собравшись группками, люди жмутся по тёмным углам и беседуют шёпотом, как будто не праздника ждут, а похорон. Проходя мимо, Эмма улавливает обрывки фраз: «монстр», говорят они. «У нас будет монстр». Она переходит из комнаты в комнату, слыша, как делятся впечатлениями о прошлом событии: «это было на уровне… Десять человек было убито… Кругом была кровь…». «Монстр», сообщают они. «Монстр припасён для нынешнего праздника».

Монстр – где-то в доме, по которому бродит Эмма.

Ей нужна Тилли, она ищет её в этом мрачном дворце, который – она знает – одновременно является корпусом с кельями, только огромным – многоуровневым, словно несколько корпусов составили один на другой, этажеркой. Запутанные переходы и лестницы, пустынные коридоры и арки… Эмма плутает в них, теряется в анфиладах, кажущихся бесконечными, среди обитых шёлком и бархатом стен, мутных зеркал в рамах тусклого золота, в комнатах, убранных тёмными драпировками. Проходит под арками меж заросших оранжерей с запотевшими стёклами, мимо статуй, обвитых плющом, гобеленов, тронутых сыростью… Люди встречаются ей на каждом шагу - тихие, шепчущие. Она слышит слова: «Праздник… На празднике…». Вспоминают чей-то прошедший праздник, на котором довелось побывать, и обсуждают свой, будущий. Некоторые бросают взгляд на неё, потом снова обращаются к своей группке и шепчут: «Это было на уровне»… «…как у людей»… «Какой будет торт?» «Кровь была всюду…». Она ищет Тилли – в комнатах с багровыми драпировками, зеркалами в тяжёлых рамах, изваяниями из мрамора, ставшего чёрным от плесени… Вода кое-где струится прямо по полу, собирается лужицами в углах. Красные отсветы от канделябров рубинового стекла делают её похожей на кровь, и воображение рисует опрокинутые сиденья, столы со съехавшими до пола скатертями, пропитанными кроваво-красным вином, гранатовым соком и кровью… Кровь – её жирные капли поблёскивают под пламенем свеч, стекают по стенам, блестят на полу, под разбросанной мебелью – знаком борьбы, ужаса жертв и азарта преследователей. Носится шёпот: «Десять человек было убито бритвенным лезвием…». «Их вспарывали, кромсали заживо, резали…». «Кругом была кровь вперемешку с соком плодов и икрой». Люди шепчут и жмутся по тёмным углам, в их голосах – благоговение и восторг, и страх, и гордость, и предвкушение. «У нас будет монстр», говорят они. «Монстр, разрывающий человека на части».

Наконец, Эмма находит дверь, которую узнаёт. Тилли за ней, этой дверью. Эмма понимает это по теплу, которое источает дверь: это тепло её собственного тела. Оно сохранилось с той ночи, когда она пыталась обнять дверное полотно, распластавшись по нему грудью и животом. Грудь и сейчас горит. Эмма берётся за ручку и отворяет дверь.

За нею – простая келья, никакого бархата и зеркал. Тилли сидит за столом, боком к двери, и поворачивается к ней, когда Эмма входит и спрашивает:

- О чём ты хотела поговорить?

- Я знаю легенду об избранных, - сходу отвечает Тилли. – Это я рассказала её Кенни. Я – избранная, как и ты, и я знаю, чего ты хочешь, но я этого не хочу! Я не хочу спасать мир! Давай оставим друг друга в покое и будем жить! Просто жить!..

Эмма подходит вплотную; Тилли остаётся сидеть и, подняв голову, смотрит на неё снизу вверх.

- Эмма, - произносит она. – Я буду на празднике. И ты тоже. Но мы не должны встретиться!

- Смотри, - говорит Эмма, раскрывая рану на груди. – Смотри, что я сделала из-за тебя.

Берёт руку Тилли и тянет её к своей груди.

- Коснись моего обнажённого сердца.

Тилли прикладывает пальцы к её ране. Эмма смотрит на неё. Тилли молчит; лицо её – застывшая маска беспомощности и страха.

- Всё уже решено, - говорит Тилли тихо. - Но _они_ не знают. _Они_ не заметят, если ты не придёшь…

Эмма двумя руками прижимает руку Тилли к своей груди. Сердце трепещет, бьётся, горит огнём…

- Чувствуешь?

- Эмма, пожалуйста, - шепчет Тилли. – Я не хочу…

- Иди ко мне, - произносит Эмма. – Я поцелую тебя перед смертью.

- Эмма… - умоляет Тилли. – Пожалуйста…

Эмма берёт лицо Тилли в ладони, склоняется к нему… Та не противится, лишь прикрывает свои изумительные глаза. Её лицо всё ближе, и ближе, и ближе… Наконец, Эмма касается губами её губ – розовых, пухлых, таких тёплых и мягких… Ей кажется, что она целиком погружается и утопает в них. Тёплые слёзы переполняют глаза, Эмма их закрывает – но слёзы всё льются, счастливые, сладкие слёзы…

«_Вот_ что она чувствовала, - думает Эмма, просыпаясь, - когда увидела мой меч над своей головой. Подтверждение моей избранности! Теперь ни у меня, ни у неё на мой счёт нет никаких сомнений. Теперь она _знает_…».

Огромная полная луна смотрит прямо в постель. На фоне серебристого диска плывут чёрные тени - плывут быстро, разнообразно меняясь, но оставаясь всё теми же – они клубятся, как дым, иногда заслоняя диск, и тогда он просвечивает сквозь них, похожий на собственное отражение в двойном стекле окна. Эмма видит два ярких круга в чёрной глубине над собою.

Она щурится от белого света и чувствует, как в ней происходит что-то. Что-то хорошее. У неё снова возникло чувство, что внутри неё что-то растёт, пробиваясь наружу. Ей надо выйти… Её тянет под эту луну – и тело наливается бодростью. Это гигантское око хочет ей что-то сказать. Что-то важное. Ей нужно увидеть Башню и вступить с нею в связь.

Монстр. Он в Башне. И он ей нужен.

В ней что-то растёт – что-то важное – и ей нужно связаться с Башней, чтобы понять, что это. Она чувствует тягу… Зов… Звук Башни, каким она его помнит, переливается у неё в голове.

Вступить в связь. Встать перед нею, раскинув руки, и обратиться к монстру…

Она открывает дверь и идёт, словно плывя, по тёмному коридору.

Снаружи неслышно сеется дождь. Луна – как огромный раскрытый глаз, глядящий из-за пределов мира - озаряет всё ярким молочно-белым светом. Полосы ровного лунного сияния лежат на всём. Час поздний – тот самый час, когда всё цепенеет, всё одинаково серо и неподвижно: тропинки, стены, кусты... Всё спит, кроме дождя. Ни звука вокруг – и никого живого, только она. Всё крепко спит... или ждёт. Ждёт – её, Эмму. Приятное – невероятно приятное – чувство усиливается, мысли выносит из головы, и она - в одной ночной рубашке, босая - ступает под тёплый дождь.

Каким-то чудом ей удаётся не намокнуть. Ласково шелестящие шелковистые струи, необыкновенно тёплые, почти горячие – мягко расступаются перед нею, словно длинные прозрачные занавеси, и она идёт сквозь них, не намокая.

Ворота у пропускного поста распахнуты настежь. В будке дежурного - темень, как будто там никого нет. Но ей никто и не нужен: луна светит так ярко, что ей видно путь без фонаря. Ноги помнят здесь каждый камень и сами ведут её. Она идёт на «свою дорогу». Лес кажется сказочным в лунном свете, мокрая сосновая хвоя похожа на серый мех, воздух напоён влажным благоуханием… И она чувствует, как он дышит. Чувствует живое дыхание воздуха. Всё тихо, прекрасно и благодатно, бисеринки капель сверкают вокруг, тонкие нити дождя светятся в лунном сиянии... Всё неподвижно – и всё дышит, колышется ровной пульсацией. Она узнаёт каждое дерево – и каждое дерево ей кивает, хотя не чувствуется ни ветерка и струи дождя – прямые.

Наконец, вдалеке видится силуэт Башни – светлый на фоне чёрного неба. Тропа сама сворачивает у неё под ногами – и она движется прямо к нему: перевёрнутому стакану с четырьмя проёмами в стенах, в которые видно ночное небо. Бинты разматываются на ней, рубашка цепляет подолом травы – мокрые, свежие, они приятно холодят босые ступни... Лунная дорожка ведёт её к Башне, густой жужжащий гул переливается над головой - в чёрной бездне, пронизанной лунным свечением. Она идёт под деревьями – сначала по широкой тропе между сосен, потом в чаще, становящейся всё ниже и глуше... Под свисающими лишайниками (они гладят ей плечи), ветвями (они тянутся к ней отовсюду), по мягко пружинящему мху, обнажающему плиты из чёрного и белого мрамора, меж стен, подёрнутых плесенью, – она снова входит в тот дом, где готовятся к празднику, и льется под ногами вода, ловя отсветы от рубиновых канделябров...

Только в этот раз она здесь одна. Люди куда-то исчезли. Она не знает, что рассчитывает найти, но уверена, что оно здесь – в этом мрачном дворце, где можно бродить всю ночь, ни разу не повторив комнат. И снова она плутает в них, поднимаясь и спускаясь по лестницам, проходя под арками меж полутёмных оранжерей, мимо мутных зеркал, чёрных статуй, поросших плющом, гобеленов, тронутых тлением... Много раз минует она коридоры, полные незнакомых дверей, пока, наконец, не находит ту, которую узнаёт. Дверь источает тепло - но это не тепло её тела. Это жар. Дверь пышет им, пучится и исходит жаром. Эмма берётся за ручку и тянет её на себя.

Дверь приоткрывается; в пространстве за нею - багровый мрак. Он дышит, пульсирует, тянется к двери - и, приближаясь, сгущается в нечто - тёмное, исполинское, полное невыразимой мощи… Эмма хочет захлопнуть дверь – но та не закрывается полностью; как Эмма ни прижимает её к косяку - остается щель. Эмма давит на дверь, пытаясь закрыть её плотно – и понимает, что с той стороны нечто оказывает сопротивление, преодолеть которое ей не под силу. И точно так же она понимает, чего ей ждать от него. Её уверенность абсолютна: за дверью – монстр, о котором шла речь, тот самый, припасённый для праздника, и он растерзает её, если она с ним встретится. Монстр, будто уловив эту мысль, издаёт протяжный рокочущий рык, подобный раскату грома, отражённому гулкими сводами, уходящими в бесконечную высь, – от этого рыка уши закладывает, а сердце словно срывается в пропасть и повисает, как скалолаз на краю трещины. Эмма прижимается плечом к двери и держит её, упираясь ногами – держит, зная, что удержать не сможет. Помочь ей – некому, она один на один с тем, что её уничтожит, и может лишь оттягивать срок, пока достаёт сил… Ею овладевает досада, потому что она не желает этого. Именно - не желает, особого страха она не испытывает, ей просто хотелось бы, чтобы без этого можно было обойтись. Но ей не одолеть мощь рвущегося на волю монстра - чудовище уже ломится в дверь, которую она удерживает из последних сил…

И тут будто меняется точка зрения. Мгновенно – словно зеркало на шарнире, провернулось что-то, показав обратную сторону - и Эмма отчетливо поняла, что быть растерзанной кровожадным монстром - наслаждение.

Её нежелание встречаться с чудовищем сменилось острым желанием - настолько естественным, что она уже не верит, что могла этого не хотеть. Наоборот: только этого она и желает, и желала всегда. Она видит монстра в щель двери: сгустившуюся из тьмы необозримую массу чешуи, клыков и когтей – и всё в ней замирает от предвкушения. У неё больше нет сил удерживать дверь – и она распахивает её…

II

…ожидая, что её разнесёт в клочья, распылит во все стороны веером брызг горячей крови и плоти, разодранной на лоскуты, и желая этого всеми фибрами души и тела…

Уже ощущая мысленно клыки и когти монстра, раздирающие это тело, как старое одеяло - Эмма проснулась в своей келье, освещённой полной луной, на подушке, мокрой от пота.

«Это не имеет ничего общего с самоубийством» - пришла первой мысль, пока мозг ещё находился под властью сна. «Ничего…». Самоубийство, этот скорбный шаг, так не похоже на то великолепное, что охватывает её сейчас волнами сладострастного нетерпения!

Эмма открыла глаза, купаясь в приятнейшем чувстве, которое лишь очень слабо можно было определить как вожделение. Невыразимо сладостное и мощное, оно обволакивало её, как тёплое облако, насыщенное, словно грозовыми разрядами, ожиданием большего… Всё закончилось ожиданием, она так и проснулась в ожидании - стоя перед дверью, распахнутой во всю ширь, раскинув руки, с открытой грудью и животом, предоставив _жизненно важные органы_ когтям монстра, так до неё и не добравшегося... Обнаружила, что лежит на животе (хотя засыпала с мыслью, что и на бок не повернуться) и на ней ничего нет, кроме бинтов. Во сне она сбросила одеяло на пол и стащила с себя ночнушку: вон она, скрученная кольцом, валяется в ногах койки. Жарко…

«Кровь… Он почуял запах моей крови», - подумала она и бросилась проверять простыню - точнее, то, что теперь служило ей простынёй. Следов крови не было. Повязка – она осмотрела её - осталась сухой и белой. Кровь больше не шла - значит, повреждения сердца нет и скорая смерть ей не грозит! Это вызвало прилив чувства, для которого слово «радость» было и слишком слабым, и слишком светлым. Мрачное торжество – так лучше. Её пронизывало возбуждение, самое что ни на есть первосортное. Высшее. То, что она преследовала в сеансах… ЭТО. Оно сейчас пульсирует в ней, невыносимо сладостное и требовательное - и требует, чтобы она стала жертвой монстра. Она _предназначена_ ему в жертву. Эмма вдруг вспомнила о «щупальце» - и сердце у неё жарко забилось.

«Ему нужно пойти навстречу...» – замерцала мысль. – «Дать выйти. Я… Живу… Я избавлена от смерти - ради того, чтобы оно пошло через меня. Само оно не может выйти».

Та дверь во сне, за которой был монстр, не была заперта - но он _не мог выйти_.

(клапан)

Дверь надо было открыть снаружи! Извне. Клапан работает в одну сторону. Только в одну – на выход! Клапан открывается, из него начинает изливаться поток…

«И нам нужно совпасть» - довершила Эмма.

Сейчас. В эту ночь.

Она подобрала ночную рубашку, натянула её на себя. Огромная полная луна смотрела прямо в окно, на фоне её неслись чёрно-синие рваные облака. Ветер. Эмма распахнула окно, впуская свежесть внутрь кельи… Дождя уже не было, ветер внёс только мелкие брызги. Эмма глядела на эту луну, несущуюся сквозь тучи, и чувствовала… В ней нарастало то самое чувство…

(что плёнка мира опять стала тонкой)

Плёнка мира опять стала тонкой, совсем тонкой: тронь – и она разойдётся, как занавес, в стороны, открывая то, что прятала до сих пор.

Эмма взяла в обе руки кувшин для умывания и долго, осторожно глотала воду, грея во рту каждый глоток. Жар - не жар, а в горле у неё пересохло. Грудь была горячей, «шип» в ней пульсировал, но как-то спокойно – словно спал и дышал во сне. Боль не усиливалась. Вероятно, ощущение жара возникло от повязки… Тёмный ветер выдувал из головы эти мысли. Всё меркло на фоне впечатления, оставленного в ней сном. Словно тёмная волна нахлынула, закрутилась внутри, переполнила… Она пила – глоток за глотком - и вода пьянила её, как Настойка.

«Оно не может выйти само. Ему нужно, чтобы кто-то пошёл навстречу. Башня ждёт, когда я пойду ей навстречу... Луна – безумный глаз - прямо у неё над вершиной... Дверь, за которой оно… щупальце… монстр… нечто – эту дверь кто-то должен открыть _снаружи_».

Она вспомнила монстра, своё нежелание встречи с ним, мгновенно сменившееся вожделением. В тот миг, когда произошла перемена – она, Эмма, как бы разделилась на две части, одна из которых собиралась подвергнуть другую изощрённейшей пытке, созревшей в её собственном воображении. Если бы это произошло, она получила бы двойное наслаждение: как жертва и как исполнитель. Это было бы то самое наслаждение, которое она испытывала во время сеансов.

Вот это – жажду такого наслаждения - монстр в ней и учуял!

Эмма смотрела на два белых круга, отражённых в двойных стёклах окна - и перебирала в уме деталь за деталью, складывая их в картину:

«ЭТО во мне - то, что ему нужно. Я сейчас как прозрачный сосуд с чёрным шаром внутри - чёрным солнцем, видным ему, как на ладони, - и я должна дать ему это. Дать пищу… пойти навстречу… самой стать этой пищей. Он растерзает меня… _Пусть_ он растерзает меня – я хочу этого больше всего на свете!»

19, I, II.