Чужая мать

– Сынок, дай пятьсот рублей, – услышал я, как только вышел на крыльцо.
Оказалось, что я, будучи давно городским, забыл закрыть калитку. Именно поэтому какой-то женщине в старой куртке с лоснящимися от грязи рукавами, в мужских резиновых сапогах, удалось просочиться во двор, как обычным сорнякам – в огород. Ее голова была повязана выцветшим платком, из-под которого выбивались серые, как пыль на чердаке, волосы, обрамлявшие отекшее лицо в красной сетке прожилок, с тяжелыми веками.
Она вцепилась в доску, которая поддерживала куст малины, словно боялась упасть, если отпустит.
– Ты же Леший, да? – в ее голосе был странный надрыв, в котором звучали нотки надежды. Почему-то перед глазами возник образ картины Айвазовского «Девятый вал». Вот она, последняя волна, после чего наступит или спасение или смерть.
Я видел, что она ждала от меня ответ, я молчал, тогда она повторила:
– Мне сказали, что ты тут! Я – твоя мама!
После этого возгласа, который вознесся как визг циркулярной пилы прямо к нему, она упала на колени и просто заплакала, нет, скорее заревела, не по-бабьи, не тихими всхлипами, не судорожными, сдерживаемыми рыданиями. Она, сидя на дорожке, ревела глухо, как будто нутряно, страшно, словно в ней подломилось что-то старое, подгнившее и давно державшееся на чем-то непонятном. Так ревет корова, когда у нее забирают теленка, так кричит лебедь, потеряв партнера.
До этого я стоял на крыльце, положив руку на косяк, и молча смотрел на нее. Я ничего не чувствовал, даже услышав ее признание. Однако, вид женщины, валяющейся в пыли, заставил меня подойти к ней и попытаться поднять. Она же, цепляясь за мои ноги, просто выла и просила прощения.
– Вставайте, нельзя так, пойдемте в дом, там и поговорим, – приговаривал я, пытаясь ее успокоить. Она все выла и выла, за соседским забором я уже видел белый платочек бабы Машы, которая появлялась первая при возникновении малейшего скандала. Не придумав ничего лучше, я погладил женщину по плечу. Она замерла, потом позволила себя поднять. Казалось, эта странная ласка как-то успокоила ее. Я взял ее под руку, она вцепилась в мой локоть, практически повисла на мне и позволила отвести в дом. Женщина была легкая, как будто жизнь высосала из нее все соки, оставив просто кататься былинкой по ветру. Я же чувствовал просто тупую, усталую неподвижность, какая бывает, когда поднялась на поверхность старая беда, про которую вроде уже и не думаешь.
В доме я отправил ее в ванную, а сам начал собирать на стол. В Карелии гостя первым делом кормят, а уж потом начинают разговаривать о делах. Пока я грел уху, резал хлеб, я вспоминал историю свое появления в поселке.
Моя мать, Наталья Трофимовна, та, которую я всю жизнь называл, работала в совхозе бухгалтером. В восьмидесятые годы в Пряже был зверосовхоз, выращивали норок.
Жила она с дочерью, которой на момент моего появления было шесть лет. Танька была умственно отсталой, она не говорила, только гукала, гудела, издавала свои какие-то птичьи звуки: то кричала, как чайка, то курлыкала по-голубиному. Целыми днями она катала старую кукольную коляску, в которой возила палку, обернутую тряпками, потом сидела на скамейке, качала ее, держа у груди, потом выкидывала надоевшую игрушку, находила новую, снова заворачивала и катала, издавая свои странные звуки.
Однажды после обеда она прикатила коляску во двор. Мать, конечно, сразу не обратила внимание: обычное дело, Танька катает ветку, но потом услышала то ли сопение, то ли возню. Когда она подошла и откинула тряпку, то увидела, что в коляске лежал я.
Тогда, да и теперь, никто толком не мог объяснить, откуда именно Танька меня притащила: из леса, с дороги, с чьего-то двора, от автобусной остановки – этого она рассказал не могла. Она только гудела, улыбалась куда-то вдаль, гладила коляску и тянула ко мне руки, изредка курлыкая.
Тогда в поселке сразу поднялся гул, ведь такие события происходили редко. Обычно рождались, умирали, дрались, женились, разводились, но никогда еще дурочка не привозила откуда-то ребенка в игрушечной коляске. Событие это сразу стало эпохальным. Люди собирались, шептались, некоторые крестились. Одни говорили, что это ребенок не простой, а лесной. Леший Хийси его на веточку поменял, поэтому деревне грозит теперь разруха! Так и стали меня называть Лёшенька, а потом и Леший.
Приезжал участковый, искал, расспрашивал, ездил по соседним деревням, выяснял, не пропал ли где-то ребенок, не рожала ли женщина без регистрации, не было ли рядом цыган, случайных людей. Никого не нашли, будто меня и правда родила не женщина, а вынесло осенним туманом из леса.
Наталья Трофимовна, после долгих хлопот выправила документы и усыновила меня. Так я стал Алексеем Николаевичем Рутиевым – по фамилии и по отчество от имени ее мужа, Николая, который три месяца назад ушел из дома.
Соседи шептались, что он устал от Таньки, от нежелания Натальи Трофимовны родить еще детей, она опасалась, что будет второй отсталый, от твердого характера жены, да и вообще, от всего в поселке. Пошептались, да и перестали, ушел и ушел, с кем не бывает? Да и не касается особо никого жизнь соседей, всего-то пару месяцев пообсуждали.
Так я стал связан именем с человеком, которого никогда не видел, а единственная живая свидетельница моего появления так и осталась немой. Конечно, Танька могла бы все рассказать, если бы умела складывать увиденное в слова. Однако, слова ей были недоступны: она только гудела, катала коляску с новой веткой и улыбалась своим рассеянным, безмятежным лицом, и от этой ее невозможности ответить тайна моего появления была еще страшнее. Я рос в поселке, под ее сенью.
Мне казалось естественным все, что со мной происходило в детстве: материнская скупость на ласку, Танькино мычание, теплота ее рук, когда она тащила меня к дереву показать что-то, видимое только ей; то, что в школе и в магазине меня часто называли Лешим, я даже привык, дополнительное имя, не у всех оно и бывает.
Учился я хорошо, сейчас думаю, что просто вопреки. Одноклассники меня сторонились, называя чертом из леса или сыном Хийси. Поэтому я искал друзей в книгах, прочитал все, что было в поселковой библиотеке, закончил школу с золотой медалью.
Мать особо никогда не разговаривала со мной о моем появлении, она не скрывала, просто не любила обсуждать лишнее. Она вообще была из тех женщин, для которых важна заботы. Когда я болел, она сидела ночами у моей кровати, прикладывая холодное полотенце на лоб, когда я сломал руку, привязала как шину ветку веревкой и отвезла в ФАП. Она не говорила о любви, она просто ее творила. Я теперь до сих пор уверен, что именно такая и есть настоящая любовь.
Танька всегда была рядом. Она росла, ее тело становилось женским, но лицо оставалось детским, беззащитным. Иногда я читал ей вслух книги, она внимательно слушала, жалобно гукала или клала руку мне на плечо, когда ей нравилось, или плакала, если нет. Бывало, мне казалось, что вот-вот она расскажет, откуда привезла меня. Но нет! Ее лицо поднималось к потолку и раздавались звуки: арг-арг-арг.
После школы я поехал учить в Петрозаводск. В конце августа было уже прохладно, мать провожала меня рано утром на автобус. Поправив мне воротник, она всучила пакет с едой и сказала:
– Не задирайся там.
Город принял меня не сразу, но я старался. Там я впервые перестал думать о своем появлении, сосредоточился просто на жизни. Закончив институт, я устроился логистом, трижды был в браке, у меня двое детей. Постепенно поселок забылся, скрылся в тумане, как другой берег озера ранним утром.
Когда мне было тридцать, мать прислала смс: «Таня умерла. Приезжай».
Конечно же, я приехал. В доме стоял запах лекарств, воска. Моя сестра лежала в гробу маленькая, а лицо у нее было какое-то осмысленное. Или мне так показалось, как будто смерть, отняв у нее земное существование, открыла ей какую-то тайну, которую я тоже не узнаю.
После похорон мать, сидя у окна, произнесла одно слово:
– Отмучилась.
Я тогда не понял, она про Таньку или про себя. Именно тогда я начал уговаривать ее переехать ко мне в город, обещал небольшую квартирку на первом этаже с палисадником. Она слушала меня, кивала и говорила:
– Я тут жила и тут помру.
Так и вышло, она умерла год назад, просто остановилось сердце.
Дом после ее смерти стоял закрытым. Я все собирался приехать, но, почему-то боялся. Казалось, если я начну разбирать вещи, раздавать мебель и тазы, этот мир, в котором я вырос, окончательно исчезнет.
Вот теперь я приехал, собравшись с силами, чтобы продать дом, а у калитки меня ждала она.
Я слышал, как она шумно сморкается в ванной, плещется водой. Потом она вышла, я показал ей на стол.
– Меня зовут Валентина, – сообщила она. Я видел, что она голодная, поэтому предложил отложить разговор на потом.
Я поставил перед ней тарелку ухи, хлеб, налил чай.
Она ела жадно, некрасиво, с тем почти животным отчаянием, которое появляется у людей, давно привыкших ждать не пищи, а подачки. Хлебала горячую уху, обжигалась, морщилась, шмыгала носом, заталкивала в рот крупные куски хлеба, словно опасалась, что я сейчас передумаю и отберу. Слезы текли по ее лицу и капали прямо в тарелку. Она крестилась, всхлипывала, снова бралась за ложку.
Когда с едой было покончено, а я убрал посуду, она, расправив плечи, начала рассказывать.
– Мне тогда семнадцать было. Связалась с плохой компанией, забеременела, отсидела в тюрьме полгода, вышла и сразу родила. Ехала с попуткой с ребенком, он остановился тут, в магазин сходить. А я девчонку с коляской увидела, вот и оставила сына. Тогда думала, что я с ним буду делать, а тут, не бросят. Не бросят! А я бы потом приехала, как на ноги встала.
Тут она снова начала подвывать, слезы покатились, она утерла их рукавом, шмыгнула носом и продолжила.
– Не бросила же! Я села потом сразу, вышла, снова села. На ноги не встала, не забрала.
Из груди у нее снова вырвался страшный рев, а я смотрел и думал: вот она, тайна моего рождения, обычная пропащая баба, которая решила подбросить меня в коляску, чтобы я не мешал!
В этом была особая насмешка судьбы, ведь всю жизнь я думал, что вокруг моего рождения есть какая-то тайна, что я – сын леса. Но весь флер мистики был сброшен этой несчастной, пришедшей к моему порогу.
– Прости меня, прости, – снова завыла она.
Сначала я решил просто дать ей деньги и выпроводить. У меня было с собой пятьдесят тысяч, с ними я готов был расстаться. Однако, чем больше я смотрел на нее, когда она говорила сбивчиво, захлебываясь, вытирая лицо рукавом, изредка шмыгая, я понял, что не смогу этого сделать.
Да, она оставила меня, но не убила, не швырнула в канаву, а теперь ее это гнетет так, что вырывает наружу сердце. Да и кто я такой, чтобы совершить такой же поступок по отношению к ней?
Она протянула ко мне руки, я взял одну и стоял рядом. Она как-то успокоилась и тихонько дрожала рядом.
– Жить где есть? – спросил я.
– Нет.
– Можете жить тут. Я буду приезжать. Изредка.
Тут я почувствовал, как она распрямилась, даже не внешне, а внутренне. Я понял, она боялась, что я прогоню ее, так бродячая собака, принимая еду у прохожего, опасается, что затем последует удар.
Положив на стол ключ и деньги, я собрал рюкзак:
– Живите, мать!