Люська, завстоловой - деревенский детектив. Часть2

До-ле-тай…
До седьмого неба…
Я тебя там встречу…

Любимая песня… Сделать погромче. Не расслабляться. Дослушать и забыть.
Так, через четыреста метров поворот. Черт! Темнота, как у негра в… одном месте. Первобытные дебри. Но дорога приличная для дикого леса. Еще бы. Сюда кто только ни наведывается, в том числе высшие начальники. Говорят, в советские времена еще, когда Тулу назначили городом-героем, и сам Брежнев приезжал звезду вручать, а потом сюда заглянул поохотиться на кабанов.
Два километра до цели.
Остановиться метров за пятьдесят, чтобы машину не заметили… Нет, можно поближе. Кто заметит, тот не выживет. Далеко идти неохота, я темноты боюсь. Кто знает, что тут после чернобыльского облака развелось, может, мутанты, может, инопланетянты… Говорят, на зараженной территории природа бурно расцветает.
От чего?
От радиации?
Скорее, от отсутствия человека.
Я на месте. Заглушить мотор, выключить фары. Жилой домик – на поляне слева. Внутри огни не горят, только над входной дверью. Открываем… выстрелом.
Хоть с глушителем, а, кажется, в доме кто-то проснулся.
Включили свет. Как раз этого делать не стоило. Вижу цель. Человек вооружен. Охотничий дробовик. Действую на опережение. Без стресса, четко, метко. Правая рука «обнимает» рукоятку пистолета – крепко, но без напряга. Левая поддерживает снизу. Чуть приседаем, прицеливаемся, плавно, без рывка давим на курок – все, как по учебнику.
Готово! Точно между бровей. Убит с одного раза. Я контрольных не делаю.
Вторая цель. Без оружия. Выстрел. Труп.
Миссия закончена. Сделать фото и уходить.
Стоп. Что за шорохи в соседней комнате? Слабый, мурлыкающий звук.
Кошка? Щенок?
Да. Человеческий щенок.
Новорожденный.
Что с ним делать? Убивать ребенка уговора не было.
Написать сообщение.
«Двое готовы. Но здесь еще младенец.»
«Договор был – уничтожить всех, кто в доме».
«Я с детьми не воюю».
«Делай что хочешь, но чтобы он исчез, иначе контракт будет расторгнут».
Что делать?
Черт… смотрит еще такими ангельскими глазами…
Убить одного ангела, чтобы спасти другого?
Нет. Седьмое небо так не работает. За ангелов мстят.
Ладно. Твоя взяла, щенок. Возьму с собой, а там посмотрим – что с тобой делать. Но если заорешь, тут же пулю словишь. Ложись в переноску.
Поставить на переднее сиденье. Завести мотор. Включить радио. Опять Катя Лель. «Мой мармеладный». Это ты, что ли? Лежит, смотрит и даже улыбается…
Ладно, живи. Сейчас ради тебя в объезд поеду, ближе к жилью.
Вон дома показались. Зажиточные… Выгружаемся. Поставлю тебя у забора. Ори погромче, может, услышат, выйдут, найдут.
А не найдут…
Значит, судьба у тебя такая.
***

Ночь в деревне никогда не бывает тихой: то собаки забрешут, то куры закудахчут, то запоздалая машина протарахтит, то ранняя пташка заголосит, то кому-то бабахнет в голову поиграть на гармошке.
Григорий лежал на кровати и по привычке прислушивался. Все, что доносилось из открытого окна: тихие, вероятно, кошачьи шаги в траве, редкий «гав!» Малыша, приглушенный говор поздних пешеходов - не настораживало и не мешало заснуть. Григорий давно научился различать звуки: мирные, под которые можно вздремнуть, и военные, под которые нельзя отключаться даже на секунду.
Но сейчас о сне даже речи не шло. Через окно на Григория с упреком смотрела луна, Григорий с чувством вины смотрел на луну и вспоминал. Он был всего на два года старше сестры Лариски, но сколько себя помнил, ощущал ее защитником и опорой. Мать ушла, когда им стукнуло семь и пять. Отец сообщил и отправился колоть дрова – и колол их с такой ненавистью, что поленья буквально разлетались в разные стороны.
Григорий с Лариской сидели на ступеньках дома – плечом к плечу, как два птенца, оставшихся без родителей. Лариска хныкала и все повторяла «Где мама? Когда придет мама?», Григорию тоже в пору бы заплакать, но мужчины ведь не плачут - сидел, давил обиду обратно в горло, а она разрасталась и мешала дышать. Надо как-то успокоить, отвлечь Лариску, что-то сказать, что-то спросить… Голос пропал, остался писк, а пищать мужчине тоже не пристало. Григорий вскочил, сбегал в спальню, вытащил из наволочки стыренный в «Семафоре» «сникерс» и отдал Лариске. Она увлеклась вкусняшкой и заткнулась ненадолго.
Вспомнил совместную с отцом рыбалку – Григорий тогда не знал, что она будет последней. У них было прикормленное место вниз по Упёрте, сразу за чертой города, где русло становится извилистым, и много тихих заводей. Григорию бешено везло: кроме нескольких приличного размера окуней, вытащил почти килограммового судака – когда снимал с крючка, тот его укусил до крови. 
Сердце облилось кровью. Сейчас бы выпить и забыться или покурить и расслабиться…
Как раз этого делать нельзя. Наносить себе вред – помогать врагу. Григорий научился по-другому справляться со смертью близких. Главное - не бередить память, чтобы не плакать, превращаясь в мягкую, мокрую губку. Сейчас надо быть твердым и крепким, как приклад. Сжать сердце в кулак, найти убийц и отомстить.      
Еле дождался утра. Встал, принял холодный душ, выпил огненного кофе. Надо быть в форме, не раскисать. Сегодня ехать на опознание. Люся договорилась с Лютовым, чтобы без бумажных церемоний. Оформление потом, сначала опознание…
Лютов ожидал их в холле больницы.
- Григорий Матвеевич, приятно познакомиться, хоть и по неприятному поводу. 
В реальности голос Лютова звучал еще противнее, чем по телефону. Скрипучее, картавее. На внешность он был… можно сказать – ничего… обыкновенный. Пройдешь, не заметишь. Возрастом около пятидесяти, ростом около ста восьмидесяти. Без особых примет и шарма, от которого женщины падают в обморок.
Протянул Григорию руку, пожал крепко и коротко – по-деловому. Повернулся к Люсе.
– Здравствуйте, Людмила Петровна. А где Колесников?
- Я за него, - сказала Люся, подражая «Не шурши». – Он вчера капитана получил, еще не очухался. Я буду свидетелем при опознании. Потом поедем в отдел, подпишем… то есть Гриша подпишет протокол.
- Тогда приглашаю в морг. – Лютов сделал широкий жест, будто приглашал не в мертвецкую, а в банкетный зал.
Пошел первым, показывая путь. Хотел, по обыкновению, сказать что-то саркастическое по поводу больничных нравов или рассказать случай из жизни психических больных, но, вскользь глянув на Григория, заставил себя замолчать. Только направо-налево отвечал на приветствия проходивших мимо пациентов и медработников – тоже без обычных шуток-прибауток.
Спустились в подвал и отправились по коридору, освещенному лампами нездорового желтого цвета. По стенам и потолку коридора тянулись трубы и провода, делавшие его похожим на бункер. Потусторонне подвывая, работала вентиляция. Люся  представила, как вместе с воздухом улетают наружу души умерших. Внутренне вздрогнула, побледнела, задержала шаг. Глубоко вдохнула и прямо-таки заставила себя идти дальше.
Вдали показалась дверь с надписью «Морг». В воздухе все сильнее ощущались тошнотворные запахи разложения, которые тщетно пытались перебить хлор, формальдегид и другие крепко-пахнущие медицинские препараты.
Как нормальные люди могут тут целый день работать да еще пить чай или даже что-то есть – подумала Люся и побледнела сильнее. Остановилась, помахала на себя ладонью, как веером. Она всего один раз была в морге и тогда же первый раз в жизни упала в обморок…
Лютов тоже остановился. Несмотря на бесстрастное лицо и привычку к людским недомоганиям, он острым глазом замечал   происходящее вокруг, имевшее отношение к состоянию здоровья.
- Люсь, тебе плохо? – спросил без всякого выражения. На первый взгляд - дежурная фраза и ничего больше. Но близкие Лютова знали: бесстрастность – щит его души, розовой и мягкой, как носик младенца. - Хочешь вернуться?
- Н-нет, - ответила Люся.
А хотелось ответить – да! Хотелось вернуться и больше никогда сюда не спускаться. В этот ад, подземелье, могилу. Но нельзя бросить человека в беде. Григорий же ее не бросил. Возился с ней два дня, раскрывая отравление в столовой. И она не бросит.
– Пойду дальше. Я должна… Я же свидетель опознания…
- Скорее кандидат на падение в обморок, - строго сказал Лютов и, поддерживая Люсю за локоть, усадил на специально стоявший поблизости стул. – Знаешь что. Давай сегодня Я поработаю свидетелем. А к тебе приставлю санитара, чтобы вывел из наших темниц на волю. Володя, бегом сюда! – крикнул Лютов, приоткрыв дверь «Морга».
Люся вздрогнула: почему-то ожидала, что сейчас оттуда выбежит тощий, синий труп, а выбежал… вполне себе живой парень в белом халате, шапочке и резиновых перчатках.
- Да, Борис Андреевич.
- У нас тут живая пациентка образовалась. Чтобы не окочурилась, дай ей нашатыря, отведи наверх и посиди рядом, пока мы не вернемся.
- Хорошо, Борис Андреевич. – Володя скрылся за дверью и почти тут же появился с мокрой ваткой в руке. Сунул ее под нос Люсе, та вдохнула, дернула головой, открыла глаза, сконцентрировалась на Григории.
- Гриш, прости… - пролепетала. – Хотела тебя поддержать…
- Я в порядке, -  сказал Григорий – скорее себе, чем ей. – Спасибо, Люся. Езжай на работу, не жди меня.
- Я подожду. Наверху. Не спеши. Пойдемте, Володя. Можно, я возьму вас под руку? – Не дожидаясь ответа, Люся облокотилась на руку санитара и потихоньку побрела в обратную сторону. С каждым шагом идти становилось легче, будто Люся возвращалась с того света на этот.
Лютов коротко глянул им вслед и отвернулся. Проблема решена, вернемся к тому, на чем остановились. 
- А вы, Григорий Матвеевич, к трупному парфюму как относитесь?
- Мне не привыкать.
- Тогда заходите.
Едва Лютов открыл дверь, в нос Григорию ударил запах – до того тяжелый и густой, что казалось, он дрожал, как студень. Все здесь было неживое, стерильное, металлическое – особенно стальной стол с выемкой и отверстием для слива в углу.
- Наше чистилище, - с профессиональным спокойствием сказал Лютов. – А теперь пройдем в ад. – Раздвинул шторы из прозрачного пластика и вошел в смежную комнату - ярко освещенную и заметно более прохладную, чем предыдущая. – Вам кого первого показать – мужчину или женщину?
- Женщину, - повторил Григорий последнее услышанное слово.
Лютов надел перчатки и выдвинул ящик под номером шесть.
- Это она? – спросил и повернулся к Григорию, подняв глаза – тот был выше.
Высокий Григорий рядом не стоял.
Он лежал.
- Это она, - сказал себе под нос Лютов и отправился за нашатырем.
***

Компания из двух оперов и двух ппэсников стояла на углу вокзала возле таблички «место для курения» и травила анекдоты. Выступал Коля Колесников, как старший по званию и ходячий сборник смешных историй.
- Работа у нас нервная, чувствую – стресс дает о себе знать, обратился я к психологу. Он говорит: заведи кота и рассказывай ему о своих мыслях и переживаниях. Я так и сделал. А кот выслушал, вытащил сигарету из моей пачки и собрался закурить…
- Ха-ха-ха! – дружный хохот расколол хрупкую утреннюю тишину.
Мужчины одновременно, с удовольствием затянулись, не торопясь выпустили дым – кто густой струей вверх, кто двумя струями из носа. Коля выпускал колечками и считал – раз, два, три… когда заслышал треск мотора и сбился со счета. Глянул, кто там?
Новый Люськин… ухажер не ухажер… друг или приятель… в общем, недавний знакомый – ее и его, Коли. Как его зовут?
Ах, да. Вспомнил. Протянул руку.
- Привет, Григорий! 
- Привет, Николай. – Григорий пожал протянутую руку да, видимо, слишком крепко.
Коля поморщился, дернул плечом, на котором красовался новенький погон с четырьмя звездочками.
- Не дави. Плечо болит. Вчера звезды обмывали. Начальник делал дырки вилкой на погонах, не рассчитал, глубоко проткнул. Ладно, заживет, как на собаке.
- Поздравляю с капитаном.
- Спасибо, друг. А ты чего такой бледный?... Погоди. Извини. Забыл. Подписывать приехал? Пошли. – Коля бросил наполовину выкуренную сигарету в урну и первым отправился в кабинет.
Достал бланк протокола, коротко спросил «твои?» и после утвердительного кивка стал заполнять данные прозрачной, одноразовой ручкой. Отстраненным голосом Григорий отвечал на вопросы и напряженно следил за движениями ручки с какой-то совершенно глупой, не свойственной ему, невозможной надеждой. Что если ручка ошибется и напишет вместо «трупы» - «живые люди»? Отец и сестра чудесным образом оживут, выйдут из морга, помашут Лютову рукой, встретятся с Григорием, и они все вместе отправятся домой…   
- Ты дома уже был? – донесся до сознания вопрос Коли.
- Дома? Нет еще. Сегодня поеду. Подожди. Разве там не опечатано? Можно заходить?
- Можно. Там и не было опечатано.
- Как не было? Место преступления и все такое.
- Место преступления в другом месте. В домике лесника на краю Болотовского заказника.
- Подозреваемые есть?
- Тайна следствия. Дело у следака в сейфе, и даже я его полностью не видел. – Коля оторвался от протокола и с нотками извинения добавил: - Гриш, я понимаю, ты хотел бы разобраться, но в данном случае – без меня. Аминыч… то есть его величество Владимир Вениаминович Пушков будут недовольны.   
- Ну хоть в общих чертах.
- В общих чертах ты сам видел. Убили обоих с одного выстрела прямо в лоб. Ты бы так смог?
- Нет.
- И я нет. Какой вывод?
- Работал профессионал. Высшей категории.
- Вот именно. Найти такого практически невозможно. Если только  лучших сыскарей-важняков бросить на раскрытие. Но этого никто не будет делать ради лесника и его дочери.
- Почему?
- Маленькие сошки. Если бы убили родственников главаря администрации, поставили бы на уши всю полицию области. Извини - жизнь такова и больше никакова. Я бы к тебе со всей душой, да боюсь Пушкова. Он хоть и выглядит как придурошный профессор, но в делах – дотошный крючкотвор. Не любит, когда в его епархию лезут.
- Сведи меня с ним.
- Не думаю, что он согласится. – Коля сделал последнюю запись, повернул протокол, подтолкнул к Григорию. – Прочти и подпиши вот здесь.
Григорий подписал, пробежав глазами по тексту.
- У него же должны быть приемные часы. 
- По пятницам с трех до пяти. Сегодня среда. Будешь ждать?
- Участникам военных действий – без очереди.
- Ладно, - Голос Коли «Не шурши» смягчился. - Попробую. Если он на месте. Но особо не надейся.
- Да я уже забыл – как это делается.
Коля аккуратно сложил бумаги в папку, убрал в сейф, достал из нагрудного кармана телефон, набрал номер, поставил на «громкую». После шестого сигнала послышался голос:
- Колесников, чего тебе? Говори быстрее, мне через две минуты в суд ехать.
- У меня к вам посетитель.
- В пятницу с трех до пяти.
- Действующий военный.
Секунда молчания.
- Заводи. – И отключился.
Коля сказал:
- Удача на твоей стороне. Я тоже. Потому предупреждаю. Пушков - не нашего поля ягода. С ним найти общий язык… легче с обезьяной договориться. Не пьет, не курит, взяток не берет, даже коньяком. Если ты ему с первого взгляда не понравишься, разговор не состоится. «Да, нет» и «до свидания». В исключительно благостном настроении может снизойти до беседы. Но не факт, что дружеской. У богов друзей нет. Пушков тебя унизит своей грамотностью. У него какой-то слишком правильный русский язык. Будто с доктором Живаго разговариваешь. Все эти «разрешите откланяться», «позвольте полюбопытствовать»… Пастернак, одним словом.
- Ты его читал?
- Нет. В супе ел.
***

Перед дверью с гордой надписью «Подполковник юстиции  Владимир Вениаминович Пушков» Коля подобострастно наклонил голову и три раза постучал согнутым указательным пальцем. Услышав изнутри «Войдите!», вошел, за ним – Григорий.
Кабинет следователя походил на кабинет председателя райкома партии - общими чертами и в дешевом варианте.  Два стола, большой и маленький - в виде буквы «Т» со стульями по бокам, вдоль стен шкафы с непрозрачными дверцами, полки с юридической литературой,  в углу за спиной хозяина сейф, в другом углу кофейный аппарат, мини-холодильник, печенье и конфеты в хрустальной вазочке. Вместо шелковых, волно-образно подобранных штор – непременной детали советско-партийных интерьеров, у Пушкова висела обычная тюль, прямая и на удивление кипенно-белая.
Вообще в кабинете ощущалась педантичная аккуратность и хирургическая чистота. На рабочем столе ни пылинки, ни соринки, ни хаоса, ни делового беспорядка, только лампа с белым абажуром, черная трубка телефона на подставке, суккулент в виде зеленой розочки и папка с документами, которую Пушков только что закрыл. Пахло не кисло-застоялым воздухом старых, пыльно-прокуренных, служебных помещений, но по-майски свежо и немного кофейно.
Пушков походил на «профессора» разве что только усами как у Эйнштейна, пышно нависавшими над верхней губой. Видно, в них и ушла вся растительность с головы, череп блестел, как шар для боулинга с дырками для глаз, носа и рта. Выражение лица обманчиво-простоватое, «при случае он тебя «срежет» и выставит дураком, так что будь настороже» - сказал себе Григорий. По приглашению руки Пушкова он устроился на стуле за приставным столом, по мановению той же руки Коля скрылся за дверью.
- Позвольте спросить – вы по какому вопросу? – проговорил Пушков деланно-вежливым тоном.
- Я по вопросу Стрельцовых, - сказал Григорий. Помолчал. Реакции не дождался и продолжил. - Убили моего отца и сестру. Хотелось бы знать, как продвигается следствие. Удалось ли за что-то зацепиться.
- Проводим следственные мероприятия, о результатах доложим, когда они будут, - скороговоркой произнес Пушков. - У вас все? Тогда позвольте закончить. Мне в суд ехать надо.
- А мне надо найти убийцу! – неожиданно для себя и следователя выкрикнул Григорий и прихлопнул по столу так, что подпрыгнула металлическая пепельница с выемками для трех сигарет.
Начинавший приподниматься Пушков, плюхнулся обратно в кресло и уставился на посетителя - молча, без паники и угроз вызвать наряд. Григорий сложил руки в замок, будто запретил им грохать по столам, и, глядя на пепельницу, сказал глухим голосом, почти шепотом:
- Я девять лет на войне. В горячих точках по всему миру. Повидал всякое, трупом меня не удивишь. А сегодня, в морге… - голос прервался. Григорий кашлянул, сильнее сжал пальцы и продолжил: - Сегодня как увидел… упал в обморок. Потому что потерял опору. Понимаешь? Каждому человеку нужна опора в жизни, даже такому бугаю как я. Надо за что-то держаться, за чью-то любовь и веру. За чью-то молитву. Особенно когда по тебе пушки палят, и снайперы работают. У меня опорой были отец и сестра. Может, потому и я был жив. Теперь их нет. Значит,  и мне… остается пулю в лоб. Больше не для кого жить… 
- Может быть – есть для кого… погоди с пулей… - сказал Пушков тоже тихо, с легкой дозой сочувствия. Секунд пять молчал, глядя на обложку папки. Потом спросил:
– Ты в каком звании?
- Майор.
- Залез ты ко мне в душу, майор… У меня хоть и есть дом, жена, кот, а опоры нет. Никому я, как человек, не нужен. Рассматривают меня, как слугу на побегушках. Подай-принеси. Коту вкусняшки, жене – денежки. Отдал и проваливай. Я и проваливал,  чаще всего к брату. К сыну его привязался, а он ко мне. Владик. Умница, университет окончил по юридическому направлению. Будущий коллега. Сейчас на войне дроноводом. Вот он меня и держит. Пока.   
Пушков еле заметно вздохнул. Подумал. Потом кивнул, будто согласился с собственными мыслями, и сказал твердо:
– Я тебе помогу, как офицер – офицеру. Только пообещай. Если найдешь преступника, не будешь вершить самосуд, но доставишь ко мне, чтобы все по закону.
После секундной задержки Григорий сказал твердо:
- Обещаю.
- Выпить хочешь?
Опять секунда размышлений и ответ:
- Хочу.
- Водка, виски, коньяк?
- Я патриот.
- Понял. – Пушков достал из морозилки «Русский стандарт», сел напротив Григория, разлил по стопкам. – Знаешь. Мне кажется, мы сами – опора. Мир на плечах держим. Защищаем добро, сражаемся со злом. Ты с оружием в руках, я на невидимом фронте. Давай – за нас?
- А давай. 
Чокнулись, хлопнули разом. Пушков убрал бутылку, взял папку, подвинул Григорию.
- Читай, смотри фотографии, разбирайся. Будут вопросы – задавай. А я пока…
- В суд?
- Да нет. В суд мне через два часа. Сейчас в туалет.
***

- Слушай, Владимир Вениамиро… Вериами… - начал Григорий и запутался.
- Да зови по имени, когда мы вдвоем, а при свидетелях – по званию, так проще.
- Хорошо. Владимир, если не трудно, расскажи в общих чертах, а то тут… На фотографии смотреть не могу, размяк что-то. Не отошел еще от увиденного утром. Читать тоже не получается. Длинно, запутанно… целый роман в протоколах, как… - «Война и мир» чуть не выпалил Григорий, вспомнив жалобы Коли «Не шурши». 
- Грешен. Люблю писать языком - сочным литературным, а не сухим полицейским. Чтобы картина преступления сразу перед глазами вставала. Как в Третьяковке. «Иван Грозный убивает сына» - один раз увидел, на всю жизнь запомнил. На талант не претендую, но за грамотность краснеть не хочу. Ты заметил – у меня ни одной грамматической ошибки, и каждая запятая на месте. 
- Тебе надо было не в следователи идти, а в Чеховы.
- Между прочим, он однажды хорошо следователем поработал. В повести «Драма на охоте». Читал? Нет? Фильм наверняка смотрел «Мой ласковый и нежный зверь». Там еще музыка потрясающая. Вальс… Но я отвлекся. Спрашивай, буду отвечать.
- Почему вам дело отдали? Леса за Упёртой разве к Привокзальному району относятся?
- Там ничейная зона. Отдали нам - по месту прописки жертв. Кстати, ты тоже там прописан. По правилам, я должен тебя опросить – где был в ночь с пятого на шестое мая сего года, что делал, есть ли свидетели.
- Не занимайся чепухой. Я только в понедельник тринадцатого приехал.
- Где был?
- Отлёживался по госпиталям.
- А до того?
-  Скитался по войнушкам.
- Ясно. Когда контактировал с родственниками в последний раз и каким образом?
- Мы обычно созванивались. Вернее – я звонил. Нечасто, по причине службы. В начале прошлого года был ранен, телефон потерял, лежал сначала в реанимации, потом восемь месяцев - на реабилитации. Думал, ходить больше не смогу, но, как видишь, обошлось. Даже бегать опять научился. Неважно. Контакта с отцом и сестрой не имел почти два года. Вот приехал их проведать. Проведал, называется… - Григорий гулко сглотнул. – Ладно. У тебя какие версии?
- Ну, версий несколько. Связаны с деятельностью твоего отца. Может, ответка из прошлого прилетела – он же в девяностые опером работал, в нашем, кстати, отделе. Почти легендарная личность, я слышал. Честность, неподкупность, смелость на грани риска.
- За ту смелость его и подрезали. Еле выкарабкался. И, кстати, преступника не нашли.
- Тогда мало кого находили. Сам знаешь, какое время сволочное было. В общем, оттуда могли отголоски донестись. Может, кого-то он все-таки посадил, а тот недавно освободился и отомстил. Или дружкам заказал. Тут вариантов множество. Или в современности кому-то насолил, помешал, услышал чего случайно. Он пенсионер был, подрабатывал лесником в Болотовском заказнике, жил на территории.
Там после Чернобыля закрыто было для посещений. За пару десятилетий природа восстановилась так, что даже, говорят, медведи заходят. Не говоря про кабанов, косуль и прочую живность. Заказник недавно открыли. Многие бегают туда по ягоды-грибы. Особенно шустрят те, кто «гробовые» получает. Наведываются и любители пострелять. Потом в баньке попариться, шашлычка поесть. Твой папа организовывал. Может, чего услышал, не предназначенного для его ушей. Хотя высокие шишки туда не заглядывали – уровень не тот. Но кто знает… А дочь пришла проведать.
- Нет. Она тоже с ним жила. Квартиру городскую сдавали. Я сегодня утром, еще до морга, туда сгонял. Нормальная семья, двое детей. Сказали – снимают у Матвея Сергеевича. Все официально, договор показали.
- Значит, их отбрасываем, как подозреваемых в уловках с жильем. Будешь выселять?
- Конечно. Глупо у знакомых ютиться, когда свое жилье есть. По поводу орудия убийства можешь что-нибудь сказать?
- Немного. На месте преступления оружие не нашли, только две гильзы. Отправил баллистикам в область. Скорее всего пистолет Макарова. Точнее – после экспертизы.
- Отпечатки?
- Только твоего отца и сестры. Киллеры отпечатков не оставляют. Способ убийства – его отпечаток. Ты же видел – работал профессионал. Надо в архивах проверять на предмет случаев из прошлого. Запросы делать.
- Сделал?
- Запросы сделал, жду ответы. До архивов руки пока не дошли.   
- Следы обуви, машины?
- Следы если и были, их затоптали наши «специалисты», первыми прибывшие на место. До них потоптались рыбаки, которые приехали порыбачить на зорьке. Вечером зашли к Матвею Сергеевичу поделиться уловом, обнаружили два трупа. Они и сообщили. Отпечатков протекторов на подъезде к хозяйству полно. Сам понимаешь, туда многие приезжают охотиться, рыбачить. Слегка браконьерничают - с разрешения высокого начальства. Самые заметные следы криминалист отгипсовал и взял на экспертизу. Тоже жду.
- Телефоны, гаджеты нашли?
- Телефон один был, стационарный, скорее всего – твоего отца.
- Точно. Он не любил современные, плоские. Говорил: тычу  заскорузлыми пальцами в экран и по циферкам не попадаю. Удобнее объемную трубку в руке держать и на выпуклые кнопки нажимать. Ее телефон нашли?
- Ее – нет.
- Плохо искали?
- Колесников руководил осмотром, с него и спрашивай. Слушай, мне теперь на самом деле некогда. - Пушков с дотошной аккуратностью сложил документы и фотографии обратно в папку, спрятал в сейф. Снял с плечиков китель с блестевшими золотом звездами, надел, одернул, осмотрел себя в зеркало, висевшее на внутренней дверце шкафа. Вынул из кармана  миниатюрную расческу и тщательно расчесал усы.
Ясный сигнал - время приема окончено. Григорий тоже поднялся. Едва направился к двери, вспомнил, обернулся.
- Ты в начале разговора обронил, что мне, вроде, все же есть для кого жить. Что имел ввиду? Родственников, о которых я не знаю? У отца тайные дети нашлись? 
- Не у отца… впрочем, долго объяснять. Спроси у «Не шурши». Он в курсе. 
***

Линейный отдел полиции располагался в левом крыле вокзала и хоть не отличался величиной, но все здесь было по-взрослому, даже свой «обезьянник» имелся. На четыре персоны, сейчас сидели двое. Вернее, один лежал, другой ходил кругами и выглядел как человек, прилично потрепанный в схватке с «зеленым змием». Подняв давно, а может и никогда, не мытый палец, ходячий поучал лежачего:
- …и запомни совет, причем бесплатный: никогда не дерись пьяным, все равно промахнешься – знаю по собственному, печальному опыту… Эй, товарищ милиционер… то есть полиционер! – крикнул он, завидев проходившего мимо Григория. – Можно вопрос?
- Я ни тот, ни другой, но вопрос можно. – Григорий притормозил, однако, не приближаясь к решетке в виде прямоугольников размером с кирпич.
Мужик просунул руку сквозь «кирпич» и проговорил тоном попрошайки:
- Подайте бывшему работнику роскомнадзора…
- Ты где это надзирал, что сюда попал?
- На тульском спиртзаводе. Слаб оказался. Вот донадзирался.
- Надрался ты…
- Ваша правда. Ну подайте…
- Я по средАм не подаю.
- Хотя бы воды. Трубы горят, горло сушит. Если не выпью, помру прям здесь… Стой! Я же не бесплатно прошу. Я тебе за это стишок расскажу. Собственного сочинения. Я по призванию поэт. Слушай:
Мама сшила мне штаны
Из пространственной дыры,
Чтоб проветривали ж(о)пу
Многомерные миры.
Понравилось?
- Понравилось. – Григорий усмехнулся и пошел на выход.
- Ты куда?
- За водой.
Григорий отвернулся и тут же забыл про пьяницу. Своих забот навалилось. И начать разгребать надо… с Коли «Не шурши».
Новоиспеченный капитан стоял на том же месте и болтал с теми же ппэсниками, время от времени прикладываясь к банке «ледяного чая».
- …прихожу я к психиатру за справкой. На входе сидит бабка, вяжет что-то кружевное, задает обычные вопросы. Вдруг как заорет: откуда у вас такой странный шрам на лбу?! Я опешил неслабо. Никакого шрама не имею, обычная складка между бровей. Она через секунду: а, нет, мне показалось, тень так легла. И продолжила вязать. А я получил справку и нервный срыв.
Дружный хохот. Один ппэсник собрался тоже что-то смешное рассказать, его становил Коля, заметив Григория. Тот с места в карьер спросил:
- Кто делал обыск? 
«Где, когда» – объяснять не требовалось, Коля понял сразу.
- Так вот эти двое и делали. Осмотр места преступления называется. По правилам должен был Свиридов за ними наблюдать, но он в тот день отгул брал.
- Пушков был?
- Конечно. По-быстрому осмотрел и уехал.
- А ты?
- Я тоже… был… - неуверенно ответил Коля. – Но не все время. Отъезжал разрулить ситуёвину с шурином… деверем… короче…
- Короче, не было тебя какое-то время.
- Ну не было. А что там искать-то?   
- Телефон моей сестры, например.
Коля повернулся к ппэсникам.
- Телефон видели?
- Н-нет, - с еле заметной запинкой ответил тот, что выглядел старше.
У другого на лице появилось испуганное выражение, будто мама застигла его за пожиранием варенья, припасенного на зиму.
- А ты что скажешь? – обратился к нему, как к слабому звену, Григорий, который уже знал ответ.
- Да мы что… мы ничего… - принялся лепетать молодой. 
- Телефон куда дели? – набросился на него Коля.
- К-какой телефон…
- Не придуривайся. Рассказывай. Иначе загремишь как соучастник за сокрытие улик. Вместе загремите, как группа. Группе больше дают.
- Да за что?! Нам сказали искать гильзы, мы нашли и отдали. Про телефон ничего не говорили. – Молодой сделал круглые глаза, не понимая – в чем его обвиняют.
Коля сделал злые глаза и толкнул его в грудь.
- Ты че, вообще не догоняешь – что вы натворили?
Оба повертели головами, и, похоже, искренне.
- Два дебила – это сила! – сказал Коля и собрался выразиться покрепче, но постеснялся проходивших мимо пассажиров с детьми, вытекавших из только что прибывшей электрички.
Неудобно перед людьми. Подумают - полицейские разборки.  Лучше бы они с таким энтузиазмом преступников ловили. Бесшумно, одними губами Коля выразился трехэтажным матом, а вслух спросил:
– Где телефон?
- Ну… мы его с Витьком, - молодой кивнул на товарища, - барыге на рынке сплавили в тот же вечер.
- Много заработали? – спросил Коля с издевкой, которую те не заметили по простоте души.
- Да пару сотен…
- У меня больше заработаете. По десятке на брата. Строгого режима. – Коля испепелил взглядом каждого ппэсника по очереди. - Так. Приказ. Прекратить травить байки и отправляться на поиски телефона. Чтобы к вечеру он лежал у меня на столе. Иначе ночью вы будете сидеть у меня в камере! Выполнять!
- Есть выполнять!! – крикнули оба ппэсника, приложили правые руки к фуражкам и побежали к машине.
Допив «ледяной чай», Коля смял банку и бросил в урну, попав точно в дыру, видимо, не раз тренировался.
- Закуришь? – спросил у Григория и потянулся к нагрудному карману, который оттопыривала пачка сигарет.
- Бросил, - ответил Григорий, напряженно наблюдая за его рукой. – Да с вами закуришь… Нет, не буду. Ты кури и рассказывай.
- Что рассказывать? Чего ты еще не знаешь после беседы с Пушковым?
- Он про каких-то еще моих родственников говорил. Да не успел с подробностями, в суд спешил.
- Сначала скажи – давно со своими на связь не выходил?
- Два года точно.
- Ясно. Не мог знать. – Злые глаза Коли потеплели. - Племянник у тебя.
Если бы у Григория над головой внезапно взорвался дрон, он бы не так опешил. К дронам привык, а к новости про племянника… Мысли разлетелись, как от взрыва. Вопросы столпились и жужжали в голове, будто пчелы в улье. Как? Когда? Где он??
- Где он?
- Неизвестно. В доме лесника стояла детская кроватка, лежали  вещи – для совсем маленького, как за границей говорят «бэби». Самого бэби не нашли. Ни живого, ни…
- Я найду. Землю буду рыть, а найду. 
Григорий потер виски, пытаясь из хаоса выделить главное и выстроить логическую цепочку. 
Что у нас главное?
Ребенок.
- Как узнали, что мальчик?
- По днк из вещей.
- Точно сын моей сестры?
- Девяносто девять процентов – достаточно?
- Коля, давай на место съездим.
- Зачем? Там все уже вычищено, ни улик, ни следов.
- Хочу сам осмотреть. Подышать тем воздухом, кожей ощутить атмосферу. Камеры в округе есть? Вообще – какие версии разрабатываете, если не секрет?
- Вообще это секрет. Но у нас рекомендация свыше: помогать участникам военных операций. Так что можешь рассчитывать на мое содействие. Отвечаю на вопрос: приоритетные версии связаны с прошлым и настоящим твоего отца.
- А про отца ребенка что-нибудь известно? Может, это он их?
- Может. Только зачем? – Коля докурил и замял сигарету в специально стоявшей пепельнице на ножке. – Ладно. Срочного у меня все равно сейчас ничего нет. На несрочное отправил Свиридова. Дебилов тоже озадачил. Поехали прокатимся. Кстати, хорошая идея. Ты, как единственный наследник, имеешь право  что-то из вещей забрать. 
Звонок на мобильный Григория. На экране высветилось «Люся». Нажал на «прием», поставил на громкую.
- Привет, Люсь.
- Привет, Гриш. Чем занимаешься?
- Расследованием. Вместе с Колей. Сейчас отправляемся на… - Григорий запнулся. На место – чего? Сказать «на место преступления» или «на место убийства» язык не поворачивался. Сказал: - Отправляемся осмотреть домик лесника.
- Можно присоединиться? В столовой закончила, свободна, как ветер. Я ведь не чужая Ларисе была. Может, подскажу чего полезного.
- Конечно, Люсь, - сказал Коля. – Мы сейчас за тобой заедем.
***

Люся вышла к машине с пакетами, полными судков-тормозков. Как вскоре оказалось, там лежали пирожки с начинкой, ватрушки, салфетки, в отдельном пакете - три банки «ледяного чая». Отдала пакеты Григорию, сидевшему впереди, сама села сзади. Выглядела она снова свежо и розово. От утренней бледно-смертельной цветовой гаммы на лице не осталось и следа.
- Небось, не успели сегодня поесть как следует. Угощайтесь, а то похудеете.
- Главное, чтобы ты не похудела, красавица моя, - сказал Коля, открыл лежавший сверху судок, вытащил пирожок, откусил почти половину.
- Красавица да не твоя, - проговорила незлобно Люся. - У тебя Маринка есть.
- Кстати, про Маринку. Пошли мы недавно в театр, на концерт. Вернее, она меня потащила, решила к культуре приобщить. У нас места были в амфитеатре, самые крайние в ряду, рядом с дверью. Ну, мы пришли за пятнадцать минут до начала, которое на восемнадцать ноль-ноль назначено. Причем, всех заранее предупредили: телефоны отключить и не опаздывать, потому что будут вести прямой репортаж с концерта по областному телевидению.
И что бы вы думали?
Только на сцене началась музыка, за дверью начался шум. Сперва еле слышно, потом все громче и уже до гула дошло. У администраторов стресс и прямой эфир. Бегали-бегали туда-сюда и все же открыли. Опоздавшие стали рассаживаться. Нам по ногам тоже прошлись. И, конечно, не обошлось без тех, кто забыл или не сразу нашел свои места. Встали нагло – к оркестру передом, к нам задом. 
Ну ладно, вроде успокоились, рассосались, закрыли двери… там опять возня. Топот, ропот. Через полчаса после начала, блин! Опять пришлось открывать. Завалилась толпа, и не одни старики-одуваны да бабки-трубки, приличные люди тоже были – в галстуках, на каблуках. Мне прям стыдно стало за сограждан. Что ж вы такая деревня-то…
Возмущения Коли никто из присутствующих не поддержал, и он ненадолго замолчал. Григорий воспользовался паузой, спросил по делу:
- Люсь, ты знала, что у Ларисы родился ребенок?
- Ой, батюшки, - пролепетала Люся, приложила руки к губам и глянула на Колю в зеркало заднего вида. Тот поймал ее взгляд и утвердительно кивнул. – Правда, что ль? Ты меня прям оглаушил. Аж в дрожь бросило.
Откинувшись на спинку, Люся замолчала, осознавая услышанное – как новый продукт его следовало пропустить через себя, переварить, дать оценку. Как человек ответственный, примерила событие на себя – почему не в курсе была, может, недоглядела или не напортачила где?
Вроде нет... 
- Нет, не знала ничего. Мы с ней последние годы как-то потерялись. У каждой своя дорога, свои заботы и друзья. Ни от кого не слышала про ребенка. Хотя сплетни у нас в Богородицке разносятся со скоростью света. Боюсь просить…
- Не бойся, спрашивай. – Григорий уже догадался – о чем.
- Он живой или… Коль, а что ты мне ничего не сказал?
- А что - чуть что, сразу Коля? Откуда я знал… Вообще-то это тайна следствия.
- Так мы едем ребенка искать?
- И его тоже, - ответил Григорий, повернувшись к Люсе в пол-оборота. – Живой или нет – неизвестно. Но, может, что-нибудь найдем, что укажет. Или каким-то образом поможет…
- Не найдем ничего, - буркнул Коля и затих, откусывая новый большой кусок от пирожка. Едва прожевал, снова заговорил, переведя разговор на тему, более близкую его неунывающему характеру. – Вкусно, Люсь, как в лучших домах ЛондОна и Парижа. А мне Маринка, в основном, грузинское блюдо готовит, называется «жричёдали». Ха-ха-ха!
Хохот его никто не поддержал. Шутить в пустоту все равно что разговаривать с глухонемым, Коля замолчал на всю оставшуюся дорогу. Он, конечно, понимал неуместность шуток в данной ситуации, но ничего с собой поделать не мог. Работа у него такая – не принимать чужую боль близко к сердцу. Его боль тоже никому особо не нужна. Да Коля и не любитель других нагружать.
Григорию, конечно, не до смеха. Потерять в один момент отца, сестру и, возможно, племянника… Три горя сразу. Коля с одним едва справился в прошлом году. Отец после развода с матерью уехал на другую сторону Тульской области, в деревню Гущино, что на реке Оке. Взял участок под индивидуальное жилищное строительство, поставил дом и еще много чего соорудил во дворе.
Нечасто приезжал Коля, но тем теплее, душевнее были встречи. Поспорили как-то насчет светодиодов – игольчатый ли у них спектр, слепят они или нет. Отец ещё пальцем у виска покрутил. Коля уже забыл – сам дурак оказался в том споре или отец, но тот умел выставить его дураком. Вспомнил, как попрощался с отцом: обнял, пожал руку, похлопал по плечу и поехал, а в зеркало смотрел, как отец закрывал ворота и долго еще махал рукой, а потом скрылся за забором.
До сих пор помнил Коля его голос, когда позвонил поздравить с двадцать третьим февраля. Отец когда-то при Союзе проходил службу по призыву, в ракетной части. Рассказывал про ядерное ПВО… А через неделю позвонил брат. Голос дрожал: «В курсе? Нет? Отец умер.» Шестьдесят три года.
Не пил. Курить бросил лет десять лет назад. До серьёзных врачей так и не доехал - паника. Дурак. До последнего бегал, как заведенный. Заменить сайлентблоки в шниве – без проблем. Заказать новый мотор на лодку - отлично. Таскать его, мотор этот - кайф. Уплыть рыбачить на Оку в ночь – гоwно вопрос.
Хоронили. Коля целовал холодный лоб и плакал. 
Всё сделали: памятник, фотку нашли из 90-х, еще на "Зенит" снятую, он там улыбается, молодой, лет 40 наверное. Оградку поставили. До сих пор Коля приезжает к отцу «в гости», на тихий берег среди камышей - его любимое, «прикормленное» место. Ставит палатку, сидит и ждет, когда отец затемно возвратится на лодке с мотором и похвастается уловом. Сварят ухи, поедят, выпьют, поговорят «за жизнь». А утром Коля проснется с легкой душой… Вот такое у него горе-счастье.
- Приехали.
***
Жилой домик, баня, сарайчики, выполненные из дерева, стояли вокруг поляны, органично вписавшись в пейзаж. Все постройки - в берендеевском стиле, без лубка и кружевной тонкости, но с мастерством, неожиданном для глубинки. Или наоборот – ожидаемо, ведь именно в глубинке еще остались мастера, способные создать красоту, в которой живет народная душа. Резные карнизы и наличники, Ярило-солнце там, где сходятся углы крыш, сказочные кудряшки-завитушки…
Сказка, которая должна была закончиться счастливо.
Но не в этот раз.
Дверь оказалась не заперта.
- Черт! – сказал Коля, первым вошедший в дом. – Полный разгром. После обыска такого не было, я лично проверял.
- А до него? – спросил Григорий.
- До него был полный порядок… если не считать два трупа.
- То есть убили и ушли?
- Именно такое предположение высказал Пушков. Данный бардак с большой долей вероятности оставили воры. Да-а-а… сограждане постарались. Вынесли все, что плохо лежало. – Коля поддел ногой тряпку, прикрыл черно-бурое пятно на полу. - Осматривайся, Григорий, забирай, что найдешь. Имеешь право. Люсь, тебе лучше не смотреть, но если обещаешь не падать в обморок, то можешь.
- Не обещаю, но постараюсь, - ответила Люся и, оставив Григория оглядывать зал, прошла туда, где должна быть спальня.
Григорий остановился посередине, не зная – с чего начать, куда смотреть, что думать. Вдвойне печальная картина: пятна застывшей крови напоминали об убийстве, вдобавок по комнатам «как Мамай прошел». Волна несправедливости накрыла. Боли и обиды. Он полжизни воевал, защищая и спасая других, а своих не защитил, не спас.
Не заморские враги, «свои» постарались - осквернили, растерзали, надругались. Убили даже прошлое. На полу фото в рамке с разбитым стеклом: Гриша двенадцати лет держит собственноручно выловленную щуку грамм под восемьсот, отец с гордым видом улыбается на фотокамеру, показывая большой палец. Фотографировала Лариска, неумело, срезала им ступни, но неважно. Главное – запечатлела первую щуку в жизни Григория. И, кстати, последнюю.
Вынул фото из рамки, поискал глазами журнал или книгу, чтобы вложить и не помять. Ничего другого, что бы взять на память, в доме не оказалось – своровано. Пока искал, из другой комнаты услышал крик Люси:
- Нашла!
У Григория мелькнула дико сумасшедшая мысль – нашла ребенка, бросился к ней. 
- Что? Что нашла?
- Вот. Бирка новорожденного. – Люся показала мятый кусочек клеенки на белой, хлопчатобумажной веревке. - Лежала под матрасиком в детской кроватке. Моя мамочка всегда под матрасом деньги прятала от мужа, моего отчима. Я тут посмотрела и нашла. Правда, не все прочитывается, но имя есть. Миша.
- Бирка – это уже кое-что. По ней постараемся найти роддом. Молодец, Люся! Дай руку тебе поцелую.
Григорий наклонился к ее руке, Люся слегка присела, делая книксен. Несмотря на тяжесть ситуации, ощущала легкость. Собственную полезность. Не все сограждане – воры и убийцы, хороших все равно больше, и они победят. 
- А ты нашел что искал? Что-то из вещей хотел бы забрать? Хотя тут мало чего осталось.
- Одежда меня не интересует. У отца была шкатулка с милицейским наградами и красная коробка с именным пистолетом ОЦ-21 «Малыш», калибр 5,45. Вы из оружия что-нибудь нашли?
- Только дробовик. Лежал рядом с… - чуть не вырвалось «с трупом». - …с твоим отцом. Он из пистолета стрелял?
- Насколько я знаю – нет. Есть надпись «От Министра обороны РФ» и серийный номер, конечно.
- Не мог он его в квартире оставить?
- Не думаю. Он шкатулку с коробкой всегда с собой брал, даже когда на дачу ездил. К тому же у квартирантов дети, не будешь же там оружие оставлять.
- Пистолет – дело серьезное, возьмем на заметку, – сказал Коля и с едва заметным нетерпением махнул рукой в сторону выхода. – Ну что – домой?
- Погоди. Позвоню Лютову. – Григорий достал утром купленный мобильник, посмотрел на экран. – Восемнадцать-ноль-восемь. Если он еще на работе, подскочу уточнить кое-какие моменты.
В списке контактов нашел нужный номер, нажал на вызов.
- Я с тобой, - вставила Люся между сигналами.
После шестого послышался голос Лютова:
- Кто звонит?
- Григорий Стрельцов. Добрый вечер.
- Привет, Григорий Матвеич. Уже очухался?
- Да вроде.
- Я тоже! – крикнула Люся.
- Рад слышать ваш звонкий голосок, Людмила Петровна, - проскрипел Лютов. – Тогда моя помощь вам не нужна. В чем же причина данного звонка? Хотите повторить аттракцион?
- Нет, спасибо, повторить не хотим. Надо уточнить некоторые детали. Если у вас есть время…
- Для хороших людей время всегда найду. И даже выпивку с закуской. А также нашатырь с кушеткой, но, надеюсь, в этот раз они не понадобятся. Подскакивайте на своем Харли-Дэвидсоне к больнице. Через сколько минут прикажете вас ждать?
- Думаю, минут через пятнадцать-двадцать.
- Тогда до скорого.
***

Облокотившись на стойку регистрации, Лютов болтал с молодой медсестрой. Беседа происходила, очевидно, на фривольные темы: густо накрашенные ресницы девушки вспархивали, как бабочки, она глядела влюбленными глазами на главного терапевта и слегка розовела. Он же лишь приподнимал верхнюю губу, открывая зубы, что в его случае означало улыбку.
- Позвали меня успокоить одного пациента. Разбушевался, как Фантомас, ходит по реанимации, кулаками размахивает, орет: «Инигорь! Инигорь!». Ну я вхожу и спокойно так спрашиваю: «Как дела?». Он: «Все заимбирь!» и на меня прет. Говорю, опять спокойно: «Прекрати орать, а то сейчас тебе руку в задницу по локоть вставлю». Он остановился – будто на столб наскочил, и прекратил.
Регистраторша залилась колокольчиковым смехом, Лютов, глядя на нее улыбнулся шире обычного.
- Никогда не видела Лютова веселым. Обычно он хмурый как манул, - шепнула Люся Григорию, входя в вестибюль.
Пока девушка вытирала слезы салфеткой, стараясь не размазать тушь, Лютов, из желания все видеть и знать, крутил головой. Заметил прибывших Люсю и Григория.
– Вот и мои гости. Ну, Аллочка, работайте, а я пойду высокую делегацию встречать.
Снова сделав суровое лицо, Лютов пожал руки прибывшим – Григорию крепко, Люсе слегка и первым направился к лестнице на второй этаж, где царствовал в своем терапевтическом отделении. Проходя мимо регистрации, кивнул на Аллочку.
- Идеальный работник для труда, не требующего интеллектуального напряжения. Когда мозги раздавали, Аллочка за длинными ногами стояла. Сидит здесь, в основном, для красоты. Лучшее, что у нее получается – это улыбнуться и ответить «да-нет-не знаю-спросите старшую медсестру». Но я и за такой персонал держусь, подбадриваю иногда байками, чтобы не разбегались - из-за объема работ и уровня зарплат. Нигде вы не получите так мало за ночь в костюме медсестры, как в муниципальной больнице.
- Почему же вы сами не уходите в приватную клинику? – спросила Люся. – Наверняка, поступали предложения.
- Поступали и не раз. Но я, знаете ли, упертый патриот и закаленный советский романтик. Люблю помогать людям за просто так. Букетик сворованных с клумбы тюльпанов, подаренный спасенной от запора бабушкой, мне дороже конвертов с валютой и коньяков со звездами.
Непрерывно болтая, Лютов легко, без малейших признаков одышки поднимался по ступеням.
- Впрочем, коньяк пью с удовольствием. Меня им снабжает главный венеролог. Вот кому не страшны социальные катаклизмы. Будет процветать всегда – при капитализме, при социализме и даже при муниципалитете. Но не подумайте, что я завидую. Хотя… может быть совсем чуть-чуть. Не его специализации, но национальной особенности. Доктор Гросс – это звучит гордо!
Лютов сначала поднял указательный палец, потом двинул им вперед.
– В любую дыру без мыла влезет, извините за специфические подробности. Самый востребованный доктор нашей больницы и ее окрестностей. Его на руках носят и на мерседесах возят. Потому как все мы люди-человеки, и даже великие мира всего порой подхватывают самые постыдные болезни. Вспомните основателя Майкрософта и причину, по которой жена с ним развелась. Вот от кого лично я не ожидал.
Лютов открыл ключом дверь с табличкой «Доктор Лютов» и сделал адресованный Люсе жест, приглашающий войти.
- Прошу вас, Людмила Петровна! Кстати, знаете – откуда пошла традиция пропускать женщин вперед?
- Из викторианской Англии? - спросил Григорий. 
- Из далекой древности. Первобытные люди не умели строить жилье, искали уже существующее, так сказать вторичку. Гроты, пещеры. Но сначала надо было удостовериться, что там отсутствуют хозяева - саблезубые тигры или медведи. Запускали туда первыми женщин, как наименее ценных членов общества.
Это потом, уже в наши, цивилизованные времена придумали песенку «Без женщин жить нельзя на свете, нет»! А тогда - без мужчин было нельзя, потому как он защитник и добытчик. Сейчас женщины во многом переняли их функции… но не будем о печальном. Людмила Петровна, как говорится: заходи не бойся, уходи не плачь. Здесь, кроме меня, опасных хищников не проживает, но я сегодня добрый.
Как ни странно, в кабинете не пахло больницей. Во всей больнице да, тут нет. Пахло чем-то нежным, романтичным, далеким, заморским. На профессию хозяина указывали названия книг, толпившихся на полках, и скелет в углу, имевший чисто практическую функцию – на плечах держать кожаную куртку, на голове – кепку с эмблемой ЦСКА.
На стене напротив входа висел фотопортрет пожилого мужчины, с бородой и в очках, через которые смотрели глаза мудреца. Обычно в рабочих кабинетах вешают изображения людей, имеющих отношение к организации: в полиции – Дзержинского, в библиотеке – Толстого. Григорий присмотрелся и узнал доктора Боткина. Точно такой портрет висел в больнице, где он лежал, потом, восстанавливаясь, ходил черепашьими шагами по коридору, делая паузы на передых.
Однажды, во время одной из пауз поинтересовался именем портрета и его заслугами. Оказался он выдающимся русским врачом, блестящим диагностом и, кстати, отцом того Боткина, который лечил последнюю царскую семью и погиб вместе с ними. Великие люди - передавали таланты по наследству. Теперь чаще всего передают деньги…
Общая обстановка ничем не напоминала сухое, служебное помещение, скорее кабинет средней руки пенсионера, который поставил во главу угла покой и уют. Стены приятного глазу   песочного оттенка, рабочий стол основательный, но не громоздкий, цветом «под орех», в том же стиле два шкафа. На столе - не допотопный, шумный ящик, появившийся на заре компьютерной эры, но современный, бесшумный ноутбук. Сзади удобнейшее «кресло директора» с разделенной на зоны спинкой.
Лампа в виде подвешенной тарелки распространяла мягкий свет, окно прикрывала нежно-бежевая тюль с волнистым узором по нижнему краю. И как финальный аккорд любителя комфорта - на этажерке, покрытой кружевной накидкой, горшок с пышно цветущей геранью.
- Вот такой я мещанин, - кивнув на герань, сказал Лютов. Снял белый халат и повесил скелету на руку. – Мой рабочий день до шести, и я уже час как не обязан носить эту арестантскую робу.
Под «робой» оказался неожиданно модерновый «прикид»: коричневые вельветовые брюки, темно-синий свитер с вырезом в виде буквы V, под ним – белая футболка. На остроносые, из телячьей кожи туфли Люся давно обращала внимание, но воспринимала их отдельно от хозяина: ходят красивые туфли под бесформенным халатом и всё. Не прикладывалось одно к другому. Теперь сложилось - его облик предстал как единое целое и вполне себе неплохое. 
- Ничего себе, - сказала Люся, с почти восхищением оглядывая Лютова. В халате не принимала его за мужчину по установившемуся шаблону, что доктора бесполые. Без халата видела его впервые и даже удивилась. – Выглядите моложе, чем я думала.
- Хоть и корявый, а комплимент, спасибо, Люся, добрая душа.
- Сколько же вам на самом деле?
- Мужчинам не принято задавать вопросы о возрасте. Им обычно задают о зарплате-квартире-машине, но я не комплексую и признаюсь – я уже на год старше Стива Джобса. Устраивает?
- Конечно, - дипломатично ответила Люся. Она понятия не имела,  кто такой Стив Джобс и сколько ему лет. Уточнять не стала, чтобы не влезать в незнакомую тему и не показать случайно свое невежество. Полюбопытствовала: - Странно, что  до сих пор не женаты.
- Милочка-Людмилочка, это не странно, а закономерно.
- Вы женоненавистник?
- Я жено-реалистик. Наблюдая моих родителей, я еще в детстве запретил себе жениться. И, кстати, ни разу не пожалел. Семья – это тюрьма, в которой заключенным чаще всего оказывается мужчина. Мне  свобода дороже всех «прелестей» семейной жизни. Каторги и на работе хватает. Сейчас женщины – сплошь принцессы, в том числе разведенки с ребенком.
Я как-то ради смеха сделал профиль на сайте знакомств. Поставил неразборчивое фото и текст: немолодой, законченный эгоист с низкой зарплатой и высокой само-оценкой ищет постоянные отношения на основе любви и взаимопонимания со стороны супруги.
- И что?
- И ничего. Ни одна собака не отреагировала. Кстати, про собаку. Я считаю, что она - лучшая жена. Моя Стелла, например: не облаивает за пьяный вид, не огрызается за малую зарплату, моему приходу радуется так, что чуть бока себе хвостом не отобьет. Только сяду – она тут как тут, оближет, зацелует. Где вы такую жену видели? Я лично никогда… Прошу. Располагайтесь.  - Лютов закрыл дверь на ключ и пригласил гостей пройти за ширму, украшенную ландшафтами Японии.
За ширмой, на низком столике был накрыт настоящий банкет: бутылки с алкоголем, лимонадом, водой, а также чаша с фруктами и с овощами, среди которых виднелись свеже-зеленые огурчики, помидоры «дамские пальчики», сладкие перцы, эстетично накрытые веточками петрушки. На блюдце лежали полукругом дольки лимона.
- После семи сам Бог разрешил выпить и закусить, - сказал Лютов и первым сел за стол.
- После семи есть нельзя, а то поправишься, - заявила Люся. – Вам не грозит, вы не полнеете…
- Это потому что я злой, - вставил Лютов. – Мне худеть нельзя, а то, не дай Бог, подобрею. Кусаться перестану. Персонал почует слабину, пустится во все тяжкие.
- А мне не помешало бы схуднуть. Недавно прочитала у какой-то блогерши: питаться надо понемногу, но часто - шесть раз в день. 
- Чтобы похудеть, надо питаться три раза.   
- В день?
- В неделю. Понедельник, среда, пятница. И не ешьте рисовую кашу, а то ж(о)па работать не будет. Ну, садитесь, не стесняйтесь. Григорий Матвеич, вам худеть не надо, чего налить?
- Можно коньячку.
- Люсь – тебе?
- Я за рулем.
- Я тоже. Но когда выпью, езжу аккуратнее, чем когда трезвый. Поддержу в выборе Григория Матвеича. – Лютов налил коньяк в две низкие, пузатые рюмки, отхлебнул из своей, посмаковал во рту, проглотил. – Коньяк нельзя пить как водку – залпом. Это благородный напиток, его надо пить глотками и не закусывать. Вот вы, Людмила Петровна, спрашивали, как я выдерживаю в этой провинциальной во всех отношениях больнице. Отвечу. Благодаря ему. – Лютов приподнял рюмку с коньяком. 
- Можно же спиться.
- Однажды я тоже так подумал и решил завязать с алкоголем. Не скажу, что это было лучшее решение в моей жизни. За два дня полной трезвости у меня нормализовалась ненависть к людям. Стабилизировался цинизм. Вернулось желание посылать всех… далеко и глубоко. Сам не ожидал. Испугался. И прежде, чем изменения приняли необратимый характер, снова начал выпивать. Чисто для здоровья нервной системы. Потому что иначе не выживешь в нашей психбольнице – и я не имею ввиду пациентов.
Вот вам парочка примеров. Говорю девушке-стажёрке: сделай пациенту УЗИ тестикулов. Она глаза на лоб выкатила и застыла с таким выражением, будто я ей стриптиз предложил показать. Сбой в системе произошел. Говорю еще раз, по-русски: сделай ультразвук яиц. Сразу поняла. – Лютов повернулся к Григорию. – Как вам вкус?
- Норм коньячок, - ответил Григорий и не слукавил.
Ему не терпелось перейти к делу, но понимал, что Лютову надо дать выговориться. Сейчас он расслаблен, открыт и, относительно, благорасположен. Заметно, что любит выступать в одно лицо – перед слушателями близкого себе интеллекта (относится к Григорию) или перед теми немногими, к которым он благоволит (Люся). Если же его прервать, встрять со своими просьбами, Лютов обидится, закроет ставни и выключит свет –   меня нет, идите с миром.
Ничего, подождем, спешить некуда. Время позднее - если удастся выудить у Лютова полезную информацию, обрабатывать ее Григорий будет уже завтра. Ему тоже не мешало бы расслабиться. Первоклассный коньяк – может и не лучшее успокоительное, но и не самое плохое. 
- У нас недавно почти смертельное ЧП произошло, - продолжал Лютов. – Уборщица брызнула хлором в лицо санитара. Еле откачали. Говорю: «Валентина Никаноровна, вы мне Лобанова чуть не задвухсотили. Что на вас нашло-то?» Она отвечает: «Ой, испужалась до смерти. Мою мужской туалет, а он идет прямо на меня – глаза красные, ноги заплетаются, что-то непонятное бормочет».
Говорю: «Он с перепоя всегда такой. Одним словом пьяница». А она подумала – инопланетянин. Хотел ее своровать и доставить на тарелку для опытов. Недавно хорор-фильм про них смотрела и обсуждала с медсестрами в подсобке. Вампиров до кучи вспомнили и метод борьбы с ними – святой водой брызнуть. Бабка и брызнула на санитара святым хлором. Семьдесят лет, а даже не понимает, чего натворила. У нее в смысле ума обратный отсчет начался – от старческой мудрости к младенческой неразумности.
Я, конечно, бываю иногда чересчур строг, зашкаливаю. Требую работать без ошибок. Не у всех получается. Бываю снисходителен, но в тот раз меня понесло. Наорал на бабушку и ее команду.  «Болтайте о чем угодно, только не начинайте думать своей головой, а то выйдете из матрицы и обратно не вернетесь!»
Однако сомневаюсь, что дошло. Народец, знаете ли, простоват у нас. Кассир на счетах считает. Бухгалтерия толстож(о)пая пять раз в день чай пьет. Заказал распечатку  по зарплатам и прибавкам,  неделю ждал. На exel пять минут работы. Какой ексель? Нет, не слышали.
Я, когда на работу ухожу, умное лицо дома оставляю. Но ничего. Есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах… Люсь, прости мой нефранцузский. Я, временами, культурный человек, но, как говорится - все мы люди, все мы человеки, идеальных среди живых нет. Идеальные только покойники – они не просят прибавки к зарплате, не делают глупостей  и обладают ангельским терпением. А вы по какому вопросу приехали-то?
От неожиданности Люся вздрогнула. Примерно на середине Лютовского монолога она впала в дремоту с открытыми глазами и витала в мыслях где-то между трещиной на мотоциклетном шлеме и завтрашним меню. Она жевала соломку перца и не ощущала ее вкуса. От вопроса Лютова едва не поперхнулась и начала гулко глотать. Ответил Григорий:
- Мы всё по моим вопросам.
- Слушаю, - сказал Лютов и кивнул головой, по-царски милостиво разрешив гостю говорить.
- Я без предисловий. Стало известно, что в домике лесника, кроме отца и моей сестры, находился ребенок. Новорожденный. Он пропал. Скорей всего он мой единственный родственник, который остался… хочется верить, что остался - в живых. Вы делали экспертизу тел. Можете сказать, хотя бы примерно, когда были роды? 
- Могу. Скажу больше. В случае твоей сестры я установил время разрешения от бремени с точностью до трех дней. Наружный зев щелевидный, мы называем «рыбий рот», шейка матки не до конца сократилась… но это медицинские подробности, они вам ни к чему. Короче. Если отсчитывать с момента ее смерти, то ребенок родился примерно девять недель назад. Где-то между третьим и пятым марта.
- Что-нибудь еще - про место родов, способ…
- …фамилию врача… - Лютов хотел усмехнуться и удержался. Не тот момент для шуток. Для коньяка – да. Пригубил из рюмки и отставил. – Друг мой Григорий, медицина сильна, но не всесильна. Акушеры не ставят штамп на лоб младенца – сделано в роддоме таком-то. Могу поделиться впечатлениями, без всяческих доказательств и протоколов.
Роды проходили естественным путем. Принимал высокопрофессиональный специалист. Кстати, про его фамилию все же скажу пару слов. Она должна иметь русское звучание или близкое к тому. Потому что врачи с фамилиями когда-то братских республик, особенно южного направления, высокой профессиональностью не отличаются. Диплом купил – все, он врач. Не хочу никого очернять, но из жизни опыт не сотрешь, как говорится.
У роженицы произошел разрыв влагалища, наложены три шва – красивые, хоть фото делай для журнала «Гинекология и жизнь». Швы уже рассосались, что подтверждает мое мнение о времени родов. 
- Подскажете место, где такие делают? – спросила Люся. Заслышав разговор про чисто женские дела, она очнулась и слушала, забыв дожевать кусочек паприки.
- Выбор широк и расплывчат. Частная клиника, медицинский центр с перинатальным блоком, больница областного масштаба с хорошо оснащенным акушерским отделением. Точно не у наших костоправов.
- Борис Андреич, в детской кроватке мы нашли вот это. – Люся протянула Лютову пластиковый пакетик с биркой новорожденного. – Насколько велика вероятность по ней определить медицинское учреждение?
Лютов надел очки, достал бирку, разглядел на свет, пощупал, осмотрел, понюхал веревку.
- Качество хорошее, больше ничего сказать не могу кроме того, что уже сказал.
- Тогда перейдем к оружию? – спросил Григорий без большой надежды на внятный ответ и неожиданно услышал: 
- Тут вам повезло больше.
***

- Повезло, потому что в поисках оружия я больше полезен, чем в поисках ребенка. - Лютов хмыкнул, довольно или насмешливо - невозможно было разобрать, мастер камуфляжа почище хамелеона.
Сходил к рабочему столу, вернулся с планшетом Самсунг. Григорий отметил: модель прошлого года, размер экрана десять-одиннадцать дюймов, по сути переносной компьютер, для которого не требуется отдельная сумка, войдет в обычный портфель для бумаг. Недешевая игрушка.
Вообще Лютов не производит впечатление человека, живущего  на одну зарплату. Не похож и не ушлого бизнесмена.
Не ушлый, но умный.
Умный всегда найдет способ честно и достаточно заработать. Вероятно, консультирует приватно, преподает или проводит семинары. И правильно делает. Григорий видел врачей, которые подрабатывали перепродажей редких или наркосодержащих препаратов, постановкой ложных диагнозов, предоставлением искаженных данных. Таким как они – расстрел на месте. Таким как Лютов – почет и уважуха. Но послушаем, что он имеет нам сказать.
- Во времена моей первой молодости, - начал Лютов, устроившись между Григорием и Люсей, чтобы всем было удобно смотреть на экран. - Я интересовался не только однокурсницами в коротких юбках, но и боевым оружием. Тем более, что жил в Туле, оружейной столице страны. По адресу, упомянутому в песне. Помните еще в школе пели:
Улица Курковая, улица Штыковая,
И Пороховая, и Патронная,
Дульная, Ствольная,
Арсенальная…
Вот на Арсенальной, мы и жили. Там на углу, на пересечении с улицей Горького раньше хлебный магазин стоял. Продукцию его до сих пор вспоминаю со щемящей ностальгией - свежайшая, только что с хлебзавода, который ниже по улице находился, ближе к Ряжскому вокзалу. Меня в тот магазин регулярно посылали, прям как в сказке «Цветик-семицветик». Там – две баранки с тмином для папы, две баранки с маком для мамы… Тут – для папы буханку черного орловского, для мамы – сладкую плюшку «Московская». Сам я обожал халы. Название вам, современным, вряд ли знакомо. Это батоны, заплетенные косичкой и посыпанные маком. Стоили, смешно сказать, шестнадцать копеек.
Погружаясь в воспоминания, Лютов сел удобнее, расслабленнее: слегка съехал со стула, вытянул ноги под столом, руки сложил на груди.
- Высшее детское удовольствие: купить халу, откусить хрустящую корочку и жевать. Долго. Со смаком. Пока совсем не растает во рту. Куда теперешним штампованным и упакованным в пакеты батонам - без вкуса, аромата и глютена! Сколько он в том пакете пролежал? Сдох давно, одна мертвечина осталась. Хлеб надо есть пока он живой - теплый и дышит. Не резать, но откусывать. 
- Ну, про «откусывать» вы немножко загнули, - вставила Люся с осторожностью. – Как заведующая столовой…
- Как заведующая ты права, - перебил ее Лютов и посмотрел со строгостью – чтобы не перебивала его воспоминания. – А для ребенка кусать от целого – восторг! И молоко пить прямо из бутылки. Рядом с хлебным стоял продуктовый магазин. Молочку  продавали в бутылках с мягкими алюминиевыми крышечками. Для каждого вида – крышка другого цвета. Для молока – белые, для кефира зеленые, для ряженки – полосатые. Открывать надо было осторожно, иначе крышечку порвешь, потом обратно не наденешь, мама отругает. Слегка нажать большими пальцами в середине, края разойдутся, крышка поднимется.
Лютов рассказывал и показывал руками.
- Но мама все равно часто ругала, потому что приходил с покусанной халой и полбутылкой молока в дырявой сетке-авоське. Сейчас такие авоськи только в кино о советском прошлом увидишь.
Грянула горбачевская перестройка - свежий хлеб исчез, молочка куда-то подевалась. И покатилась великая страна под откос: павловский обмен денег, гайдаровская шоковая экономика, чубайсковская афера с ваучерами и еще много чего…
Эх, как вспомнишь, так вздрогнешь: сколько времени прошло, сколько перемен произошло. Раньше жили дружной семьей, назывались «советский народ», сидели вместе в одной лодке и плыли, покачиваясь, в светлое будущее. Прям как в песне: «Плыла-качалась лодочка по Яузе-реке». – Лютов помахал руками из стороны в сторону, потом сделал рубящий жест.
– И вдруг бац! Все забурлило, закрутилось, лодка на пороги наткнулась и запрыгала по колдобинам. Плавное скольжение превратилось в экстремальное. Кто-то удержался, кто-то выпал и утоп, многие выскочили и разбежались по национальным берегам. Картина Репина «Приплыли». Да что вспоминать? Развал страны затронул каждого.
Не особо огорченно вздохнув, Лютов плеснул себе коньяка, приподнял бокал, провозгласил:
- Выпью за упокой души Союза. Прожил он шестьдесят девять лет, показал себя не с лучшей стороны и почил в бозе, оставив  миллионы людей сиротами. 
- Поддержу, хотя Союз я застал в младенческом возрасте и практически ничего оттуда не запомнил, – сказал Григорий, который слушал со вниманием в отличие от снова впавшей в полудрему Люси. Не чокаясь с Лютовым, пригубил коньяка. – Хотел вот что спросить. Пожилые люди… простите, не вас имел ввиду…
– Да я не против. Паспортный возраст не имеет со мной ничего общего. Главное – как человек себя ощущает. Я ощущаю на двадцать пять и ни годом больше.
- …часто вспоминают - как раньше было хорошо и дешево. Вы тоже ностальгируете по тем временам?
- Я ностальгирую по детству. Самая счастливая пора - в любой стране, при любом строе. Посмотрите на мальчишек из нищих бразильских флавел – с какой увлеченностью они гоняют мяч, мечтая стать новыми Пеле. Или на худющих индонезийских пацанов, которым промокнуть под муссоном – одно удовольствие: они закроются от него пальмовыми листьями и побегут прыгать с мангрового дерева в реку, полную крокодилов.
Дети мудрее взрослых. Они живут сегодня и сейчас, извлекая выгоду из предложенных обстоятельств. Им надо мало для счастья. Вспоминаю себя пацаном. Было туго с деньгами, а радости – все равно полные штаны. Сделать свистульку из стручка акации. Прокатиться на палке, как на коне. Найти в лесу земляничную поляну, нанизать ягоды на травинку, потом по одной слизывать. Зимой проехаться по замерзшей луже или прыгнуть в только что наваливший сугроб. Весной пустить щепку-кораблик по ручью. Летом бегать босиком по свежей траве. Кто-нибудь из вас высасывал сладкий сок из соцветий кашки? Стебли аниса пробовали? Баранчики ели? Пели хором патриотические песни, с распирающей гордостью за страну? 
Взвейтесь кострами
Синие ночи!
Мы – пионеры,
Дети рабочих! - пропел Лютов и ностальгически вздохнул.
- Ваше мнение – почему Союз развалился? – спросил Григорий
- С политической точки зрения - из-за глупого руководства, которое поставило идеологию выше нужд народа. Одним словом: великую державу погубил примитивный дефицит. Вы, современные, небось и слова такого не слышали. Люсь, ты слышала?
- Я… я ничего не слышала… простите, кажется, задремала… - пробормотала Люся, смущенно хлопая ресницами.
- Это ничего. Объясню для опоздавших. Дефицит – по-русски «недостаток». В каждой стране люди хотят жить хорошо. Во всяком случае - не хуже соседей. Хоть и висел тогда «железный занавес», а информация из-за границы поступала. В побежденной Германии жили богаче, чем в победившем Союзе. На «построение коммунизма» во всем мире компартия тратила миллиарды, а свой народ держала в «черном теле».
Желание комфортно обставить квартиру, модно одеться, вкусно поесть объявили мещанством. Мещанству – бой! Хочешь приобрести машину – становись в очередь, лет через десять получишь. Мебель – записывайся за год вперед. В отпуск за границу, кроме Болгарии, нельзя. Красивую и удобную одежду-обувь купить негде, в магазинах непотребный ширпотреб. Овощи-фрукты ешь те, что вырастил на огороде, в магазине одна гниль. Деликатесы вроде сухой колбасы или банки шпрот - только по праздникам или «по блату». В день выборов «выбрасывали» вкусняшки вроде зефира и конфет «Птичье молоко», чтобы обеспечить стопроцентную явку.
Сходить куда-нибудь, культурно отдохнуть, потанцевать, посидеть в кафе или ресторане – буржуйство, упадничество и вообще не по-советски. Спортивные секции – только для перспективных. Бассейны – роскошь для зажравшихся капиталистов, а мы «дети рабочих» и так далее.
Самый популярный термин тех времен «достать». Гарнитур, сервиз, икру, даже книгу известного писателя, того же Пушкина или Конан Дойля. Зато «творения» Маркса и Ленина – в каждом книжном магазине и библиотеке на почетных местах. Потом тонны их на макулатуру сдали. Да что книгу - любимой народом докторской колбасы днем с огнем было не сыскать! Чем водку закусывать прикажете? По пролетарски – рукавом?
Накормили бы людей дешевой колбасой, обеспечили хотя бы «Ладами» каждую семью, глядишь – и счастлив был бы народец. 
Короче. В России произошла очередная революция. И как в любой революции, здесь сыграли два фактора (кстати, по Ленину): верхи не могли обеспечить, низы не хотели больше ждать.
Тотальный дефицит стал удавкой на шее советского социализма. Хотя китайский до сих пор живет и процветает - там умнее к делу подошли. На этом всё. Политинформация закончена, вернемся к нашей теме.
Лютов опять сел прямо, ноги убрал под стул.
- Мы остановились на орудии убийства. Мне удалось его идентифицировать. Зайду издалека, чтобы объяснить – каким образом. Родители мои работали на Оружейном заводе: мама вахтером на проходной, папа – начальником ОТК. Расшифровываю для современных: отдел технического контроля. Тогда с контролем строго было, в начальники принимали только отпетых коммунистов и безупречных семьянинов. Мой папа подходил по всем статьям. Кстати, встречался даже с легендарным Калашниковым. Говорил – душевный был человек… Но не буду опять отвлекаться, а то до рассвета не закончим.
Короче, ничего удивительного, что я увлёкся оружием и прям серьезно так. Книжки технические читал, чертежи-картинки рассматривал. Первый пистолет, из бракованных деталей, собрал в пятнадцать лет. Без пуль, корявый, но собственного изготовления. ПЛ – пистолет Лютова. В нашем… то есть вашем деле фигурирует ПМ – пистолет Макарова.
- Точно? – засомневался Григорий. – Его же давно не выпускают.
- Правильно. Однако в обороте их еще полно. Гвоздь в том, что «ваш» пистолет особенный. ПМ модификация ПБ – пистолет бесшумный. Был разработан специально для нужд КГБ и армейской разведки. Небольшого размера, легкий, безотказный. Можно сказать - дамский. Калибр 9 мм, стреляет почти без отдачи в отличие от 45-го, который лягается как лошадь, а на коротких дистанциях буквально сваливает с ног. Я исследовал пулевые отверстия в телах. Просмотрел спецлитературу. Использован именно он – процент точности не назову, но больше пятидесяти. Ты видел результаты баллистической экспертизы?
- Нет. Пушков сказал – еще не пришли. Он тоже думает на «Макарова».
- Ну вот. Один плюс один получили два. Моя информация  подтвердилась, прими ее к сведению. Я так понимаю, тебя негласно привлекли к расследованию? – Григорий кивнул. Лютов продолжил: - Тогда имею вот еще сказать. В оружии я профессионального уровня любитель. То есть на эксперта не претендую, но полезный совет дать могу. Двигайся в направлении пистолета. Они штучного производства, с номерами, если наградной, то и с фамилией владельца. Где-то наверняка есть информация. Скорей всего закрытая, и тут я тебе уже не костыль, как говорил мой дед. 
- Спасибо, Борис Андреевич, - Григорий поднялся, пожал Лютову руку. - Вы мне гигантски помогли.
- И мне, - сказала Люся, самая не зная – в чем, но на всякий случай. Тоже встала, бросила взгляд на блюдо с овощами. – У вас какая-то особо сладкая паприка. Можно еще кусочек?
***

«Банкет» закончился ко всеобщему удовлетворению. Григорий, подобно компьютеру, загрузился полезной информацией, прогнал ее через память, разложил по байтам и наметил направления поисков. Люся поела полезных овощей вместо вредных ватрушек, вдобавок посидела среди умных и жутко привлекательных мужчин, что придало и ей некоторый вес – не в смысле килограммов, но в смысле… человеческой значимости что ли.
Хозяин и устроитель «банкета» был доволен не меньше остальных: нечасто удавалось Лютову за один вечер и поностальгировать, и со знанием дела ответить на вопросы, вдобавок выпить в достойной компании, а не в одиночестве как почти всегда. По полезной привычке вечером убирать, чтобы утром не тратить время, Лютов принялся наводить порядок. Пока он убирал бутылки в шкаф, а продукты – в холодильник, Люся вытирала стол влажной салфеткой, Григорий расставлял стулья по местам. Потом все вместе вышли из больницы и за порогом расстались. Лютов махнул гостям рукой и направился к машине, поджидавшей на служебной парковке.
Серебристая «Вольво», отметил мимоходом Григорий, не новая - лет пятнадцати, но это ни о чем не говорит. Лучшие мировые марки машин становятся с возрастом только лучше. К тому же по этой заметно, что содержится в порядке, выглядит в буквальном смысле блестяще, модель, любимая потребителями, надежная и доступная по цене. Выпущена в Бельгии или Китае. На родине, в Швеции собирают премиальные модели - даже подержанные, они далеко не каждому по карману.  Подтверждается характеристика Лютова: не хапуга, не показушник, просто умный человек, сумевший честным образом вписаться в рыночную экономику.
До больничных ворот Люся и Григорий шли через парк, засаженный березами, липами и кустами сирени вдоль дорожек. Сирень цвела могуче, изо всех сил, как в последний раз. Аромат ее сгустился вместе с темнотой и застыл невидимым облаком над дорожкой. Григорий задумался и не обращал внимания на окружающие щедроты природы, но в какой-то момент и до него дошло – вдыхает не воздух, а сплошной парфюм.
- Здорово пахнет.
- Обожаю… обожаю… - сказала Люся и покраснела, хорошо – в темноте не заметно.
Она ощущала запах здорового мужского тела, который казался ей приятнее сиреневого, и ловила себя на желании взять Григория под руку. Надо только придумать повод. Без повода неудобно. Что если немножко сжульничать – сделать вид, будто нога подвернулась, и схватиться за него, как за поручень в автобусе?
Ой, нет, вдруг у Люси натурально не получится, он догадается, подумает – она его клеит.
Или подвернет ногу по-настоящему, схватиться за него не успеет, растянется на асфальте, как корова на льду. Стыд один. Нет. Актерскими способностями Люся не страдает, обманывать не умеет, не надо и начинать. Выдвинулась на полшага вперед, чтобы не видеть его крепкого, загорелого предплечья.
Все май виноват. Аромат, закат, «один раз в год…» и все такое…
Нельзя.
У Григория горе.
А у Люси муж. Пусть не такой пахучий, зато официальный. 
И не надо даже мечтать. У Григория наверняка кто-то есть. Или  скоро будет. Такие от одиночества не страдают. Ему даже искать не придется, невесты сами набегут. Видела Люся, каким долгим, много-обещающим взглядом проводила его регистраторша Аллочка до самой двери, потом махнула махровыми ресницами, будто сказала «до скорого свидания!». Алка фигуристая и лицом гладкая, как бьюти-блогерша. У нее есть что аппетитное мужику предложить – и грудь, и губы, и ноги в туфлях.
А у Люси аппетитные только рассольники да пирожки с капустой. Туфли забыла когда надевала, все в босоножках на плоской подошве или допотопных кроссовках, чтобы мотор легче заводить. Не созданы ее ноги для туфлей, хоть и не толстые, как колонны, но все к тому идет. Надо бы ограничиться в еде, а как ограничиться, когда в столовой работаешь – ТО надо попробовать, ЭТО покушать. Килограммы набегают, а надежды улетучиваются.
Весеннее настроение превратилось в осеннее. Люся обиделась не известно на кого, вздохнула и пошла быстрее, почти побежала.
- Погоди, куда помчалась? – не понял Григорий.
- Куда-куда. Домой.
- Ты что – обиделась?
- Нет.
На самом деле - да. Обиделась. На него. Зачем приехал? Зачем зашел в ее столовую? Зачем помогал с расследованием смерти Степана Кудинова? Зачем она теперь ему помогает?
Ну хватит этих «зачем». Григорий не виноват, что хорош собой. И что встретился на Люсином пути. Горе их свело.
Как свело, так и разведет. Распутают это дело и разбегутся опять – по своим жизням. Не надо рассматривать его как мужчину. Надо как… как… брата! Вот как. У Люси есть два двоюродных, будет третий - троюродный.
Решила, и стало легче. Нашла стоявший в углу парковки для посетителей «Урал», спросила у Григория:
- Сядешь за руль?
- Сяду, - сказал Григорий и протянул руку, чтобы помочь Люсе устроиться в коляске.
Она руку нарочно не заметила. Только накрылась брезентом, зазвонил телефон. Тетя Лена.
- Привет, моя хорошая, ты где пропадаешь?
- У Лютова. С Григорием. Сейчас по домам поедем.
- Заезжайте сначала к нам. Посидим, поедим, поболтаем. Вечер-то какой. Прям волшебный. Так и шепчет…
- …займи, но выпей, - донесся мужской голос.
- Это Ромик шутит, - объяснила тетя Лена. – Нет, правда, Люсь, приезжай вместе с Гришей. А то сижу – одна, как в поле воин. Даже потрындеть не с кем. Лерка дома уроки делает, Артурик Тоне помогает товар разгружать. Грант с Ромкой в гараже чем-то занимаются, наверное, хеRнёй, как всегда.
- Хорошо, теть Лен, только я есть не буду, уже наелась. И напилась. На два дня хватит. Кстати, у нас новости есть. Приедем, поделимся.
Тетя Лена ждала у калитки. Увидела подъехавший мотоцикл, засуетилась, захлопотала, повела гостей в зеленый уголок –  территорию релакса. Самодельно и уютно: по кустам развешаны лампы в виде разноцветно раскрашенных груш, стол, диван-качели, плетеные кресла с подушками вокруг стола, на котором стояли чаевые принадлежности.
- Проходите, будем чай пить, с тортом… ну почти. – Тетя Лена показала на куски бисквита, вразнобой лежавшие на широком, плоском блюде с орнаментом. – Амалька передала.
- Амалька – жена Армена, младшего брата Гранта, - объяснила Люся для Григория. – Они через два дома живут, по другой стороне.
- Она торты печет на продажу, обрезки по родне раздает. – Тетя Лена отломила кусочек, положила в рот, со смаком пожевала, запила из кружки. – С Грантом иногда нам передает. Сама не заходит, боится. Я на нее обиделась. Мы когда в Армению последний раз ездили, жили у Хачика, старшего брата. Глухая деревня, дома на горе, туалет на улице. Я поехала чисто, чтобы Грант на могилу родителей сходил, повидался. До кладбища  километра два на самую верхушку добираться. Я дома сидела - хромая, по горам бегать не могу.
Тетя Лена вздохнула и положила в рот еще кусочек.
- У меня диабет, голодать нельзя, надо с утра обязательно что-то в рот забрасывать. Самой, вроде, неудобно в холодильник лазить, просила Амальку дать поесть да таблетки чем-нибудь запить. Она, вроде, и не слышит. Другие родственники по-русски ни бум-бум, или делали вид. Ходили мимо, меня в упор не замечали. Телевизор включат на свои программы, сидят, по-своему калякают. А я в уголке, как сирота казанская. Мы ж деревенские – простодырые. Всё боимся. Они вот не боятся. Понаехали, благами пользуются, и нас же еще охаивают.
Тетя Лена бросила взгляд в сторону улицы, где дом Армена стоял.
- В общем, послала я их подальше, сама стала и в холодильник залезать, и телевизор на русские каналы переключать. Попробовали бы мне что-нибудь сказать по-армянски, я их по-русски так пошлю, что нескоро дорогу обратно найдут. С Амалькой с тех пор не разговариваю. Она, как вернулась, опять ко мне пробовала подкатить. Торты иногда передает, пирожные. Я выпечку принимаю, а ее нет. Ну их! Турки не завоеванные, бл@…
Ругнуться у тети Лены получилось красиво, к месту и само собой – было заметно, что матерок органично входил в манеру ее разговора.
- Гриш, а ты чего не ешь, не пьешь? Может, тебе чего покрепче? Щас мужиков позову, они тебе компанию составят. С удовольствием даже.
- Не надо, теть Лен, я уже и выпил, и поел, вроде. – Григорий чисто из вежливости взял кусочек бисквита, положил в рот. – Я утром Гранту Гарниковичу деньги отдал – на проживание и пропитание. Не слишком мало?
- Слишком много. Больше, чем наши две пенсии вместе. У меня четырнадцать тысяч, потому что работала в школе на неполной ставке, а потом вообще попросили - по собственному желанию. Директорской племяннице, видите ли, надо было место освободить. На полгода. Потом обратно звали, да я не пошла. Мы, хоть и скромные, но гордые. У Гранта тоже не густо – двадцать одна тысяча. Рабочего стажа не хватило. Он по молодости со своими сородичами шабашил на стройках по деревням. Зарабатывали хорошо, но неофициально. Да мы выкручиваемся. Яйца продаем, рассаду, овощи, когда урожай… Но что я все про себя, рассказывайте – что у вас?
Пока Люся рассказывала события дня, Григорий сходил в гараж поздороваться с мужской половиной семьи, предложить помощь. Оказалось, ремонт на сегодня был закончен, осталось обсудить марку масла на замену – дорогую брендовую или подешевле китайскую. Григорий сказал: из личного опыта - особой разницы не замечал.
Когда вернулся к «женскому» столу, тетя Лена держала в руках пакетик с биркой новорожденного.
- Нет, мне ничего не говорит. В наше время тоже вешали, я их давно выбросила. Мы тогда жили в Туле, на Кауля. А рожала в какой-то воинской части, потому что центральный роддом был переполнен и не принимал. Про Леркину бирку что-то не припомню…
Звякнула калитка, и звонкий девичий голос прокричал:
- Открывай воротА – пришла суетА!   
- Легка на помине, - с доброй бабушкиной интонацией сказала тетя Лена. – Ты что - пешком пришла? 
- Нет, папа привез и сразу уехал, они собираются завтра в Москву на закупки. Здравствуйте всем! А чой-то вы тут делаете без меня? – спросила Лерка, селя рядом с Григорием, шустро оглядела стол. Заметила бирку, схватила, покрутила в руках. – Это чья? Моя?
- Нет, другая.
- Баба, а помнишь, у тебя моя, точно такая, где-то была?
- Ой, правда. Лер, ты молодец. Погоди, дай вспомнить… Да! Она у меня в спальне, в столике лежит, в шкатулке, пошуруй там по ящикам и принеси по-быстрому.
Меньше чем через минуту на столе лежала бирка новорожденного, идентичная той, что в пакете, только клеенка более помята и веревка более затерта. Вместо имени стояла фамилия и дата – шестое июня двенадцать лет назад.
- Почему без имени? – спросил Григорий.
Лерка пожала плечами, ответила тетя Лена:
- Она месяц жила безымянной. Родители никак не могли придумать, вернее, сойтись во мнении. Артур хотел назвать  Валерия, Тоня – Алла. Решили бросить жребий. Написали на листочках, положили в шапку. Тоня вытащила «Валерию».
- Буду певицей, как она, - вставила Лерка.
- Кому-то медведь на ухо наступил… - негромко проговорила тетя Лена.
- Где Тоня рожала? – спросил Григорий.
- В Туле, в областном неонатальном центре, на месте бывшего ЦРД. 
- Завтра туда поеду. И, кстати, машину себе присмотрю. Хватит, покатала меня Люся на мотоцикле. Куплю машину, буду Люсю катать.
- И меня! – тут же потребовала Лерка и подняла вверх указательный палец, как восклицательный знак.
- Обязательно! Ты нам каждый раз помогаешь. Член команды…
- …банды! По расследованию убийств, - утверждающим тоном сказала Лерка.   
- Пусть будет – банды, - согласился Григорий.
- …под названием «Гриль». «Гри» - Григорий, «Л» - Лера, - сказала Лерка и придвинулась поближе к мужчине.
- Ну артистка! – улыбнулась тетя Лена и тут же сказала строго: - Лер, не приставай к человеку. И вообще. Почему сразу «…и Лера»? Может, «…и Люся» или даже «…и Лена», то есть я.
- Ха-ха-ха! Баба – насмешила! Ты камеру на телефоне не можешь найти, не говоря про убийцу!
В кармане Григория мелко затрясся телефон, заиграла гитарная музыка рингтона.
Звонил «Капитан Колесников».
Григорий принял звонок, включил камеру и поставил на громкую связь – рядом члены «банды», они в курсе происходящего.
- Привет, Николай. Я у Погосянов. Мы тебя хором слушаем. – Григорий округло провел телефоном, показывая присутствующих.
Все дружно помахали руками и улыбнулись, будто их снимали на видео. Улыбнулись, кроме Люси. Осеннее настроение, недавно ее посетившее, не только не рассосалось, но сгустилось, как перед грозой. Особенно после слов Григория о том, что купит машину и непременно ее покатает. В качестве кого - случайной знакомой, рядового члена «банды» расследования или свидетеля преступления, который нужен только для того, чтобы раскрыть и забыть? Хотелось  бы быть чем-то более ощутимым, важным, пусть не родным… но и не совсем чужим…
- Привет честнОй компании! – крикнул Коля «Не шурши» голосом никогда не унывающего человека. – Люсь, ты чего смурная?
- Да так. Тяжелый день. Мы же утром…
- Знаю, знаю. Сейчас вечер. Уже что-нибудь нашли? 
- Почти с уверенностью нашли роддом, - ответил Григорий. - Судя по бирке, это областной неонатальный центр. Завтра съезжу в Тулу, поговорю. Потом по автосалонам прогуляюсь. Хочу машину купить.
- Не спеши с машиной. Я тебе тут из конфискованных за полцены, в хорошем состоянии организую. И в роддом один не суйся. С тобой там никто говорить не будет – врачебная тайна и все такое.
- Что предлагаешь?
- Предлагаю меня подождать. Зачем тебе полтора часа в автобусе трястись по нашим колдобинам, когда я тебя за сорок минут до места домчу. Вместе сходим в роддом, врачей допросим. Кстати, ты в управляющей компании не узнавал, может, ребенок  был по адресу матери прописан, с датой и местом рождения. 
- Я им звонил, по дороге к Лютову. Сказали: по телефону справок не дают, в конторе – только по официальному запросу.
- Не проблема, пробью по нашим каналам. У меня, кстати, тоже новости есть. Мои долбоё… - начал Коля и вспомнил, что на «громкой», к тому же ребенок присутствует. Поправился: - ...долбодятлы вернули телефон Ларисы. И еще кое-что.
- Что?? – крикнули Григорий и Лерка хором.
- Браслетик. Очень интересный. Головин, один из долбиков, его своей подружке подарил, она из южных краев, любит подобные брюлики. Важная улика. Пока не известно, кому он принадлежал… 
- Вещи у тебя? – Григорий вскочил с лавки. - Я сейчас приеду!
- Не надо «сейчас»! Сядь и успокойся. Во-первых, я уже дома сижу, пиво пью и «Тайны следствия» смотрю. Во-вторых, я все отдал Пушкову. Он их на экспертизу отправил снять отпечатки и раскодировать телефон, если он запаролен. Займет дня два, не меньше.
Что ж, доводы весомые. Григорий неохотно вернулся на место.
- Согласен. Какой план на завтра?
- Первым делом пробью данные по адресу, потом заеду за тобой…
- Во сколько? Чтобы я был готов.
- Мы начинаем в восемь, жди меня где-то с полдевятого до девяти. Заберу тебя, и рванем в столицу нашей области. Ну давай, до завтра! Пока - всем, и спокойной ночи, малыши! – пожелал Коля взрослым и персонально Лерке и отключился.
- Люсь, а ты завтра… - начал Григорий и только сейчас заметил, что Люся исчезла, тихо, незаметно, как улика, которую за неимением практической пользы положили в архив и забыли о ее существовании.
***

Ни полдевятого, ни в девять Колесников не явился, Григорий отправился ему навстречу. На выходе из деревни миновал деревянную арку, которая мешала въезду фур и грузовиков, пытающихся через деревню срезать путь, и заметил приближавшуюся полицейскую «Ладу Весту». Машина  подскочила и остановилась правым боком к Григорию, приглашая на заднее сиденье, переднее пассажирское было занято. Григорий сел, поздоровался за руку с Колей. Тот сказал:
- Знакомьтесь: старший лейтенант Виктор Свиридов – майор Григорий Стрельцов.
- Коль, давай без официоза, - попросил Григорий.
- Тогда: Витя – Гриша.
Пожали руки. У оперативника Вити было такое обычное, неприметное лицо, что десять раз увидишь, на одиннадцатый не вспомнишь. Когда тронулись, он вытащил пачку «Ява Золотая», взял одну сигарету себе, другую дал Коле, третью предложил Григорию. Тот отказался.
- Я бросил.
- Я тоже брошу, только докурю. 
На его топорную шутку никто не засмеялся. Коля сто раз слышал, Григорию было не до смеха. Что ожидало его в роддоме? Скорее всего – ничего. Даже если узнает дату рождения ребенка, место его нахождения останется неизвестным. Как и личность отца. Не пустышку ли тянут? Надо копать среди друзей Ларисы. Кто-нибудь, что-нибудь обязательно знает и расскажет. Люся сказала, что была ее лучшей подругой, надо бы ее поподробнее расспросить насчет слухов, сплетен, общих знакомых. Она вчера к вечеру что-то посмурнела, наверное, устала после всех перипетий дня. Позвонить ей, подбодрить…
На телефоне заиграла гитара. Высветилась аватарка в виде горы дымящихся пирожков «с пылу, с жару» и надпись «Людмила».
- Привет, Люсь, ты мои мысли прочитала. Только что собирался тебе позвонить. Как себя чувствуешь?
- Привет, Гриш. Да нормально все. Ты где?
- Я в машине. А ты где?
- В столовой. Мне тут идея пришла - наведаться к нашим общим с Ларисой знакомым. Если ты не против.
- Я только «за». Но… лучше подожди меня. Вместе сходим, ладно?
- Ладно.
Люся отключилась. Григорий продолжал смотреть на ее хоть и простецкий, но по-деревенски душевный аватар. Надо же, его мысли с Люсиными совпали и даже время их возникновения. Повезло с помощницей. В детективной банде под названием «Гриль» под буквой «Л» будет подразумеваться именно она.
Миновав столб с перечеркнутым названием «Богородицк», Коля вывел машину на шоссе, заметно лучшего качества, чем дороги в городе, включил автопилот, сел, расслабившись, левой рукой иногда поправляя руль. Глянул в зеркало заднего вида на Григория - тот сидел, наклонив голову, нахмурив брови. 
- О чем задумался, детина, печально голову склоня? – спросил Коля словами из песни. – Ты, кстати, не обижаешься, что я опоздал?
- Да ладно. У тебя свои дела тоже есть, не все же по моим мотаться.
- Тут ты прав, но я и твое дельце провернул. Которое в управляющей. По телефону. У ВитькА, - Коля кивнул на Свиридова, - там племянница работает. В общем, по вашему адресу детей не прописано. А знаешь, почему я опоздал-то? Опять из-за шурина… деверя…
- Муж сестры – зять, вы зятья друг другу, - со знанием дела сказал Виктор и выдул струю дыма в открытое окно.
- Ладно, пусть будет зять. Нет, это не зять, а тридцать три несчастья. Славка вообще – нормальный чел, не знаю, почему к нему вот это все липнет. Короче, позвонил сегодня утром, говорит – приезжай, спасай. У него маленькая строительная фирма, и небольшой, дружный коллектив. В том коллективе есть один работник Николай, высшего класса профессионал и алкаш.
Раз в месяц он уходит в запой, каждый второй заканчивается реанимацией. Один раз даже клинически на тот свет сходил. Как очухается, клянется-божится, что последний раз, что вот все, завязал, даже грозился зашиться. Ему прощали – и запои, и воровство, и другие выкрутасы: плиточник от Бога. Но вчера Славка не выдержал. Надо объект сдавать, а Николай бросил работу и ушел прям посреди дня. Заменить некем, люди на другом объекте заняты. Сроки горят, за невыполнение – неустойка, не говоря про потерю репутации. В общем, Славке надоело. Уволил Николая в тот же день, по-честному – с выходным пособием и выплатами за неиспользованный отпуск.
Сегодня утром ввалились к нему жена и теща Николая и начали орать: как ты можешь человека увольнять, у него двое детей, жена больная, теща не работает, с голоду помрем, не человек ты, кровопивец! Представляешь – Славка еще и виноват оказался. В-общем, пришлось нам с Витьком ехать разруливать.
Не умевший сидеть спокойно даже в машине, Коля делал несколько дел сразу: рассказывал, взмахивая руками, курил, стряхивая пепел за окошко, смотрел по сторонам, замечая все, что творилось вокруг «О, гляди, какая фифа пошла! На улице тепло, девушки живьем ходят». Имел ввиду – без лифчиков. Нервический характер его, однако, не сказывался на манере езды – резко не тормозил, не срывался с места, как ракета, не обгонял на поворотах, особенно фуры и автобусы. Но вдруг так вжал педаль тормоза, что машина чуть не пошла юзом. 
- Вот черт! – ругнулся Коля и стукнул кулаком по рулю.
Слева пронесся мотоциклист - с оглушающим ревом и риском для жизни, едва вписавшись в свободное пространство между полицейской «Ладой Вестой» и встречной «Газелью».
- Едет как бессмертный, - сказал Виктор и усмехнулся с выражением «в гробу видали мы таких «бессмертных».
- Или сын депутата, - сказал Коля и глянул в зеркало на Григория. – Видишь, у нас тут все по-взрослому, и коррупция, и мажорство. Вечные российские проблемы. Кажется, еще Салтыков-Щедрин говорил: проснешься лет через сто, а там все по-старому…
Докурив сигарету, он затоптал ее в пепельнице справа от сиденья, то же самое сделал Виктор. Григорий одобрительно глянул на них, потом поднял глаза к переднему окну – приближалась развилка и столб с указателями населенных пунктов и расстояний. Перед перекрестком Коля притормозил, Григорий бегло рассмотрел указатели. Стрела налево «Болотовский заказник 5 км», стрела направо – «Пос. Октябрьский – 2 км», стрела вверх «Тула – 20 км». Налево и направо от шоссе отходили грунтовки с лужами в колдобинах и желтой сурепкой по бокам.
- Помню, мы раньше ездили в Октябрьский на танцы, - сказал Григорий. - Девчонки там симпатичные жили, иногда из-за них приходилось подраться с местными. Несерьезно. Так – помахались и разошлись.
- В клубе сейчас супермаркет, а танцы только вокруг костра, - сказал Коля. - Поселок цыгане оккупировали, свои законы установили. Почти как в Америке. Только там в определенные места черным вход запрещен, а тут – белым. Чужаков не любят. Без дела туда лучше не заходить. Кстати, про цыган. Когда машину купишь, не вздумай их подвозить, особенно детей. Есть у них в репертуаре одно разводилово. Поставят ребенка на дороге, вечером, в холод или дождь. Сердобольные водители останавливаются, предлагают подвезти. Только ребенок залез внутрь, выскакивают папаша в друганами, начинают орать: ты, мол, нашего дитя обманом заманил в машину, решил надругаться, а может и убить. Плати, или сейчас полицию вызовем. Многие платят – с цыганами связываться себе дороже.
- У меня тоже случай был, - сказал Виктор. – Выхожу из «Пятерочки», знаешь, Коль, на Советской, почти в центре города. Купил мороженое, только собрался развернуть и съесть, подходит девушка – одета нормально, выглядит обычно. И говорит: люблю мороженое, отдайте, если не жалко. Я слегка обалдел. Потом подумал и отдал ей мороженое. Делов-то, себе еще куплю, а ей приятно сделаю. Сделал, мать твою. Вылетела откуда-то толпа цыганья, руками размахивают, орут: ты нашу сестру хотел соблазнить, изнасиловать и убить, давай деньги! Я обалдел еще раз, потом показал удостоверение – их как ветром сдуло.
- Коль, ты хотел про браслет что-то сказать, - напомнил Григорий.
- Да сказать пока особо нечего. Черные, эбонитовые шарики с висящей кисточкой – типа четок. Такие в магазине не купишь. Их в тюрьме делают и на волю передают.
- Киллер обронил?
- Или какой гость заходил и потерял. Во всяком случае – кто-то извне. Трудно представить, что его носил пожилой человек или кормящая мать.
- Надеюсь, на нем осталась днк носителя.
- Экспертиза покажет. И с телефоном они тоже поработают.
За разговорами дорога пролетела незаметно, въехали в Тулу. Григорий глядел за окно машины и не узнавал, порой даже сомневался – туда ли попал, куда направлялся. Двадцать лет назад это был серый, депрессивный город с убитой промышленностью и заброшенной инфраструктурой. Сходить некуда, посмотреть нечего. Теперь кругом высотки-новостройки,   офисы-магазины-кафе, дороги без выбоин, автобусы те же, что в Москве. Вдоль дорог деревья, вокруг деревьев непременно клумбочки с цветами. Что особенно бросается в глаза – чисто на улицах.
Мужчины одеты культурно, многие в джинсах, а не как раньше в спортивных штанах на все случаи жизни. Женщины в веселеньких платьях, молодые – «живьем», как выразился Виктор, приятно посмотреть. Сумочки, кейсы, рюкзачки вместо китайских баулов, набитых барахлом на продажу. Среди прохожих много детей, в девяностые они как-то разом пропали из виду.
Если не замечать вывески на русском – не отличишь от европейского города среднего достатка.
- Ого! – вырвалось у Григория.
- Что – удивлен? – спросил Коля. – Да-а-а, вспомнишь, как было, посмотришь вокруг, и гордостно станет за родину. Тула преобразилась, как после круговой подтяжки лица. Седьмое место по качеству жизни заняла. По стране! Вот что можно сделать, если не воровать. Ты еще не все видел. Музей оружия перестроили, старые купеческие дома обновили, улицу Металлистов превратили в туристический хаб. Успенский собор восстановили, Кремль очистили и отреставрировали.
- Помню, гуляли как-то с пацанами по стене, в какую башню ни войдешь, везде наср@то. Будто люди специально приходили в историческое место, чтобы испражниться.
- Теперь время другое, и люди другие. Вообще все другое. Если хочешь, после роддома, прогуляемся по Кремлю, он рядом…
- …с площадью Челюскинцев, если мне не изменяет память. Там еще в центре статуя красноармейца стояла. Знаменитая на весь Союз – после фильма «Евдокия».
- Красноармеец сдал свой пост. На его месте сначала самовар поставили, потом вон фонтан. Площадь переименовали. Центральный роддом тоже. Присвоили ему гордое название «перинатальный центр». Кстати, вот он.
Коля свернул на одну из боковых улиц, отходящих от площади. Остановил машину. Глянул из окна.
- Ничего не понимаю. «Кардиологический центр». А где «Перинатальный»?
- Ты у меня спрашиваешь? – спросил в ответ Виктор. – Я не рожал, не знаю. Посмотри по карте.
- Лучше позвоню. – Коля набрал номер, поставил на «громкую». После третьего звонка в трубке прожурчал приветствие молодой женский голос. Коля сказал: - Добрые день. Капитан Колесников. У меня сегодня встреча с главврачом.
- Извините, главврача нет, его срочно вызвали в администрацию.
- Кто есть из начальства?
- Начальник охраны.
Трое в машине молча усмехнулись.
- Заведующая родильным отделением? – продолжил допрос Коля.
- Она всегда на месте.
- Отлично. Хотел уточнить – где вы находитесь?
- В Глушанках. Три года уже здесь.
- Ясно. Ждите. Сейчас приедем.
- Ждем.
Коля нажал отбой.
- Прошу прощения, друзья, мой косяк. Я думал – роддом только переименовали, а его, оказывается, и перевезли. Что ж. Поедем в Глушанки. Минут двадцать потеряем, зато, Гриш, полюбуешься на столицу малой родины. Когда еще совпадут желание и возможность.
«Потеряли» двадцать две минуты, заметил Григорий по привычке. «Перинатальный центр» возвышался как цитадель посреди деревенского ландшафта, всем своим видом показывая – к делу воспроизведения населения здесь подошли со всей ответственностью. «Лада Веста» проехала мимо стены с надписью «Давайте скажем мы, друзья, Ну здравствуй, милое дитя!» и остановилась на парковке «Для посетителей».
- Ничего себе дворец отгрохали, - восхитился Виктор. – Когда моя Нинка рожала семь лет назад, были осложнения, ее в ЦРД отвезли. Нищета там была как в Африке. Халаты с дырками. Еда – только чтобы с голоду не померли. Нинка попросила однажды  стакан компота - таблетки запить, не дали, сказали «водой запивай». А теперь их, небось, икрой кормят.
- Икрой не икрой, а точно как на убой, - сказал Коля. – Этот центр мэр собственной персоной курирует, с самого начала. Ну ладно, господа офицеры, выходим. И заходим.
В вестибюле пахло ненавязчивой свежестью и было много приятного глазу, натурального дневного света, лившегося от окон-стен и ламп, встроенных в потолок. Белизну окружения  оживляли картинки на тему материнства в оттенках морской волны, а также аквамариновые полоски по стенам, столам и костюмам медсестер. Почти музейная тишина напоминала обстановку санатория и  навевала мысли об отпуске. Коля незаметно вздохнул и направился к столу регистрации слева от входа. Показал удостоверение одной из регистраторш - лет двадцати в халате и шапочке, из-под которой выглядывала натуральная блондинистая челка.
- В кабинет заведующей родильным отделением. 
- Да-да, я знаю, это я с вами по телефону разговаривала, - проговорила-прожурчала девушка голоском Настеньки из сказок Птушко. – Второй этаж, направо по коридору, кабинет 26. Черниговская Елизавета Павловна.
- Спасибо. 
Коля направился к лестнице, Виктор – за ним, Григорий отделился.
- Вы идите, я тут останусь. Почву прощупаю с другого фланга, заодно похаваю. Утром лишь кофейком подкрепился. - И отправился в противоположную от регистратуры сторону, где находилось кафе.
Попивая горячий час и помаленьку откусывая от пирожка с капустой (Люся делает вкуснее – отметилось на подсознательном уровне), Григорий наблюдал за стойкой регистрации. Отмечал про себя главное. Две медсестры, одна – та самая блондинка, другая тоже молодая, но попроще лицом и потолще фигурой. Одна говорит по телефону, другая смотрит в компьютер.
С десяти до двух - время для посетителей, в вестибюле людно, но не сказать что толкотня. Кто-то встречает мамочку с ребенком в свертке, кто-то фотографируется на память, кто-то идет регистрировать новорожденного. Каждый знает зачем пришел, и к рецепционисткам особо не обращаются.
Обратится Григорий, потому как известно: медсестры – самый знающий народ наравне с дворниками и проститутками. Дождался, когда блондинка (судя по бэджику, ее звали Светлана) положит трубку, показал из нагрудного кармана кончик красного офицерского удостоверения и сказал командирским тоном:
- Мне нужна информация.
- Слушаю.
- В начале марта у вас рожала Стрельцова Лариса, - начал Григорий, выдавая предположения за установленный факт. – Сообщите, пожалуйста, данные по ней.
Светлана занервничала и забыла про правила врачебной тайны. Застучала кнопками клавиатуры, между делом спросила:
- Она что-то натворила?
- Только то, что умерла.
- Ой, Господи… - Светлана перестала стучать и посмотрела на экран. - Вам всю медицинскую карту надо? Займет три листа А4.
- Это много… Давайте только по ребенку.
- Вам сказать или распечатать?
- Сначала скажите. – Чтобы убедиться, что это его сестра.
- Лариса Матвеевна Стрельцова. Родила 6 марта в 5-32 утра, мальчик, рост 53 сантиметра, вес 3250.
У Григория чуть не вырвалось - про отца данные есть? Вовремя спохватился.
- Распечатайте, пожалуйста. Кстати, когда ее выписали?
- Десятого марта в 10-15.
- Кто работал на ресепшене в тот день?
- Я, - пролепетала Светлана и порозовела, будто призналась в чем-то постыдном или незаконном.
Она явно не знала, как себя вести. С одной стороны - человек из органов, обязана отвечать на вопросы, с другой – может, она делает что-то не так, может, следовало позвать кого постарше? Вышла из-за стойки к принтеру и вернулась с распечаткой.
- Спасибо, давайте дальше без свидетелей поговорим, - сказал Григорий и сделал жест в сторону панорамного окна, выходившего на подъездную дорогу и парковку. Там был устроен уголок ожидания: диванчики, низкий столик с журналами, разлапистая пальма в кадке.
- Только недолго, - пролепетала девушка и встала за пальму, будто спряталась от любопытных глаз.
На широких, темно-зеленых лапах лежал приличный слой пыли. Григорий провел по листу, растер между пальцами пыль, зачем-то понюхал. Не все чисто в этом роддоме, как кажется на первый взгляд.
- Теперь, Света, поговорим неофициально. - Григорий смягчил тон. Если продолжать давить, девушка совсем растеряется и забудет все, что знает или о чем догадывается. – Расскажите о своих впечатлениях или наблюдениях, связанных с этой женщиной и ее ребенком. Кто их навещал, кто встречал, на какой машине и так далее. Вы не волнуйтесь. Дальше меня информация не пойдет, ваше имя нигде не будет фигурировать.
- Ну… - Светлана замялась. Убрала выпавшую прядь под шапочку, тщательно осмотрела ногти. Кивнула головой – решилась. – Я точно не знаю, но были какие-то вещи странноватые. Молодых  мамочек обычно навещают каждый день, они спускаются вниз, гуляют или по вестибюлю, или, если хорошая погода, то в парке. Я Стрельцову никогда не видела гуляющей. Слышала, что ей присылали какие-то дорогущие витамины и препараты для  лактации. Их только за границей можно купить. Мы еще посмеялись – тайный поклонник, что ли. Ой, простите. Наверное, неуместно так говорить, она же…
- Ничего. Рассказывайте дальше.
- Ну, что еще? Встречал ее мужчина, средних лет, но не отец ребенка. Обычная процедура при выписке: выходит мамочка и медсестра с ребенком. Ребенка отдают отцу или еще кому-то, но обязательно мужчине – это у нас такая примета на счастье. Он смотрит, целует, говорит что-то ласковое, первая встреча и все такое. Тот, который встречал Стрельцову, приняв ребенка, даже не глянул на него, тут же отдал матери. Какой-то суетливый был, все оглядывался, будто искал кого-то. Фотографироваться не стали, на регистрацию новорожденного тоже не пошли. Как-то по-быстрому прошли на выход и уехали.
- На какой машине?
Светлана метнула взгляд вглубь вестибюля и внезапно заторопилась.
- На черной. В марках я не разбираюсь. Теперь простите, мне надо идти работать.
- Конечно. Спасибо, Света. Тут мой телефон, если что-то вспомните, звоните. В любое время дня и ночи, - сказал Григорий и быстрым, незаметным для посторонних движением сунул визитку в карман Светланы.
Она поспешила к стойке, он повернулся и проследил направление ее недавнего взгляда. Возле лифта заметил женщину в докторском халате и шапочке, полного телосложения, которое было популярно среди женщин советского периода. Она стояла лицом к залу, голову держала прямо, руки в карманах, всем своим видом показывая – она здесь начальник. Распахнулась пасть лифта, женщина вошла, развернулась и продолжила все замечающим взглядом осматривать зал, пока железные челюсти не захлопнулись перед ее носом.
- Видел цербера? – спросил незаметно подошедший Коля.
- Ей еще сигарету в зубы, и будет похожа на ветеринара, принимающего роды у коров, - добавил Виктор.
- Кто это? – спросил Григорий, уже догадавшись, но на всякий случай.
- Зав.родильным отделением.
- Как это она раньше вас внизу оказалась?
- Мы по лестнице спускались, она в лифте.
- Сообщила чего?
- Только то, что при рождении ее принимала сама Гумилевская, именем которой назван роддом. На наши вопросы отвечала как заведенная: да, нет, не знаю. Ничего полезного не сказала, кроме имени-фамилии матери и даты родов. Да ты, небось, уже знаешь. Еще что-нибудь выудил из них? – Коля кивнул на медсестер регистратуры.
- Хороша, вон та, слева… - не по делу высказался Виктор, показав глазами на Светлану. – Красивее, чем Мила Йовович в «Пятом элементе».
- Узнал не больше вашего, - расплывчато ответил Григорий, не отвечая на слова Виктора, но мысленно соглашаясь. Делиться добытой информацией с Колей пока не будет, да и добыл не много. Дело становится все темнее, требуется осторожность. Попробует сам разобраться. – Слушай. Я все же хочу купить машину в салоне. У вас они все в той или иной степени побитые. А мне некогда ремонтом заниматься. Если хотите, поедем со мной. Вместе выберем.
- Конечно поедем. Какую хочешь?
- «Тойоту» какую-нибудь.
- Может, сначала перекусим чего? – предложил Виктор.
- Давайте, только не здесь, - согласился Григорий и поспешил к выходу.
Налет недосказанности вкупе с какой-то дешевой шпионской конспирацией гнали его из этого сияющего дворца счастья. Чужого счастья. Все эти улыбки, поцелуи, восторги… и младенцы, которые еще не знают, в какой жестокий мир они явились. Стало до слез жаль мальчика Мишу  – разве он предполагал, что родится без отца, а двух месяцев от роду потеряет мать и деда?   
Но не должен потерять дядю. Григорий знал про него только день рождения, вес и рост, но уже любил, как, пожалуй, никого до него. Он сделает все возможное и невозможное, взорвет статую Свободы, прокопает подземный ход в Австралию, но найдет этого ребенка. И воспитает как родного сына. 
***
Кассирша Екатерина Мефодьевна сидела в кабинете завстоловой и вручную заполняла данные в кассовой книге. Обстоятельно и не торопясь она сняла фискальный отчет, погасила кассу, зафиксировала выручку, указала остаток на следующий день. Сложила купюры в пачки и перевязала резинками, мелочь разложила по пакетикам.
- Все, Люсь, можешь сдавать.
Люся проверять не стала – Мефодьевна отличалась кристальной честностью, и проверка ее только обидела бы.
- Спасибо, Екатерина Мефодьевна. Вы в каком месяце хотели в отпуск?
- Да все равно. Нам, пожилым, без разницы. Это вам, молодым охота то на море, то в круиз, то на экскурсию куда-нибудь. Обязательно чтобы летом. Я в дальнюю поездку не собираюсь, буду в огороде копаться – не ради урожая, но для здоровья. Да с внуками заниматься. Они сейчас продвинутые. Не мы их учим, а они нас. Еще насмехаются. Недавно Максимка говорит: бабушка, знаешь интересный факт – через позвоночник невозможно позвонить. Одним словом зумеры.
- Да уж. Сейчас такая молодежь, что и я уже не всегда поспеваю. Племянник Сережа предлагал: давай я тебе на компьютере программы установлю, чтобы легче калькуляцию составлять или тот же календарь отпусков. А я честно сказать боюсь. Чуть не на ту кнопку нажмешь – и все вылетит. Ищи потом специалиста назад возвращать. Каждый раз Сережку дергать неохота. Я лучше по старинке, как вы, на бумаге, а не на экране. Так я вас на сентябрь поставлю?
- Хорошо, Люся. Как раз второго внучкА – Артемку в первый класс поведем. Уже и читать, и считать, и вопросы задавать умеет. Недавно спрашивает: как это Юрий Гагарин так подгадал, чтобы в космос полететь прям на День космонавтики? Представляешь? И смех, и грех с этими внуками…
С улицы донесся настойчивый автомобильный сигнал – два коротких, один длинный.
- Это за тобой, что ли? – спросила с нескрываемым удивлением Екатерина Мефодьевна и побежала в коридор любопытствовать из окна. – Ой, Люсь, точно за тобой. Глянь, белая машина – как свадебная. И мужик рядом – красавец, ну разве что не принц.
- Да какой принц, о чем вы, - с напускным равнодушием сказала Люся, но, тоже заинтересовавшись, подошла к окну.
На подъездной площадке столовой стояла машина, сияя белыми боками и колесными дисками в виде многоцветика. Григорий, оперевшись о капот, улыбался и делал знаки Люсе «на выход». Вместо радости, накрыла ее обида. Которая шипела: не мечтай, не обольщайся. Не тебе предназначены машина и улыбка. Машина - только средство быстрого передвижения, улыбка – только знак вежливости. Мужчина – не твой и твоим не будет. Никогда.
Люся выдавила слабую улыбку в ответ, сложила деньги в сумку, закрыла дверь столовой, попрощалась с Екатериной Мефодьевной. Та, проходя мимо Григория, сказала:
- Здравствуйте! И до свидания! – И посеменила к автобусной остановке.
- Всего доброго! – пожелал ей вслед Григорий. - Привет, Люсь. Ты чего смурная?
- Да так. Устала что-то. – Про «устала» Люся соврала. - Ты, смотрю, машину купил?
- Купил. Тойота «Королла», в народе называют «Корова». Гибрид.
- Красивая… Ну я пойду. Мне еще выручку в банк сдавать.
- Я тебя подвезу. Специально заехал. Заодно расскажу, что в Туле удалось узнать.
По дороге в банк Григорий рассказал все, что узнал от Светланы.
- Немного, - сказала Люся и вздохнула о судьбе мальчика, которого еще не видела, но уже всем сердцем жалела.
Она давно проглотила недавнюю обиду – разочаровываться в себе ей не впервой, и уже полностью вовлеклась в расследование. Она не знала, что в детективном агентстве «Гриль» Григорий поставил ее рядом с собой, как равноценного партнера, но чувствовала, что он в ней нуждался. В каком качестве… да разве важно? Найти ребенка – вот что важно. И перестать рассматривать Григория как мужчину. Люся, в конце концов, замужем и на адюльтеры не подписывалась.
– Значит, ребенка из роддома забирал не отец, - проговорила Люся, сдав деньги и устроившись опять на пассажирском сиденье. – Потом одумался, захотел забрать и потому убил твоих? И причина преступления не в старых делах твоего отца, но в современных, связанных с Ларисой?
- Все может быть. Картина преступления туманная какая-то. То ли пришли убивать отца, не ожидали там Ларису и убили ее заодно. Тогда почему не убили и ребенка на месте? То ли пришли за Ларисой и ребенком, отца убили за компанию. То ли нужен был один ребенок, а взрослых попросту устранили? В общем, дело ясное, что дело темное.
Пушков копается в архивах насчет оружия и схожих убийств. Коля «Не шурши» нашел браслет, не известно кому принадлежащий, и телефон Ларисы. Оттуда наверняка выудят чего-нибудь интересное: фотки, контакты, переписку. Сейчас телефоны предоставляют больше информации, чем полицейские базы. Но надо ждать результатов экспертизы.
- Не надо ждать. Можем завтра же начать искать по знакомым Ларисы. Я знаю ее последнее место работы. Вернее последнее – до того, как у нас контакт прервался. Давненько это было, года три назад.
- Люсь, ты чудо. – Григорий взял руку Люси и слегка сжал – так легко,  уютно, по-родному. – Знаешь что? Хочу накормить тебя ужином, не все же тебе меня кормить. Есть у вас тут приличный ресторан с хорошей кухней и отдельными столиками на террасе?
- Есть такой. На берегу Упёрты с видом на закат. «Кукушка» называется. Наша национальная еда, меню только на русском, выбор не очень большой, но достаточный, чтобы наесться до отвала по доступной цене. Сегодня пятница, вечер, там наверняка полно народа. Но всем хватает места: у них зал и терраса в два уровня, нижний – над самой водой.  У меня там знакомая работает, Танька Крупинина. Она раньше у нас в столовой работала, потом туда перебежала. Я не в обиде. Хорошая женщина и повар. Я к ней иногда заезжаю. Сидим, болтаем «за жизнь» под шорох волн и рюмку чая. Летом они до утра открыты. Вообще неплохое заведение для провинции…
- Кстати, на тему провинции. Зашел я как-то в томский ресторан, куда в 1890 году частенько заглядывал Чехов. Спрашиваю у официанта:
- Правда, что у вас тут сам Чехов обедал?
- Правда. 
- Что он ел? Хочу заказать то же самое.
- Не знаю, тут другая смена работала.
Люся хохотнула:
- Звучит как анекдот.
- Я как рассказал ребятам, ржали, аж землянка тряслась. Что ж, поедем в «Кукушку», посмотрим, что она нам вкусненького накукует, - сказал Григорий и бесшумно тронул машину.
От столовой, через Тополиный переулок вывернул на улицу Ленина – прямую, как ствол автомата. Ехал неспешно, разглядывая картины за ветровым стеклом, будто заново знакомился с родным городом. Яркий солнечный день уходил на покой, его сменяли тихие сиреневые сумерки. Включались уличные фонари, загорались мягким желтоватым светом окна и витрины.
Кто-то вернулся с работы домой, многие наоборот – вышли из дома, чтобы отметить начало уикэнда, пошататься по парку или посидеть в кафе, которых не сказать что на каждом шагу, но раньше их вообще не существовало. А сейчас даже вон «Бильярдная» есть. И живописный прудик, а над прудиком - радужный фонтан, как букет тюльпанов. Сияла белизной и новыми, изумрудно-зелеными куполами церковь, теперь отреставрированная, раньше там был склад.
Памятники Ленину и Екатерине Второй, здания дворца культуры и администрации искусно подсвечены – надо же, прогресс достиг и нашего медвежьего угла, промелькнуло у Григория. Он не узнавал город. Семнадцать лет назад уезжал отсюда с желанием никогда больше не возвращаться. И даже не вспоминать эту депрессивную дыру.
Делать тут было нечего, сходить некуда, даже жить негде. Маломерные дома-хрущевки, построенные еще в шестидесятые годы прошлого века, уже не вмещали растущее население. У Григория одноклассник Валерка Корсунский жил с матерью в красном уголке техникума, где она преподавала. Строительство несколько десятилетий вообще не велось. В семидесятые еще делали косметический ремонт жилого фонда, потом пришла перестройка, которая все развалила и ничего не создала, потом пришли девяностые и развалили-разворовали последнее.
Дома облезли, стены потрескались, кое-где провалилась крыша. Жаловаться некому, два градо-образующих предприятия – молочный комбинат и завод каких-то там механизмов лежали в финансовых руинах. Работающие не получали зарплат, пожилые не получали пенсий. В поисках лучшей жизни молодежь убегала в крупные города.
А теперь, по-видимому, вернулась. На улицах толпятся парни и девушки в прикидах по столичным меркам. По тротуарам гуляют  мамы-папы с колясками, на скамейках отдыхают люди в возрасте, поедая мороженое. Когда-то даже это самое дешевое и, казалось бы, самое доступное лакомство здешнему населению было недоступно. В одной из школьных поездок в Тулу Григорий попробовал и полюбил лимонное мороженое – его продавали в бумажных стаканчиках с деревянной палочкой в придачу…
Вспомнил и слюна в рот набежала. Давно ничего не ел, последний раз еще с Колей и Виктором - зашли отметить беляшами покупку машины. Будем надеяться, «Кукушка» не разочарует.
Вот и она. Вписалась в лесной массив, не демонстрируя превосходства, не внося грубых урбанистических мотивов в его зеленую гармонию. Березки не вырублены, но аккуратно обнесены террасами, будто проросли сквозь пол. Машины стоят на зеленом ковре вместо асфальта. На крыше основного здания -скульптурка птицы, давшей название кафе. Из-за деревьев выглядывают резные зайчики и белочки – атмосфера, как в сказке «Морозко», только избушки на курьих ножках не хватает.
Уютную атмосферу не нарушали приглушенно доносившиеся из динамиков  русскоязычные песни последних трех десятилетий, в исполнении певцов, имевших голос. Здесь явно не приветствовалась балаганщина типа «Два кусочека колбаски» или тюремный шансон, так любимый водителями «Газелей» в конце девяностых. 
Из тех лет в памяти Григория осталось, что рестораны были не для «простых смертных», но для «блатных», их тогда называли «новые русские». Они не стеснялись показывать купленное на сворованное, наоборот – кичились тем, что «умеют жить». Нищие духом всегда склонны к показухе. Красные пиджаки, золотые цепи, «Мерседесы», пальцы веером, официанты на положении  халдеев. Ресторан – место воровской сходки. Паханы бухтят  прокуренными басами, хлещут водку из граненых стаканов и закусывают картошкой с луком, используя собственную пятерню как столовый прибор. Музыкальное сопровождение – «Владимирский централ» и тому подобная блатата.
Картинка из «Бандитского Петербурга».
Она осталась в прошлом.
По привычке осматриваться в новом месте, Григорий отметил на парковке машины вполне нормального среднего класса, не дорогущие выскочки, не побитые инвалиды. Сидевшие на террасе люди выглядели как твои соседи - по лестничной клетке, а не по тюремной камере: беседовали вполголоса, пили вино из фужеров, пользовались вилкой и ножом. Они пришли не только поесть-выпить, но поговорить, не повышая голоса, или помолчать под птичье пенье.   
Первое впечатление – благоприятное, а первое почти всегда самое верное. Впечатление подтвердил официант, судя по бэджику, зовущийся «Анатолий» - молодой, в рубашке с пестрым, кукушечьим раскрасом, подпоясанный длинным черным фартуком, из-под которого выглядывали джинсы.
- Добрый вечер! – сказал вежливо и с достоинством. Прям отпрыск генерал-губернатора. - Добро пожаловать! Вы заказывали?
- Нет, - ответила Люся. Григорий стоял сзади, отдав инициативу в ее руки. Когда женщина может сама справиться, не стоит ее чрезмерно опекать. Современные женщины этого не любят. Хотя Люся не похожа на феминистку, но и рохлей не назовешь: руководить женским коллективом – не коров на лугу пасти. – Места еще есть?
- Места у нас есть всегда. Где вы хотели бы устроиться – внутри или снаружи?
- Снаружи, где-нибудь отдельно, если можно.
- Можно. Прошу, – сказал Анатолий и пошел первым, показывая путь.
- Выглядит профессионально, - шепнул Григорий Люсе.
- Это и есть профессионалы, а не шушера со стороны, - так же шепотом пояснила Люся. - Студенты кулинарного училища, где готовят также официантов, проходят здесь практику, ну и подрабатывают конечно.
Анатолий выбрал идеальное место – в левом углу террасы, близко от воды, по которой протянулась золотая солнечная дорожка. Сзади  живая стена, отделявшая от столика выше, справа – семья с двумя детьми: они доедали десерт и вскоре ушли. Григорий заказал бутылку белого вина, салат «Столичный» и пельмени домашнего изготовления – любил есть не много, но сытно, Люся попросила овощное ассорти и рулетики из баклажана – слишком поздно, чтобы набивать желудок мясом. 
Вино принесли первым. Григорий налил до половины фужеров, поднял свой:
- За что выпьем?
- За машину? – предложила Люся и продекламировала: – С покупкой нового авто – желаю счастья на все сто!
- Спасибо, Люсь. Твои слова да Богу в душу.
Григорий отпил пару глотков, Люся глотнула чуть больше. От вина она расслабилась, сбросила свои комплексы, как лягушачью кожу, и на самом деле похорошела. Откинулась на кресле, сняла резинку с волос – они распались по плечам тяжелыми волнами цвета гречишного меда. В глазах, устремленных на отражение заката,  прыгали счастливые янтарные зайчики. Она ни разу в жизни не сидела в ресторане вдвоем с мужчиной, тем более с таким, на которого все дамы оглядываются. Она и себя ощущала дамой. Пусть он - не ее и никогда не будет «ее», сегодня ЕЕ вечер, и она выпьет его до дна, как вот это вино.
Счастье делает красивой любую женщину. Григорий исподтишка поглядел на Люсю и вдруг подумал – хочу такую жену. Подумал и сам себя осадил: не время и не место для романтики. Или чего-то серьезного. Он не жил монахом, и всегда был честен с теми, с кем накоротко сводила его судьба. Женщин никогда не рассматривал как жен, сам не выбирал, брал ту, которая первая подходила. Прежде, чем поцеловать, предупреждал – извини, я одинокий волк, отношения завожу на один раз, если устраивает, то…
Их устраивало. 
Люсю бы тоже устроило, Григорий чувствовал это мужским инстинктом, но использовать не собирался. Солдат ребенка не обидит. Люся наивна как ребенок. Добрая душа, а не китайская игрушка, которую не жалко – поиграл, сломал и бросил. Пусть не идеальна внешне, зато с правильным взглядом на семейную жизнь. По домострою в современной интерпретации: мужчина – защищает дом-крепость от внешних врагов, женщина – обеспечивает надежный тыл.
В отличие воинственных феминисток и принцесс из подворотен, считающих, что все мужчины им должны. Давать деньги на их «хотелки», возить по миру в отпусках, развлекать, бросаться на обидчиков, не щадя собственной жизни.
Вспомнился Валька Митрофанов, боевой товарищ, с которым Григорий часто ходил в разведку. Валька – не герой, зря на рожон не лез, но и не ссыкун, товарища в беде не оставит. Валька во многих передрягах побывал, а умер… в собственном подъезде. Там алкаши местные сидели-распивали, никого не трогали. Жена Валькина шла, затеяла с ними перепалку, они ее послали в пешее эротическое. Она пришла домой и давай Вальку подначивать – иди разберись, жену обидели, ты не мужик и все такое.
Он, два высших образования, четыре боевых медали, идти не хотел, теща тоже отговаривала, а жена как банный лист пристала. Пошел, поговорил, получил нож в спину и умер на месте. Жена осталась одна с тремя детьми. На похоронах Григорий спросил ее – зачем?? Ответила: не думала, что так получится. Хотел ее расстрелять на месте, да трое детей остановили…
Люся своего на смерть не послала бы. Вообще-то жаль, что какому-то тюремщику досталась. Надо бы его проверить, когда время появится. Они, ждули, доверчивые, но редко кому удается создать крепкую семью с бывшим зэком.
- Нравятся пельмени? – спросила Люся и вывела Григория из задумчивости. Правильно сделала. Ел на автомате, не замечая вкуса. Оскорбление для повара – пельмени заслуживали всяческих похвал.
- Очень вкусно. Спасибо, что привезла меня сюда.
- Да не за что. – Люся держала в руке лист салата, откусывала понемногу и смотрела на Григория глазами, в которых плавился янтарь. - Когда мы ребенка найдем, что будешь делать?
Она так просто и без нажима сказала «мы», что Григорий едва не поперхнулся. Давно, уже и не помнил - когда употреблял слово «мы», имея ввиду кого-то близкого. Пожалуй, с того момента, как покинул отчий дом. «Отчий» - в прямом смысле, потому что маминого там и духа не осталось. Аппетит резко пропал. Григорий отложил вилку, взял фужер, посмотрел через вино на солнце – оно сказало последнее «прости» и исчезло без следа. Как мама… нет, как женщина, которая их с Ларисой родила.
- Мать бросила нас, когда мне семь исполнилось, а сестре пять. Она была артисткой в местном драмтеатре. В девяностые театр закрылся, мать вместе с героем-любовником подалась в столицы. Что с ней стало – до сих пор не знаю. Не звонила, не писала. Сбросила семью как балласт и улетела искать счастье.
А нас оставила горе мыкать.
Потерять мать – самое страшное, что может случиться с ребенком. Лариска ее слабо помнила, а я очень хорошо. Помнил запах ее  ногтей, когда она делала маникюр – нежно-розовый, под натуральный цвет пальцев. Помнил ее синее платье с красным поясом и полосками на карманах, в котором она ходила на выборы. Помнил пирожки-слоёнки, в которые она добавляла слишком много сахара, они всегда подгорали, но были вкуснее любого «Наполеона». На праздники к нам приходили ее коллеги, рассказывали анекдоты из театральной жизни, мать смеялась, посверкивая двумя золотыми зубами справа вверху. Она любила смеяться – весело, звонко, так, что не захочешь, а тоже захохочешь.
И вдруг она исчезла. Отец не говорил – куда, я не спрашивал, а Лариска все ныла – где мама? Я постоянно с ней был, и со временем у меня тоже заныло. Отец в милиции работал, пропадал днями и ночами. Потом, уже взрослым, я понял – он не хотел возвращаться в пустой дом, вернее, в дом без жены. Он ее любил страстно.
А нам, детям – что делать? Нам легче было? Два беспризорных котенка. Предоставлены сами себе. Иногда приходила соседка снизу, тетя Мотя, подкармливала чем могла. Иногда в доме из еды только хлеб да вода…
Сестра стала мне почти как дочь. Возился с ней все свое свободное время. Она кашляла, я давал ей «капли датского короля». У нее зубы менялись, я привязывал один конец нитки к старому зубу, другой - к двери и неожиданно дергал. Она коленку разобьет, я ей подую и зеленкой помажу. Куличики вместе из песка лепили, «секретики» делали. Потом учил ее на двухколесном велосипеде кататься. Первого сентября завязывал банты «розочкой», специально просит Мотю научить. А ведь все ЭТО должна была делать мать…
И так я на нее разозлился… что вот появилась бы она тогда, может, и не ударил, но на порог не пустил бы. Зло во мне копилось, особенно когда подростком стал, бушевало прям жутко. Пустился бы во все тяжкие, ведь предлагали «добрые люди» и сигаретку с дурью, и по-быстрому «бабла» срубить.
Да некогда было глупостями заниматься, надо Лариску то к зубному сводить, то в танцевальный кружок, то костюм сварганить на Новый год, то стишок выучить к празднику. Не хотел, чтобы она ущербной себя чувствовала, предметом для насмешек. Люди в девяностые были жестокие – когда самому плохо, посмеешься над другим, вроде про свое забудешь. Любые поползновения на издевательства я пресекал быстро и эффективно, хоть ел плохо, но высокий был. И дерзкий. 
Здоровье губить или в тюрягу отправляться нельзя, на кого я сестру оставлю? Отца тогда подрезали, полгода в больнице лежал. Сестра начала называть меня «папа», но я ей объяснил, что это неправильно. Отец – один, и хорошо, что он тогда не умер. Нас бы в детдом отправили, мы бы оттуда нормальными не вышли.
Лариса меня практически спасла. Из двенадцати моих однокашников выжили двое, как я потом слышал от общих знакомых.
Я рос и росло мое зло. Окончив школу, решил уехать и никогда больше сюда не возвращаться. Поступил в тульское артиллерийское училище, по окончании попросился на войну. В войнах недостатка нет, пожалуйте в горячие точки да смотрите не зажарьтесь. Я смерти не искал, но и особо не берегся. Война выжгла мне нутро: товарищи погибают – погоревал и дальше побежал. Самого ранили – по госпиталям повалялся и снова в строй.
С отцом и сестрой связь поддерживал, но не так чтобы часто или очень подробно. В основном эсэмэсками по телефону. Живы-здоровы и ладно. Когда связь прервалась, немного забеспокоился. Как раз отпуск дали – на восстановление, решил навестить родные пенаты. Навестил, называется. Лариску увидел и в обморок упал. Лютов меня нашатырем обрабатывал… Я сестре обязан тем, что бандитом не стал и жить продолжаю. Должен отплатить. Должен найти ее ребенка. Найти и воспитать.
- Найдем обязательно. Я тебе помогу чем смогу, - сказала Люся.
Она слушала Григория не перебивая ни вопросами, ни словами сочувствия. Настоящее сочувствие – дать высказаться и предложить помощь, с остальным человек должен справиться сам. Григорий справится. Тем более что рядом человек, слова которого не расходятся с делом.
- Спасибо, Люся, - сказал Григорий и поблагодарил ее пожатием руки. – Что-нибудь еще съешь или выпьешь? Позвать Анатолия?
- Толик! – позвали от стола с другой стороны террасы. – Поставь нашу любимую!
- Здесь можно заказывать музыку, - объяснила Люся. – Ой, это и моя любимая! Катя Лель. Я ее с детства обожаю. Особенно эту песню. Прям до мурашек.
Спокойный, сердечный ритм ударных, нежно-тревожное вступление клавишных, ангельский голос и слова без смысла - он и не нужен, когда мурашки по коже…
До-ле-тай
До седьмого неба…
***

Григорий глянул вправо – на заказавших песню. Две дамы напротив друг друга: фигурки из спортзала, одежда из бутика, прически от стилиста. Отличались только по возрасту. Одной из них Григорий дал бы лет двадцать пять, но когда она повернулась анфас – острый,  взгляд, сдвинутые брови, выражение какое-то злое, звериное – мелькнуло и пропало… нет, пожалуй, ей за тридцать будет, даже ближе к сорока.
У второй вместо лица маска: кожа перетянута, губы перекачаны -  одета дорого, а обратилась к дешевому хирургу. Когда смеется, слегка раздвигает свои уродливо раздутые «губы рыбы», остальное лицо не участвует. Слишком явное желание скрыть возраст именно его и выдает, даже тонна макияжа не помогает. К тому же руки гримом не замажешь, они главные предатели женщины, ей точно за пятьдесят. Хотя пальцы, держащие рюмку с вином, красивые – длинные, аристократические. У ее подружки пальцы узловатые, простонародные, и странно, что без маникюра.
Да ладно, ничего странного, у Люси вон тоже без маникюра, скорей всего никогда его и не знали. Но она не в бутиках одевается и не ездит на… Кстати, если они будут раньше уходить, надо поинтересоваться их авто, мелькнуло у Григория.
Какое-то визуальное несоответствие между теми двумя присутствовало. Та, что постарше, разговаривала тихо и почти без жестов. У той, что помоложе, голос грубый, громкий, жесты развязные, резкие. Хабалистая манера общения. Бывает у девушек, выросших в маргинальной среде. Одеваться дорого научились, а вести себя в приличном обществе – нет. Беда современности, встречается даже у «звездулек» из телевизора.
Она, вероятно, выпила сверх меры и начала говорить громче, почти орать:
-…подкатил один весь из себя, на «китайце» за пару лямов… разрешите познакомится и прочая фигня… я ему словами – через рот… такой рейдер выкатила… он сразу заглох… - и заржала, правда, быстро спохватилась и замолкла.
Что общего у дамы с хабалкой?
Вскоре они расплатились и отправились на парковку, Григорий сказал Люсе:
- Пойду попудрю носик. – Спросил у официанта «где у вас туалет?» и пошел к зданию кафе, не выпуская дам из виду.
Они сели в черный «мерин», не шестисотый, но около того, за рулем была та, что старше. Выезжала с парковочного места – задом, неуверенно, пару раз возвращалась, наконец, удалось выехать, не задев другие машины. Или нечасто пользуется своим «мерином», или часто, но с шофером – мужем, любовником, боди-гардом, отметил мимоходом Григорий. Отметил и забыл. Посетил туалет, на обратной дороге к столику кто-то позвонил с «неизвестного» номера.
- Слушаю, - сказал в трубку Григорий. 
- Это Светлана, - прожурчал девичий голосок. – Помните – из роддома. Вы мне визитку оставляли.
- Да, конечно. Что случилось, Светлана?
- Я… я хотела сообщить. Вообще-то нас предупреждали насчет Стрельцовой – держать язык за зубами. Но когда вы сказали, что она умерла… В общем, я решила позвонить.
- Вы что-то вспомнили?
- Да. В день выписки за ней приезжал «Мерседес», черный, по виду новый. В номере присутствовала цифра 7, впереди один или два нуля, я еще подумала - как у Джеймс Бонда.
- Та-а-а-к. Что-то еще?
- Да. Мелочь, но, может, пригодится. Когда Стрельцова подошла к машине, из задней дверцы высунулись руки и приняли ребенка. Мужские руки - виднелись рукава рубашки и коричневого пиджака. На правом запястье что-то сверкнуло – то ли золотая цепь, то ли браслет, может часы. Я не совсем разглядела. Стрельцова зашла с другой стороны и села рядом. Мужчина, который ее встречал, оказался водителем. 
- Это все?
- Теперь все.
- Спасибо, Света. Очень ценная информация. Вы мне действительно помогли. До свидания.
Черт! Не могла она позвонить двумя минутами раньше? Григорий глянул бы на номер «мерса» тех двух дам.
Нет, паранойя. Причем здесь они? Но на всякий случай спросить у Анатолия – он как раз проходил мимо с бутылкой игристого и фужерами на подносе.
- Анатолий, можно тебя на секунду? – Парень приостановился, вопросительно глянул. – Те две дамы, которые только что ушли – ты их знаешь?
- Нет.
- А они тебя – да. Толиком называли.
- Меня все так зовут.
- Но ты же знаешь их любимую песню.
- Они ее сегодня уже два раза заказывали.
- Ясно. Спасибо.
Действительно, паранойя. Надо на реальные рельсы выруливать - заросшие бурьяном ведут в тупик. Григорий вернулся к Люсе.
- Ты говорила – знаешь, где Лариса работала.
- До того, как у нас окончательно прервался контакт. После школы мы как-то резко разошлись, я здесь в кулинарное училище поступила, она в тульский «культпросвет» на библиотекаря, кажется. Потом виделись мельком, то на автобусной остановке, то в магазине. Посидеть-поболтать не было времени. Думали – вся жизнь впереди, еще встретимся, наговоримся. А видишь как вышло…
От знакомых слышала, она в парикмахерскую «Ваш стиль» поступила, к Альбинке Парамоновой – она там директриса и владелица. Мы в одной школе учились, только она годом старше. Жили по соседству, не сказать, чтобы дружили, но знались. Лариса хорошо умела стричь, хотя не училась нигде…
- Это правда. Она нас с батей всегда подстригала.
- И меня. И других девочек. Потом, вроде, курсы окончила – для корочек, и устроилась официально к Парамоновой – ей отец помещение купил. Он шишкой в районной администрации работает.
- Завтра суббота. Они наверняка открыты. Навестим?
- Конечно.
- Кстати, в воскресенье похороны. Я не знаю – кого из друзей или знакомых Ларисы приглашать. Посмотришь по соцсетям? Сообщишь им?
- Конечно.
- Друзьям бати я сам сообщу. Если они еще остались. Заодно поговорю о прошлом. Пушков подозревает – ему оттуда прилетело.
***

Почему-то Григорий думал, что парикмахерская с таким прозаическим названием должна располагаться где-то на отшибе, среди домов дореволюционной постройки. Ошибся наполовину. Парикмахерская находилась в центре города, рядом с парком, вход в который – охраняла? украшала? неважно – пусть будет «провозглашала» статуя Екатерины II.
А здание действительно было древним. В начале двадцатого века там вверху жил, внизу торговал местный купец Пудовкин - вспомнил Григорий из школьной экскурсии. На черно-белой фотографии из прошлого дом выглядел мрачно, сейчас был покрашен веселеньким сиреневым цветом и снабжен прибамбасами, необходимыми для создания процветающего имиджа: внутри жалюзи, снаружи керамические вазоны с тюльпанами, окна и двери из белого пластика, на входной двери - табличка «открыто». Место бойкое, парикмахерская наверняка дорогая. Сюда не шофера-дальнобои заглядывают, но деловые люди, которым по работе необходимо прилично выглядеть, возможно даже из мэрии, которая через квартал.
Заранее договорились: Люся зайдет поговорить с Альбинкой, попробует выудить какую-нибудь информацию. Григорию там делать нечего, даже под предлогом «подстричься» - без предварительной записи они не принимают. Но если у Люси не получится «выудить», подключится Григорий со своим внушительным видом, командирским голосом и красными корочками. Машину оставили на обочине и отправились: он - на прогулку по парку, она – на задание в парикмахерский салон.
Альбина Парамонова сделала себе двойной эспрессо – от ординарного она не просыпалась. В рекламе кофе стояло «Доппио – двойная энергия вкуса», и для Альбины это работало отлично. Прихлебывая из чашки, она вышла к стойке ресепшена и принялась листать книгу заказов, одновременно отдавая распоряжения персоналу. В обычные дни она носила распущенные по плечам волосы и платья, сшитые на заказ, скрывающие недостатки фигуры. Сегодня завязала тугой пучок и оделась так же, как остальные девушки-мастера: черные брюки и блузка лилового цвета. Все оттенки фиолетового - фирменный цвет заведения. Суббота – самый занятой день. Чтобы не брать лишнего человека, она тоже будет работать в зале. Как хозяйка заведения, Альбина имела право выбора клиентов и выбирала мужчин, по двум причинам: во-первых – их легче стричь, а в-главных – она не замужем, но очень хочет, и этим все сказано.
Звякнул дверной колокольчик, Альбина подняла голову.
- Кого я вижу, Людмила Петровна к нам пожаловали! – сказала с нотками искренней радости, а не заученно-приветственным тоном. – Проходи, проходи. Рассказывай, как живется-можется. Сто лет тебя не видела. Ты на стрижку? Или покраску?
- Привет, Альбина, - не выказывая особой радости, сказала Люся. – Я не на стрижку и не на покраску. Так… поболтать о том, о сем. 
- Можно и поболтать. Знаешь что? Хрен ли нам, красивым бабам, давай жахнем по рюмашке за встречу? Или в кофе капнем коньячку? Я правда рада тебя видеть.
- Нет, спасибо. В другой раз. Я сегодня по другому поводу. Насчет Ларисы Стрельцовой. 
- А что насчет нее? – Альбина слегка насторожилась и стерла улыбку с лица.
- Ну… она же… умерла. Завтра похороны.
- Завтра? Во сколько?
- В десять отпевание в храме, потом – на кладбище. Придешь?
- Приду. Жалко Лариску. Странная смерть. Слушай, давай ее помянем. У меня в холодильнике вино осталось и закусь. Мы вчера юбилей отмечали, некруглый, потому скромно. Восемь лет вот этому всему исполнилось. - Альбина обвела рукой пространство парикмахерской. – С нуля начинала. Все своими руками создала. Папа купил и сказал – дальше сама. Деньжата, правда, регулярно подбрасывал, иначе я бы не потянула. Так что – выпьем за новопреставленную рабу Божью Ларису?
- Грех отказываться. Только я у тебя ненадолго. Меня ждут.
- Кто?
- Григорий. Брат Ларисы.
- Брат? Не знала, что он здесь. Женатый?
- Вроде нет.
- Твой?
«Да».
- Нет. Я ему помогаю. С техническими вопросами.
- Что же ты сразу не сказала? Зови давай. Вместе и помянем.
Парк оказался меньше, чем Григорий ожидал. Обойдя по периметру, уже возвращался к Екатерине II, когда услышал звонок Люси. Приглашение принял, и через минуту все трое сидели в кабинете Альбины, на диванчике в форме угла, за столом на низких ножках. Хозяйка достала из холодильника начатую бутылку «совиньона», тарелки с выложенными веером кусочками сыра и сервелата, огурчики-помидорчики – все, что осталось со вчерашнего вечера. Тарелки были аккуратно упакованы в пластик, нарезки не заветрились и выглядели свежо.
Альбина, разлила вино и поставила пустую бутылку на пол – ее содержимого как раз хватило на три пузатые рюмки.
- Помянем Ларису, хорошая была девушка, ее все любили, и клиенты, и коллеги.
Чокаться не стали. Альбина выпила свое до дна и стала закусывать кусочками сыра. Люся отпила до половины, взяла свежий огурец, откусила, слишком громко хрустнула, смутилась и отложила –  энергично хрустеть на поминках неприлично. Григорий сделал глоток, сидел, молчал, крутил рюмку в руках. Альбина не сводила с него глаз. Надо мужчину развлечь, развеселить… Но - субтильно, не по-медвежьи.
- Ой, Люсь, молодец, что зашла, я прям обрадовалась, как тебя увидела, - начала Альбина. Она заметно опьянела – сегодняшнее наложилось на вчерашнее. Контроль ослаб, повод забылся, ее понесло. – Ты как столовую завела, прям неуловимый Джо стала. Раньше мы как-то где-то обязательно встречались: на дискотеке или у общих знакомых. Один раз даже на встрече выпускников, помнишь - пришли в одинаковых синих платьях с оборками по подолу и старались встать друг от друга подальше, чтобы не конкурировать.
В этом году смехота была. Решили собраться не в школе, а в баре «Таверна», что на Садовой. Я поначалу идти не хотела – характер баламутный, где я, там и скандал, но однокашницы уговорили. Отправилась чисто потусоваться. Себя показать, на других посмотреть – кто чего достиг. Больше всего достигли троечники. Они в торгаши пошли, там ума много не надо, умей считать да обсчитывать, и все дела. Я вот тоже с алгеброй не в ладах была, зато салон парикмахерский открыла.
А умники-пятерочники институты окончили, учителями или врачами стали, концы с концами еле сводят. Не понимаю, зачем все эти высшие математики в школе изучать, если за них не платят? Но неважно. – Альбина доела ломтик сервелата, облизала пальцы по одному, взяла свой фужер, посмотрела внутрь – пусто. – Пойти, что ли, новую бутылку открыть? Кто еще будет?
- У меня есть, - сказала Люся.
- Возьмите мое, - сказал Григорий и протянул свой полный фужер. – Я не особый любитель вина.
- Ой, неудобно как-то…
- Неудобно есть в противогазе, простите за солдатский юмор.
- Обожаю солдатский юмор, «Молчите, товарищ курсант, у вас еще лапша на ушах не обсохла!». – Альбина хохотнула, приняла фужер Григория, отпила и продолжила: - Ну, сидим с девчонками, про наше, женское болтаем, достижениями хвалимся, планами делимся. Одна собирается внешку прокачать, чтоб на десять лет помолодеть, другая плачется – Дубай раздолбали, придется в отпуск во Вьетнам ехать. Я только заикнулась про новый дом, как сзади кто-то по плечу – хлоп! Оборачиваюсь – Федюша.
Он моей первой любовью был в девятом классе. В десятом бросил меня ради Светки Косоруковой из параллельного. Я еще рыдала дня два, помню. Сейчас думаю – с какого хрена? Я успешная бизнес леди, он успешный алкаш - худой, синюшный… Начал елей в уши лить: дурак, говорит, был, бросил тебя, потом всю жизнь похожую искал, да не нашел. Глазками масляными меня обвел и говорит: «Альбина – как БМВ Альпина». И так ему это выражение понравилось, что весь вечер потом орал на весь бар в режиме нон-стоп.
Хорошо, что все кончается, и встречи одноклассников тоже. Оглохшая на одно ухо, возвратилась я домой. Но история не закончилась. Три дня Федюша бомбил чат в соцсети своим шедевром «Алина – как БМВ Альпина», а между сообщениями кидал нашу с ним единственную общую фотографию. Потом пишет «Альбина, ты когда-нибудь из танка стреляла? Хочешь поиграть?».
Мне – что? Когда скучно, я за любую заварушку руками и ногами, отвечаю – хочу. Через неделю он протрезвел и пишет  «Извини, стрельбу из танка не нашел, давай отменим. Пока». Вот такая история. 
Альбина усмехнулась не слишком весело и приложилась к фужеру Григория. Тот, не стесняясь, посмотрел на часы, но ничего не сказал. Если хочешь, чтобы ТЕБЯ выслушали, сначала выслушай ТЫ. Но если через пять минут она не перейдет к делу, он покинет зал заседаний. Оперевшись локтями о колени и сжав руки в замок, глядел под стол.
Люся глядела на портреты девушек со стрижками, висевшие по стенам кабинета. Эти стрижки хороши только на фото, чтобы так выглядеть, надо каждый день ходить в парикмахерскую, нормальному человеку никаких денег не хватит. Кстати, про деньги. Выручка в столовой вчера оказалась ниже, чем ожидали, как бы в этом месяце в трубу не вылететь… Монолог Альбины Люся в бОльшей части пропустила мимо ушей. Когда та замолчала, Люся очнулась и, чтобы нарушить неловкую паузу, сказала:
- Я на встречи больше не хожу. Школу не люблю вспоминать. Гнобили меня там. За полноту, наверное.
- Или за красоту. Ты симпатичная была. Да и сейчас. Лариска вообще красавица. Мы думали – она первая замуж выскочит, а вишь как получилось, – проговорила Альбина и убрала ухмылку с лица, быстро, будто одним взмахом руки. Не допив, отставила фужер. – Вы про нее пришли спрашивать?
- Да. Конечно. - Люся от нетерпения даже слегка подпрыгнула. Наконец, Альбинка догадалась перейти к делу. – Лариса все еще у тебя работает? В декрет отсюда уходила?
- Какой декрет? Она, вроде, аборт сделала, - сказала Альбина, и  по-китайски узковатые глаза ее вдруг превратились в круглые монетки.
- Ты о чем? Какой аборт, когда, от кого? – Люся заерзала на диванчике и стала задавать вопросы одновременно и невпопад.
Допрос… или опрос грозил перейти в хаотичное русло, следовало вернуть его в логическое. Альбина знает о Ларисе больше, чем обычный работодатель о наемном работнике, надо выжать из нее все до капли. И займется этим Григорий. Он положил руку на плечо Люси, мол – обожди, и сказал:
- Альбина, давайте по порядку. Расскажите все, что знаете, мне… нам это очень важно. Про мужчин, с которыми встречалась Лариса? От кого, вы думаете, она забеременела и когда?
- Да мужчин у нее, несмотря на красоту, особо и не было, хотя стояла в мужском зале, клиентов хоть отбавляй. Может, выбирала слишком строго, может, еще что. Помню, она как-то сказала «я себя задешево не продам». В-общем, появился у нее один, на машине заезжал, цветы дарил – ну все как в кино.
- Кто??
- Да Шаповалов Иван Сергееич. Из администрации Советского района, где мой папаня работает.
- Ой, я знаю его, - сказала Люся. – Такой добрячок-толстячок, на артиста Леонова похож. Он раньше общепит курировал, к нам в столовую приезжал проверять. Даже ко мне подкатывал. Но я не согласилась – толстый, старый, лысый. Бр-р-р…
- Люся, запомни: богатые мужчины старыми и страшными не бывают, - сказала Альбина тоном умудренной опытом матроны. – Я слышала, Иван Сергеич в молодости хорош собой был и тот еще ходок. Бабы называли его «Иван Царевич». Подозреваю, от него Лариса и забеременела. Потом на аборт ходила, три дня отгулов брала. Но это давно было, лет пять назад. Вскоре собралась от нас уходить. Я спрашиваю – куда? Она так загадочно – на хорошее место. И все. А ты почему про декрет спросила?
Не успела Люся ответить, Григорий опередил:
- Люся Ларису давно не видела, думала – может, она в декрете сидит, потому нигде не появляется. Альбина, не знаете, где найти Шаповалова? В том же месте?
- Нет, в другом. Папа говорил, он из администрации ушел. Надоело в кабинете штаны протирать, захотел настоящим делом заняться. Сейчас директор птицефермы. Живет в Городке, где одни миллионеры.
- Городок – название деревни под Богородицком, - объяснила Люся. – Помнишь песню: Ах, как хочется вернуться, ах, как хочется ворваться в городок… Только в нашем Городке вместо воспоминаний - богачи живут, как в деревне Грязь под Москвой.
- Альбина, не поможете связаться с этим Иван Сергеичем?
Неженатому, вдобавок, высокому, бородатому, похожему на рыцаря из сказки - конечно поможет, с удовольствием и не без задней мысли. Он добро запомнит, зайдет поблагодарить, может, и в ресторан пригласит, а там кто знает, чем наша сказка закончится…
- Хорошо. Прям сейчас и позвоню. Сегодня суббота, в принципе, выходной, кроме нас. - Альбина добродушно усмехнулась, взяла телефон, стала листать контакты. – По идее, Шаповалов должен быть дома. У меня где-то его личный номер был - приглашал нас с папой на юбилей птицефабрики.
Номер нашелся, Альбина нажала на вызов и поставила на громкую. Ответили быстро - деловой человек всегда должен быть на связи.
- Алло! Кто это? – спросил мужской голос с ледяным напряжением.
- Здравствуйте, Иван Сергеевич. Это Альбина Парамонова.
- Альбиночка… - Лед в голосе растаял, уступив место масляному доброжелательству. - Здравствуй, дорогая, как дела?
- Хорошо, спасибо. Как у вас?
- Да, вроде, тоже неплохо. Ты по делу или поболтать?
В голосе слышалось нетерпение, Альбина перешла к делу.
- Иван Сергеевич, вы, конечно, знаете про Ларису.
- Конечно. – В трубке послышался вздох. – Горе какое…
- Да. Особенно для родных.
- У нее же, вроде, никого не осталось.
- Брат остался. Он у меня. Хотел бы с вами переговорить. Это возможно?
Пауза. Григорий и Люся сверлили телефон глазами, как лазерными лучами, будто от силы их взглядов зависел ответ Шаповалова. Если откажет, будет пронзен.
Их флюиды каким-то образом достигли адресата. Лед вернулся в его тон.
- Если хочет поговорить, пусть приезжает прямо сейчас. Потом у меня времени не будет.
***

Дорога в деревню Городок выглядела так, будто была проложена максимум месяц назад: полотно без выбоин и выступов, на чисто-черном асфальте сияли белизной еще не перечеркнутые тормозными следами разделительные полосы. Григорий прикинул: цена одного километра такой дороги начинается от пятнадцати миллионов. Наверняка жители деревни скинулись. У Богородицка таких денег нет - там едва удалось обустроить и модернизировать центр. До окраин или руки не дошли, или денежные потоки.
Окраины выглядели так, будто и не уезжал Григорий на семнадцать лет - все те же депрессивные пятиэтажки с балконами, увешанными бельем, сараи с дырами между досок и съехавшими крышами, кирпичные гаражи, не пережившие «перестройку» и заросшие крапивой, будто остовы разрушенных крепостей. 
За чертой города картина резко менялась. Мимо проплывали аккуратные домики в окружении садов с цветущей сиренью, лесочки с милыми русскому сердцу белоствольными березами, пруды с лебедями – Потемкинские деревни на новый лад. Только не показушные, а настоящие.
«Тойота Королла» шла по шоссе без напряжения и почти без звука. Хорошей машиной легко управлять. Положив локоть на окошко, Григорий держал руль двумя пальцами левой руки, правой слегка поддерживал снизу.
- Как думаешь – имеет Шаповалов отношение к смерти Ларисы? – спросил Григорий у Люси, сидевшей рядом и рассеянно глядевшей на дорогу.
- Не знаю, - ответила Люся после небольшой паузы. – Я только что думала, прикидывала. Не могу представить его в роли убийцы. Он вообще-то вредный на характер. К нам когда пришел, все чего-то выискивал, придирался. Нашел в холодильнике просроченную на один день сметану, хотел даже столовую закрыть. Но зачем ему убивать любимую девушку? 
- Ну, чтобы скрыть связь от законной супруги. Он ведь давно и прочно женат, сказала Альбина. Или отобрать ребенка, если Лариса все же от него родила.
- Но зачем убивать-то? Тем более двоих человек. Средневековье какое-то. Захолустье цивилизации. Богородицк, конечно, не столица мира, но и не совсем задворки. Можно было бы полюбовно как-то решить. Деньгами, например.
- Не понимаю – зачем Лариса богатеньких буратин искала. Я же им деньги регулярно посылал, и немалые. Отец ей тоже помогал. В финансах точно не нуждалась. 
- Зато в мужской поддержке – да. В детстве ты о ней заботился почти как отец. Потом внезапно уехал, она осталась без поддержки. Может, у нее Эзопов комплекс развился - когда ребенок слишком привязывается к родителю. А вырастая, ищет замену, похожую на него.
- Эзопов – язык, а комплекс – Эдипов, - поправил Григорий. – Возможно, ты права. Я не думал, какое влияние на сестру оказывал. Делал, что считал нужным - для нее. Физически. Одел-обул-накормил, на уроки-кружки отвел. О чувствах не заморачивался. У самого внутри кипело и бурлило. В основном, зло на мать. Старался затушить. Зимой ходил в лес голышом в снегу валяться. С ранней весны в пруду купался, когда на дне еще лед лежал. Поплавал, остыл и до следующего раза. – Правая рука Григория судорожно сжала руль.
Не отпустило до сих пор, догадалась Люся. Если что-то сказать в продолжение темы, Григорий занервничает больше - на дороге это опасно. И вообще. Ни к чему стресса добавлять. Этого «добра» у него в душе с избытком - приехал в родной город повидаться с родными, а повидался с… трупами.
Чисто из человеколюбия, Люся сменила тему.
- Гриш, ты когда-нибудь убивал человека?
- А ты думаешь, мы на войне снежками кидаемся?
- Ой, извини, забыла. – Сменила тему называется. - Я имела ввиду - в мирное время.
- В мирное время нет. Я солдат, а не убийца.
- Извини еще раз.
- Ладно. Проехали. И, кажется, подъехали.
«Тойота» уперлась в красно-белый шлагбаум. Из домика охраны вышел человек лет пятидесяти в сером камуфляже и с биркой «охрана» на груди. Скорее всего – бывший полицейский, определил Григорий по изучающему взгляду и походке уверенного в своей правоте человека.
- Здравствуйте, - вежливо и строго сказал охранник. – У вас пропуск есть?
- Должен быть заказан. На имя Стрельцова Григория Матвеевича.
Охранник покопался в самсунговском планшете.
- Да. Есть. Паспорт покажите… - сверил лицо и фото, вернул паспорт, махнул напарнику, сидевшему в будке. - Проезжайте. 
- Таможня дала добро, - пробурчал Григорий и въехал под шлагбаум.
Как в другую страну. Под названием Младшая Сестра Грязи. Конечно, ни одного здания, сравнимого с самым помпезным замком всероссийско-известной подмосковной деревни не встретили - все же и масштаб не тот, и доходы помельче. Но мини-дворцы построить и усадьбы ландшафтно организовать вполне удалось местным воротилам бизнеса.
И не только им.
- Это дом директора областной станции переливания крови, там - директора молокозавода, там – горвоенкома, там - начальника налоговой…- говорила Люся, крутя головой направо и налево. 
- Ты здесь уже была? – спросил Григорий, не ожидавшей подобной осведомленности.
- Один раз и недолго. У нас в классе училась девочка, Людка Попова, по прозвищу Анфиса. На артистку Чурсину похожа. Шустрая как веник. После школы отправилась покорять Москву. Покорила там какого-то «папика», уговорила его купить здесь дом. Созвала одноклассников похвалиться. Рассказала, какие у них успешные соседи. Сколько денег вбухали в строительство. Ездят исключительно на «Мерседесах», дети за границей учатся, жены из салонов не вылезают. В общем, классика тщеславия.
- Завидуешь?
- Ой, не знаю. – Люся пожала плечами. – Я раньше думала: богатые – самые счастливые. Оказалось, они тоже плачут. В этом поселке каждый год что-то происходит. И не по мелочи вроде кражи имущества, а настоящие убийства или смертельные случаи. Этой зимой, например. Дети владельца заправки катались на «ватрушках» с горки. Папа вечером приехал их  забирать и ничего лучше не придумал, как привязать «ватрушки» сзади к своему «Рэндж Роверу». На повороте одну из них занесло под машину, девочка – насмерть. Восемь лет. Не знаю, как мать перенесла.
- Смерть ребенка – самое страшное, что может случиться с родителем.
- Еще случай был…
- Кажется, здесь. – Григорий остановился возле кирпичной стены в полтора человеческого роста, за которой возвышался прямой двухэтажный дом терракотового цвета –  картонная коробка с окнами.
Калитку открыл мужчина заметно за пятьдесят, в самом деле похожий на Леонова, но без его знаменитого добродушия на лице. Он ощупал глазами гостей и, не приглашая в дом или хотя бы посидеть в беседке на лужайке, спросил у Григория:
- Вы ее брат? – сказал холодным тоном. 
- Да.
- Сочувствую. Но ничем помочь не могу. Мы расстались пять лет назад, сразу как она… - Шаповалов запнулся, подыскивая слова.
- Сделала аборт, - подсказал Григорий. – Я не в претензии, Иван Сергеевич. Лариса взрослая девушка… была. И поступала как считала нужным. С кем водила дружбу или спала, мне не важно. Я только хочу знать - за что убили ее и отца. 
- Но я не знаю, не знаю, сам был шокирован. – Холод в интонациях пропал. Шаповалов, наклонил голову и начал нервически потирать рукой лысину ото лба до затылка. Рука дрожала. 
- Я ее по-настоящему любил, а не только так - побаловаться с молоденькой… Я жениться хотел. Развестись и жениться. Детей хотел. Счастья – для Ларочки и для себя. Да возникло одно обстоятельство. 
- Какое? 
- Непреодолимое. - Шаповалов вздохнул со всхлипом. 
Люся испугалась, что он заплачет, и, забыв прошлую обиду, уже собралась в знак поддержки положить ему руку на плечо…
- Ванюша, кто к нам пришел? Что вы там стоите как неродные? – донесся от дома болезненный женский голос.
Все трое повернулись в ту сторону. На ровной, забетонированной площадке перед входной дверью стояла инвалидная коляска, в ней женщина, прикрытая пледом ниже пояса.
- Вон мое обстоятельство. – Шаповалов кивнул в ее сторону. – Полина заболела. Тяжело. Неизлечимо. Мой грех и мой крест. Я не мог бросить больную жену. Разрывался между долгом и любовью.
- Долг победил, - с упреком сказал Григорий.
- Как видите. Но не подумайте, что я, как последний подлец, оставил Ларису ни с чем. Я ее на хорошее место устроил.
- Какое?? – хором спросили Григорий и Лариса.
- В городскую администрацию. В архив. Больше ее не видел. Переживал страшно. В кабинете сидел – с ума сходил. Перешел на другую работу, где переживать некогда, надо делами заниматься. – Шаповалов перестал утюжить лысину и взялся за дверь калитки. – Теперь прошу вас удалиться. Нам с Полиной скоро на процедуры.
***

На дисплее «Тойоты» высветился входящий звонок от «Николая Колесникова». Григорий нажал кнопку видеоприема.
- Слушаю, Николай.
- Ты где?
- На дороге в город.
- Есть новости?
- Есть.
- И у меня есть. То есть нет. В общем, в телефоне Ларисы ничего интересного не нашли. Ни переписки, ни звонков, ни совместных с кем-то фотографий. Пара селфи, река, цветочки какие-то. И то прошлогодние.
- Можно телефон забрать?
- Пока он как улика числится, нельзя.
- Хотя бы на день?
- Ну… если очень хочется, то можно, конечно. Лапать - только в перчатках! 
- Ясно. По браслету есть чего?
- Пока нет. Слишком затерто.
- Слушай, у тебя на горадминистрацию выходы есть?
- На нашу районную есть, на городскую нет. Птицы высокого полета нам, грешным, не по зубам. Тебе-то зачем?
- Это последнее место работы Ларисы. Кстати, почему в ваших базах не было информации про нее?
- Ну извините. Не успевают базы обновляться. В приоритете данные людей, нарушающих закон, остальные не особо интересны для системы. Еще что-то нарыл?
- Да нет пока.
- Ладно. За телефоном заезжай в отдел. Только по-быстрому. Я не собираюсь в субботу на работе до вечера торчать, – предупредил Коля.
- Будем через полчаса.
- «Будем»? Ты с кем? С Люськой, что ли?
- Конечно. Куда же я без нашего «деревенского детектива».
- Люсь, привет! – Коля помахал рукой. - И пока!
- Пока, Коля! – Люся помахала в ответ. Когда Коля отключился, сказала: - Шаповалов, как подозреваемый, отпал. Зато дал зацепку.
- Слабую. Надо искать связи в администрации города. Туда посторонних не пускают.
- Я знаю, у кого есть связи.
- Правда? И у кого же?
- У тети Лены Погосян.
Не успела Люся что-то объяснить, как из сумки послышалась гавайская гитара рингтона.   
- Вы где обретаетесь? – спросил хрипловатый голос тети Лены.
- Мы в дороге, мы в пути – как в песне.
- Наверняка голодные. Приезжайте на обед. Грант сварил борщ – ложка стоит. Объеденческий. Посидим, поедим, поболтаем.
- Хорошо, теть Лен. Где-то через часок ждите. 
***

Чета Погосянов редко обедала вдвоем, чаще втроем и более. На еде не экономили, по русскому принципу «все, что есть в печи, все на стол мечи». Сегодня еды было выставлено персон на десять, хотя сидели шестеро: хозяева, внучка, двое гостей и Сережа, племянник Люсиного мужа. Он, как специалист по компьютерам, согласился покопаться в телефоне Ларисы, поискать то, что, возможно, пропустили полицейские специалисты.
- Кушайте, не обляпайтесь, - пожелала Елена Евгеньевна и первая принялась за еду.
Борщ оказался и впрямь на профессиональном уровне, пюре и котлеты тоже не подвели. Каждый накладывал себе сам, Лерка брала не меньше, чем взрослые, в конце отставила пустую тарелку и объявила на полном серьезе:
- На десерт у нас фейхуя!
Елена Евгеньевна чуть на подавилась котлетой, Люся прыснула и прикрыла рот салфеткой, Григорий хохотнул, Сережа вслух рассмеялся, Грант не понял, но, заметив общую реакцию, тоже улыбнулся.
- Деточка, не «фейхуя», а фейхоа, - поправила бабушка и, сделав артистичный жест от подбородка вперед, будто сопровождала правильное произношение изо рта в уши внучки, повторила: - ФЕЙХОА! Ох, Лерка, вот так выйдешь с тобой в общество и опозоришься.
- Да ладно, какая разница, пусть будет ФЕЙХОА, - Лерка передразнила жест бабушки и пошла помогать деду убирать со стола.
Люся помогала с уборкой, Сережа занялся телефоном. Григорий рассказал Елене Евгеньевне об информации, которую заполучил в последние два дня.
- Значит, на момент гибели она работала в городской администрации, - уточнила Елена Евгеньевна. – Думаешь, оттуда ноги растут… то есть там причина прячется – за что их убили?
- Во всяком случае, там может прятаться отец ребенка. Это сейчас мой приоритет. Хотелось бы с поговорить с кем-то по месту работы Ларисы, но в горадминистрацию просто так не попадешь.
- У меня там хорошая знакомая есть. Бывшая коллега. Вместе в школе работали. Пришла к нам молодая, неопытная. Как-то на педсовете ее стали за ошибки песочить, прям набросились, как стая. Ошибок-то особо не было, так, по мелочи. Меня прям зло взяло, встала и говорю: за что вы на человека напали? Она только пришла, опыта не имеет, но старается, и ребята ее полюбили. В-общем, защитила Галюню. Она потом из школы в администрацию города перешла, на высокую должность, чуть ли не заместителем мэра. Уж не знаю, каким образом, не мое дело. Она мне сказала: Лена, обращайся, если надо будет, всегда помогу. И правда – помогала пару раз. Я по мелочам не обращалась, неудобно, только когда уже некуда было деваться. Я ей напишу про твою просьбу.
- Спасибо, теть Лен.
- Кажется, нашел, - подал голос Сережа. – В «Облаке» есть одно интересное фото, смотри, дядь Гриш.
Фото типа «селфи», но сделано другим человеком. Лариса улыбается и держит фотографа за правую руку, на которой отчетливо видны круглые золотые часы «Ролекс». Света, из роддома, тоже говорила про нечто подобное. Кажется, ветер становится попутным.
Не спеши, осадил себя Григорий. Как говорил ротный «Жизнь – это зебра: сегодня тебя укусила злая собака, завтра укусит добрая». В итоге – где был, там и остался. В любом случае одному соваться в администрацию нельзя, даже по протекции. Человек с улицы там меньше, чем никто, с чужаком никто откровенничать не станет. Если получится попасть внутрь, надо будет взять с собой Колю «Не шурши» - для веса, все-таки он целый капитан. А Григорий хоть и майор, но там могут сойтись такие звезды, что парад планет рядом не стоял...
- Дядь Гриш, я тогда пойду? – спросил Сережа. – Мне еще домашку по химии делать.
- Да, конечно, иди. Спасибо тебе!
- Не за что. Обращайтесь!
Ладно. Сомнения оставим на потом. Сейчас переключимся на завтра. Похороны. Вроде, отпевание оплатил, продукты на поминки завез, об остальном Люся позаботится. Съездить проверить – как идет подготовка в церкви и в столовой? 
- Люсь, ты со мной?
- Конечно.
- И я! – крикнула Лерка, даже не зная направления движения. Неважно. Со старыми взрослыми скучно. С молодыми взрослыми веселей.
- Хорошо. Только бабушку предупреди, что вернемся поздно.
Вернулись, когда начиналась ночь. Григорий остановил машину возле калитки усадьбы Погосянов. Уставшая, но довольная Лерка чмокнула Григория в щеку и пожелала «спокойной ночи», Люсе сказала «пока, теть Люсь» и побежала в дом.
Григорий вышел из машины и прикрыл дверь, постаравшись не слишком хлопать, чтобы не нарушать ночную тишину. Нарушало ее что-то другое. Шорохи невдалеке, под негорящим фонарем, шевелящиеся тени, блики… Что-то тревожное висело в воздухе – Григорий кожей чуял.
- Люсь, я тебя провожу.
- Да не надо. Тут два шага.
- Все равно. Если с тобой что случится, я себе не прощу.
- Ну пойдем.
Только сделали два шага, вдруг - сухой щелчок, выстрел, визжащий звук, огонь в правом плече. Григорий среагировал молниеносно: толкнул Люсю за машину и накрыл собой, ожидая новых выстрелов.
Новых не последовало. Послышались бегущие шаги, пара быстрых фраз и рев удаляющегося мотоцикла. 
***

На похороны собралось столько народа, сколько Григорий не ожидал. Отец и сестра жили практически в лесу, с внешним миром особо не контактировали. Логично предположить - внешний мир их подзабыл.
Ан нет. На отпевании в церкви стояли двадцать два человека и те же двадцать два стояли теперь вокруг вырытой на двоих могилы.  Возраст и пол пришедших резко разнился: в одной группе пожилые и почти только мужчины, во второй – люди чуть-чуть за тридцать обоих полов. Все стояли мрачные, еще из-за погоды – она с утра испортилась, прям по шаблону Голливуда: когда свадьба, то сияет солнце, когда похороны, то всегда дождь. Другой шаблон, из литературы типа «небо плакало вместе с родственниками» тут не подходил - из родственников был только Григорий, и он не плакал.
Не до того.
Когда плачешь, мысли путаются, глаза замыливаются. Григорий не мог позволить себе ни того, ни другого. Согласно психологии, преступник часто приходит на похороны жертвы, чтобы потешить свое эго, ощутить себя Богом, еще раз пережить чувство удовлетворенной мести или еще для чего-то извращенного, что скрывает под маской нормальности. Надев слегка затемненные очки, Григорий незаметно оглядывался, пытался вычислить предполагаемого убийцу, но ни на одном присутствующем лице не находил даже тени злорадства или удовлетворения.
Дождь стучал по капюшону камуфляжной, водонепроницаемой куртки, надетой на один рукав – правая рука, раненая по касательной, висела на повязке под курткой и тихо поднывала. Пуля, ранившая Григория, застряла в заборе, ее нашли и вместе с гильзой, лежавшей под негоревшим фонарем, отправили на экспертизу. В составе следственной бригады приезжал Пушков. Осмотрев место происшествия и подождав, пока врач «скорой» обработает рану Григория, следователь сказал:
- Есть предположения – кто и за что?
- Ни одной идеи.
- Думаешь - это связано с твоей профессиональной деятельностью? Тогда происшествие расценят как террористический акт и заберут в спецслужбу.
- Думаю, шпана какая-то. На мотоцикле. Профессионал бы не промахнулся.
- Поищем по камерам. В деревне их нет, на улицах тоже не много – у нас не как в столице. Но попытаться стоит. – Пушков оценивающе посмотрел на Григория. – Как себя чувствуешь? Голова не кружится? В глазах не двоится?
- Да нет. Нормально, вроде. Перетрухнул за Люсю. За себя давно уже не боюсь. Хотя на пули сознательно не нарываюсь.
- Правильно. Умереть всегда успеем. Надо жить.
…Дождь и панихида закончились одновременно. Те из присутствующих, кто не боялся замарать руки в земле, бросили щепоть в могилу, другие подождали, пока яму закопают, и положили цветы на холм. Григорий шепнул Люсе:
- Проследи, чтобы в столовой прошло достойно. Выпроводи гостей прежде, чем напьются и начнут песни орать.
- Не волнуйся. Сделаю все как надо. У меня не забалуешь. И песни на поминках не запоешь.
Основная группа направилась к автобусу, остальные – к своим машинам. «Мерседесов» или других «понтовых» авто Григорий не заметил. Когда толпа разошлась, кто-то тронул его сзади за локоть.
- Привет, Гриш.
Обернулся. Узнал. Обрадовался.
- Дядя Семен!
Обнялись. Григорий охнул, дядя Семен отпрянул и спросил:
- Что с тобой?
- Бандитская пуля, - сказал Григорий с усмешкой.
- На фронте?
- Самое смешное, что нет. На гражданке словил. Не беспокойтесь, по касательной прошла. Рад вас видеть. Как живете? Как тетя Маруся? Как Володька с Валеркой?
- Сыновья оба женаты, по двое детей, свои дома – у Володьки в Щекино, у Валерки в Узловой. Маруся моя умерла в позапрошлом году. Вдовствую.
- Сочувствую. Помню ее - в фартуке с оборками, на кухне вечно что-то вкусненькое стряпает. Строгая, но справедливая. И пирожком угостит и подзатыльником, если заработал. Я и маму вашу еще застал, Агриппину Анисимовну. Мы ее звали «баба Груша». Старая и мудрая была. На любую трудность говорила: «И что теперь – обоср@ться?». И как-то рассасывалось все. Это потом девиз мой стал. Ваша семья – как моя вторая. Вы ведь нас с Ларисой тогда практически спасли, к себе взяли, когда отец в больнице лежал. Благодарен…
- Да ладно… Само собой вышло. Как же детей бросить на произвол судьбы. Чай, не звери. Хотя время было, конечно, дикое. – Семен Семенович вздохнул и опустил голову. Тут же поднял и сказал: - Ладно. Времена не выбирают. В них живут и умирают, как сказал поэт. Как сам? В отпуск или навсегда?
- В отпуск. Первый раз на родину приехал. Обязательно собирался вас навестить, да вот какие дела задержали.
- Кстати, про эти самые дела. Как продвигается следствие, ты в курсе?
- Да. Разговаривал с Пушковым.
- Поделишься информацией? – спросил Семен Семенович и, заметив колебание Григория, добавил: - Я не от пустого любопытства спрашиваю. Мы с твоим отцом пятнадцать лет бок о бок в органах отпахали. Всего повидали. Во многих передрягах участвовали. И друзьями остались. Хотя в те времена полагаться на родного брата было нельзя. Матвей был чист душой и верен долгу, как русский дворянин, хотя сам из простонародья. Заслуживает, чтобы убийцу нашли и наказали. Может, я тебе пригожусь. Остались кой-какие неформальные связи. Да и бывшие сослуживцы не все еще коньки на гвоздь повесили. Один даже действующий полковник в областном УВД.
- Хорошо, спасибо, дядя Семен. – Григорий глянул на небо, где наворачивалась новая туча, вдали уже сверкали молнии. – Это длинная история. Сейчас дождь опять пойдет. Ни к чему вам мокнуть. Я хотел еще на могиле в одиночестве побыть. Давайте обменяемся номерами телефонов. В ближайшее время встретимся в сухом, спокойном месте и подробно все обсудим. Думаю, мне ваша помощь понадобится.
- Можешь рассчитывать.
Обменялись крепкими рукопожатиями. Семен Семенович отправился к парковке, у Григория пискнул телефон – сообщение. От Елены Евгеньевны: «Гриша, в понедельник в 9-00 тебе заказан пропуск в городскую администрацию. Архив, комната 46, цокольный этаж. Время беседы 12 минут. Не забудь паспорт».
На «12 минут» Григорий усмехнулся. Почему не круглое число - 10 или 15? И как они будут засекать – по будильнику, секундомеру или кухонному таймеру?
Ладно. Доживем до понедельника - узнаем.
***

В понедельник ровно в девять Григорий забрал пропуск и в девять-ноль-одну постучал в дверь архива. Открыла дама с белыми волосами и красными губами, в возрастном промежутке  от тридцати до пятидесяти, в прямой юбке и кофте крупной вязки, которая увеличивала ее и без того выдающиеся груди. Если верить бэджику, звали даму Зоя Александровна Крупинина. Григорию вспомнилась юморная расшифровка ее имени – Змея Особо Ядовитая. Будем надеяться, эта змея прибережет свой яд для кого-то другого.
Зоя Александровна протянула Григорию белую, сдобную руку, выслушала его имя-отчество-фамилию, окинула оценивающим взглядом. Сделав жест «следуй за мной», провела его между стеллажами с папками-коробками к рабочему столу и указала на  стул для посетителей – две планки из фанеры под прямым углом. Раньше такие стояли на вокзалах, намекая «мы жутко неудобные, особо не рассиживайтесь». Наверное, здесь был тот же посыл.
Дама плюхнулась в современное офисное кресло и сразу перевернула песочные часы - колбочки их, длинные и узкие, походили на мини-бутылочки от спиртного. Песок шустро посыпался вниз, а дама неторопливо и обстоятельно проговорила голосом человека, который привык, чтобы его слушали:
- Часы настроены на двенадцать минут - именно столько длились мои ингаляции в больнице. Я тогда эти часы специально купила,  для наглядности, потом на работу забрала. Дешево и сердито, как говорится, и никто не украдет. – Видимо, даме не в первый раз приходилось объяснять, и она решила предупредить вопросы, чтобы не терять время. Хотя на объяснения уже потратила не меньше минуты – ЕГО времени. И продолжала тратить. – Чаю хотите?
- Зоя Александровна, я пришел, чтобы задать пару вопросов. Про Ларису Стрельцову. Она моя сестра и она убита. Она здесь работала…
- Она уже год тут не работала.
- Официально уволена?
- Не знаю насчет «официально». Я не отдел кадров. Но с… э-э-э… Юля! - крикнула Зоя Александровна в глубь архива. Из-за дальнего стеллажа выглянула верхняя половина туловища – с девичьей головой и кружкой кофе в руке. – Ты когда к нам поступила?
- Пятого августа, в мой день рождения.
- Вот. С того дня я ее не видела.
- И вам не объяснили – почему, надолго ли, что произошло?
- Не объяснили.
- И вы не спросили?
- Не спросили.
Разговор не получался, хуже того – заходил в тупик. Время уходило в песок в прямом смысле, и оставалось его меньше половины. Надо задать вопрос, на который невозможен ответ тем же словом.
- Что-нибудь про Ларису можете сказать – с кем общалась, о чем рассказывала, что ее волновало или, может быть, тревожило?
- На посторонние темы я с подчиненными не общаюсь.
- Хорошо. Но вы же видели - кто к ней заходил чаще других или оказывал какие-то знаки внимания?
- Молодой человек… как вас там…
- Григорий Матвеевич.
- Так вот, Григорий Матвеевич. Я думаю, вы здесь не по адресу. Ничего специфического про Стрельцову сказать не могу. Поручения мои выполняла, остальное меня не касалось. Мы здесь работаем, а не сплетни собираем.
Зоя Александровна уперла в посетителя взгляд кобры - неподвижный, пронизывающий: еще один вопрос и укушу. Расшифровка не ошиблась. Григорий сидел, как загипнотизированный, придумывая – что бы еще спросить, и понимая, что бесполезно. 
- Ваше время истекло, - сообщила со злорадством Зоя Александровна и показала на песочные часы, верхняя колбочка которых была пуста.
Как и голова Григория.
Зачем сюда приходил?
Только время потерял.
Другие выходы на горадминистрацию есть?
Нет.
Поджать хвост и удалиться?
Удалиться, но с достоинством.
- Спасибо за потраченное на меня время, Зоя Александровна, – сказал без всякого нажима Григорий и поднялся. – Может быть, вам все же интересно будет узнать. Два месяца назад у Ларисы родился ребенок. Он пропал. Я хотел бы разыскать его. И, в первую очередь, отца.
Превосходство во взгляде Зои Александровны сменилось растерянностью. Она отвела взгляд, пожевала губами. Махнула рукой Григорию – «наклонись», проговорила вполголоса:
- Лариса хорошая девушка была. Без гонора и не вертихвостка, как эти – папины дочки. - Зоя Александровна кивнула в сторону дальнего стеллажа. - Жалко, что с ней так получилось… Я точно не знаю… поищи в департаменте имущества.
***

Легко сказать – поищи. Люди – не грибы в лесу, их по шляпкам не находят. К тому же лес этот, то есть департамент, наверняка в зоне недоступности для простого гражданина. На каждом этаже охранник - хоть и старается не выделяться, но мощная шея, выглядывающая из воротника, и бицепсы,  распирающие рукава, не дают ошибиться в его должности. Начнешь мутно себя вести, быстро к выходу проводит. Надо придумать повод здесь побродить, пострелять глазами. Если же кто-то особо любопытный спросит «А что это вы тут делаете?», ответить простоя и ясно «Туалет ищу».
Поднявшись с цокольного на первый этаж, Григорий прошел мимо туалета и отправился вдоль коридора, читая таблички на дверях: «АХЧ», «Управление по общим вопросам», «Хозяйственное управление»… По коридору ходили мужчины с   озабоченными лицами и женщины, окутанные облаками парфюма - столь густого, что хотелось чихнуть. На Григория никто не обращал внимания, и хорошо.
Пойдем дальше. На второй этаж. Почитаем таблички. «Департамент культуры», «Департамент жилищного строительства», «Департамент соцзащиты». Где-то здесь, надо повнимательней…
Нет, нельзя – вынюхивать, высматривать, вообще вести себя подозрительно. Здесь вам не там. «Там» ясно – кто друг, а кто враг. «Здесь» понятия расплывчатые и вообще всё в тумане.
Ну зайдет Григорий в кабинет, ну посмотрит на сидящих и ходящих и – чо?
Хрен через плечо.
Не надо нарываться. Надо субтильней как-то. Думать, обходные пути искать, а не по-солдатски напролом. Зоя Александровна дала зацепку, будем ее разрабатывать. Может, у Пушкова тут знакомые есть или у Коли «Не шурши». В маленьком городе, пусть и районном центре, почти как в деревне – все друг друга знают или даже родственники.
Нет, надо уходить, пока не вызвал подозрение бесцельным шатанием. В конце коридора Григорий развернулся и… чуть не столкнулся с девушкой, выходившей из кабинета с табличкой «Юридический департамент». Она слегка отпрянула, глянула на Григория и вдруг широко улыбнулась.
- Гриша – ты? 
- Вероника? - Вот это сюрприз. В прямом смысле. Собирался уходить ни с чем, но, видимо, у Вселенной были на него другие планы. – Не ожидал тебя встретить, тем более здесь.
- Господи, сколько лет, сколько бед… - Только Вероника подняла руки, собираясь обнять Григория, в коридор с лестницы кто-то вошел. – Слушай, давай выйдем, поболтаем.
- Давай.
От левого крыла здания администрации отходила прямая липовая аллея, которая упиралась в площадь Ленина. Между деревьями было оборудовано место для игр в стиле русской сказки: домики, лесенки, качельки, неподалеку – тренажеры для взрослых, стенды с фотографиями города и лавка «Мороженое». Вспоминая прошлое, болтая о том о сем, Григорий и Вероника купили по стаканчику «Лимонного» и устроились на диванчике напротив сказочной площадки. Счастливые вскрики, детская возня, мамочки на лавочках – самая обычная картина. Раньше Григорий прошел бы и не особо заметил, сейчас она затронула в нем нечто, глубоко сидящее внутри. Забыв про мороженое, наблюдал за двумя малышами: один съехал с горки и не смог быстро подняться, другой – сам от горшка два вершка - подбежал, потянул за руку, желая помочь. И ведь получилось…
И у Григория получится.
- Вероника, ты знала мою сестру Ларису? Она у вас в архиве работала.
- А. Ты, значит, по этому поводу пришел в администрацию? Я подумала – насчет соцзащиты или вроде того. Нет, я с ней знакома не была, встречала в коридорах, в столовой, но особо не общались. Здрасьте-до свидания – и все. А почему ты спрашиваешь? Здесь убийцу ищешь?
- Нет. Здесь ищу отца ее ребенка.
Вероника несла ко рту вафельный стаканчик, рука остановилась на полпути.
- Ребенка?? – переспросила и даже забыла вытереть подтек от мороженого с губ. Она явно не в курсе личной жизни Ларисы. – А где он?
- Пока не знаю. Подозреваю, именно из-за беременности сестра ушла с работы раньше, чем положено по декрету. Какая-то тайна окутывает это дело. Может, отец - большой чиновник, женатый человек. Или проходимец - «поматросил и бросил». Или секретный агент типа Джеймса Бонда, которому не нужна  огласка. Или местная медийная «звезда», не желающая испортить имидж случайной интрижкой. Кстати, не знаешь – у кого из ваших есть «Мерседес» с цифрой семь в номере?
- Да почти у всех. Чиновники имеют право выбирать номер на машину, и пользуются этим правом.
- Тогда уточню: в департаменте имущества.
- Ну-у-у… я там ни с кем особо не знакома. Работаю делопроизводителем в юридическом. Те этажом выше сидят. Там правда, одни мужики работают. Директор, заместитель, эксперты, специалисты по контролю и оценке. Скажу по секрету – самый блатной департамент. И самый богатый. Но, - Вероника сделала жест «рот на замок»: - Я тебе этого не говорила. А ты везде поискал, я имею ввиду контакты, соцсети? В эпоху развитого интернета человеку трудно спрятаться. 
- Трудно, но при желании можно. Припомни, не видела  у кого  такие часы на правой руке. – Григорий показал фото из телефона Ларисы. 
- Похожие часы видела у многих, а на правой руке – у одного. 
- У кого??
- У Эдика Листьева. Красив, как артист Машков в фильме «Вор». Волосы назад зачесаны, одна прядь падает на висок. Глазами не смотрит, а жжет прям насквозь. Несмотря что женат, кобелирует направо и налево. Мне тоже предлагал, но я серьезных отношений ищу, а не одноразовых. Вероятно, сестра твоя на его удочку попалась.
- Как бы узнать…
- Гриш, извини. Я рассказала что знала. Дальше сам.
Вероника собралась подняться, Григорий ее придержал рукой.
- Верунь. Очень надо… найти ребенка…
- …а мне – мужика! – вырвалось у Вероники.
- Считай что нашла. Меня. Расплачусь чем хочешь. Прям сейчас. Но ничего не обещаю. Я на контракте.
- Ой, Гришуня… затронул ты мои чувствительные струны. Знаешь, как давно у меня секса не было? Лучше не спрашивай. Я уж и надеяться перестала. И вдруг являешься ты. Красивый как Бог Войны. Моя первая любовь. Которая навсегда. Конечно, помогу. Что от меня надо?
- Взять днк этого Эдика. Стаканчик от кофе или вилку в столовой, или салфетку, которой он вытерся. В-общем, пригодится все, к чему он прикасался.
- Хорошо. Постараюсь. Но я работаю по предоплате. – Вероника улыбнулась недвусмысленно. – Пойдем ко мне, отметим встречу?
- С превеликим удовольствием.
***
Вероника готовила ужин, ничего заморского – котлеты, жареная картошка, посыпанная укропчиком, огурцы деревенского посола. Не дожидаясь официального приглашения за стол, Григорий время от времени заходил на кухню, брал огурчик, откусывал и со вкусным хрустом жевал.
- Огород свой держишь? 
- Раньше держала, вернее – родители. Нас с сестрой заставляли работать. Я с детства ненавидела копаться в земле. Но куда деваться, дети – люди подневольные. К тому же в девяностые огород прямо-таки кормилец был. Ты и сам те времена помнишь. Потом родители постарели, огород остался на мне. От сестры помощи никакой – она замуж вышла в Ефремов, приезжала с мужем и детьми раз в год по осени – забрать мешок с овощами  да банки с соленьями. Я по привычке еще пару лет надрывалась, пока межпозвоночную грыжу не получила. Полгода восстанавливалась, хорошо - скандинавская ходьба помогла.
Для наглядности Вероника помахала руками – будто с лыжными палками прошлась. Разложила еду по тарелкам, налила по стопочке.
- Ну, за здоровье! – ловко опрокинула стопку в рот, проглотила, закусила огурцом, потом принялась за еду, одновременно рассказывала дальше. - Недавно встречаю соседку по огороду - в черном платке. Мужа только что схоронила, в шестьдесят лет преставился. Жили раньше в городе, потом ей приспичило свой дом заиметь, с участком. Такая, знаешь, деревенская мечта: чтобы баня, беседка, грядки, на грядках огурки-помидорки - свои, они ведь всегда слаще.
Квартиру продали, купили дом с огородом. Но реальность оказалась суровее мечты. На огороде ведь пахать надо, причем каждый день, а она не приспособленная. Свалила всю работу на мужа, сама команды раздавала. Миша отвези, Миша привези, Миша теплицу поставь, Миша пора окучивать… А Миша – обычный работяга, безропотный, делает что скажут. В конце апреля сердце прихватило да так, что скорую вызывали. Доктор в приемном покое предложил госпитализацию для полного обследования. Соседка сказала: а картошку кто будет сажать? Вот посадим, тогда сходишь к кардиологу. И увезла Мишу домой.
Миша посадил картошку, подправил теплицу, а больше не успел. Умер во сне, аккурат на майские праздники. Соседка теперь в одни руки с огородом борется. Уже и спина ноет и ноги едва волочатся, а не бросает. Как же – картошечка своя, пОтом добытая, вырастет. А эту картошку в сезон будут за копейки на базаре продавать, только заберите.
И знаешь, не она одна такая фанатка огорода. Недавно я с одной женщиной разговорилась из департамента ЖКХ, у нее тоже грыжа образовалась. Я посоветовала ей скандинавскую ходьбу. Она говорит: мне некогда, у меня огород. Вот скажи мне – что у людей в голове? Я понимаю, раньше огород от голода спасал, но сейчас-то? В-общем, забила я на эти картофельные подвиги. И помидорно-огуречные тоже. Овощи и соленья покупаю у одной знакомой женщины там же, в деревне. Котлетку еще положить?
- Нет, спасибо, пока хватит. Накормила до отвала. Дай переварить.
- Ладно. Отдыхай, я посуду помою.
Пока Вероника собирала и мыла тарелки, Григорий открыл видео с любительской камеры, которую установил вчера на кладбище, когда все ушли. Камера стояла на ограде соседней со Стрельцовыми могилы и была направлена на дорожку. В одиннадцать-ноль-две там появился человек, судя по силуэту, мужчина. Из-за темноты и непогоды изображение было нечетким, вдобавок человек прикрывался зонтом от дождя. Направлялся он именно к могиле Стрельцовых. Наклонился, положил огромный букет роз, поправил съехавший с холмика венок. Постоял, потом вдруг всхлипнул и зарыдал, вздрагивая плечами. Сквозь посторонние шумы  слышались его слова: «Как же так… Лариса… как же так…» Провел рукой по лицу, вероятно, вытирая слезы, и отправился обратно  походкой больного.
- Вероника, глянь – узнаёшь его? – Григорий прокрутил видео на начало.
- Да. По фигуре и прическе - Листьев. Думаешь, он убил мать и деда, а ребенка украл?
- Не знаю. Сначала надо выяснить – его ли ребенок.
Звонок. Пушков. Григорий нажал на прием.
- Добрый вечер, товарищ подполковник.
- Привет. Я без вступлений. Можешь приехать? Есть информация.
- Буду минут через двадцать.
Пушков отключился. Григорий с извинениями посмотрел на Веронику. Ее только недавно счастливые глаза потухли, плечи обмякли.
- Уходишь?
- Я вернусь.
- Да уж конечно. Пока я тебе нужна для добычи информации. Знаешь, я не обижаюсь и ни о чем не жалею. Ничего от тебя не жду. Желаю удачи. Надеюсь, найдешь племянника живым и здоровым. А чтобы сам не умер с голода, вот тебе котлетки, вечером поешь. 
***
- Пришла баллистическая экспертиза оружия, убившего твоих, - сообщил Пушков, вынул папку из сейфа и протянул Григорию. - Непростой пистолетик оказался. 
- Пистолет Макарова, бесшумный, 9 миллиметров? – спросил-сказал Григорий.
- Откуда знаешь?
- От Лютова.
- Вот черт этот Лютов, каждой бочке затычка, - сказал Пушков, и было непонятно – с досадой или тайным восхищением. - Энциклопедически образованный алкаш. Уровень интеллекта как у Эйнштейна. Что он делает в нашей дыре? Проверяет тонус ж(о)пы пациентов? Любой фундаментальный университет его с руками и ногами бы оторвал. Даже за границей.
- Вот именно туда он и не стремится. Это до глубины души русский человек. Вне родины он завянет. Я так понимаю, ты в качестве комплимента его затычкой к бочке обозвал. Расскажи дальше своими словами, мне некогда и, честно сказать, неохота читать ваши каракули. Только не стой за спиной.
- Ладно. – Пушков уселся в свое кресло, распустил посвободнее галстук. – Расскажу то, чего нет в протоколах. Начну издалека, так что приготовься слушать и не перебивать, а то чего-нибудь забуду. Будут вопросы – запиши, потом задашь.
Удалось мне покопаться в одной секретной папочке из архива КГБ, по-теперешнему ФСБ. В конце девяностых у их офицера по фамилии Молчанов украли пистолет. Потеря оружия и для обычного служаки – головная боль, а для офицера спецслужбы – вплоть до тюрьмы. Но в те годы закон не особо соблюдался даже его стражами, а может, у Молчанова лапа была наверху, короче, его дело замяли, данные засекретили. Но не «совершенно» - в эту категорию попадают, в том числе, спецагенты, и мне, рядовому районному следователю, доступ к папке никогда не дали бы.
Полистал я ее, значит, потом копнул милицейско-полицейские архивы и нашел вот что. В начале нулевых, в разных районах нашей области были убиты шесть человека таким же способом, как твои. Отпечатков убийца не оставил, но способ – его визитная карточка. Один стреляет в сердце, другой – в гениталии, третий – в лоб, четвертый два-три раза и так далее. Данные экспертиз из районов отправляли в областной центр, но так как пистолет был  засекречен, информация не предоставлялась, дела зависали.
Потом власть сменилась, висяки пересмотрели. И выяснили: во всех шести случаях фигурировал ПМБ - тот самый, Молчановский. И даже нашли кто стрелял. Киллер Пролетарской ОПГ по кличке Артист, по фамилии Никулин. Его даже арестовали, хотя неудачно - при аресте подстрелили, он после в больнице скончался. Но успел поведать: Молчанов – его единокровный брат, они от разных отцов, потому фамилии разные. Как пистолет брата к нему попал - не прояснилось, его (пистолета) дальнейшее местонахождение - тоже. Артист сказал «в речку выбросил». Была зима, лезть под лед никому не хотелось. Киллеру поверили на слово.
А через пять лет пистолетик «всплыл». И способ убийства повторился. В нашей и Владимирской областях «завалили» четверых чиновников, сидевших на «жирных» должностях. Следователи «пошерстили» по бывшим соратникам Артиста и арестовали троих человек. Среди них оказался его пасынок Иван Решетников – он признался, что стрелял.
- Пистолет, конечно, опять не нашли, - сказал с утвердительной интонацией Григорий. – Слушай, откуда у тебя такая исчерпывающая информация?
- У меня свой крот в органах. Как у любого следака, который любит иногда докопаться до истины. Но я не злоупотребляю.
- Почему с самого начала на стал копать? – без упрека спросил Григорий.
- Потому что пришел совет – оттуда. – Пушков ткнул авторучкой в потолок. – Особо не напрягаться.
- Почему теперь напрягся?
- Пришел совет – оттуда. – Пушков ткнул ручкой повыше.
- И что дальше? Где этот Решетников? 
- «Присел» на двенадцать лет, отбывает в исправительной колонии номер 5 во Владимире. «Владимирский пятак» ее кличут.
- Кто же тогда в моих стрелял? Может, он сбежал?
- Я звонил туда. Сидит как миленький.
- Имитатор?
- Чтобы такое сымитировать, надо годы тренироваться. Я направил официальный запрос на Решетникова, чтобы ответили с подробностями – состояние здоровья, контакты внутри и снаружи, разговоры, письма, телефонные звонки и так далее.
- Ну, посмотрим, что они пришлют. Кстати, время десятый час, ты хоть ел что-нибудь? Сидишь тут, над бумагами корпеешь как Плюшкин.
- Не ел. Забылось как-то. Только кофе да вода – наша лучшая еда. 
- Мне тут одна знакомая котлеты для тебя передала. Перекуси, я пока дело полистаю. – Григорий передал Пушкову судок с котлетами, который был еще теплый.
- Вот спасибо. Надо же… чужие люди позаботились, а своя жена даже не позвонила, не спросила… - Пушков достал вилку и, несмотря что голодный, стал есть медленно, аккуратно отламывая кусочек за кусочком. – Слушай, правда вкуснота. Эта твоя знакомая, она – твоя?
- Нет. Только подруга.
- Познакомь. Я за такие котлеты зарплату отдам. Женюсь, честное слово.
- Передам Веронике твою благодарность. Кстати, она помогла найти предполагаемого отца ребенка Ларисы. Он в горадминистрации работает. Эдуард Листьев. Если днк совпадет, я его припру.
Пушков перестал жевать, оторвал глаза от котлеты и поднял на Григория. Покачал головой.
- Припереть не получится. Ты знаешь – чей он зять?
- Нет, а чей?
- Заместителя мэра. Теперь я понимаю, откуда первые советы давались. А вторые…
- Неважно. – Григорий вспомнил слова дяди Семена про полковника в Тульском УВД.
- Ты прав, не мое дело, - без обиды сказал Пушков, закончил есть, вытер губы салфеткой, заботливо положенной Вероникой, отставил судок. – Ладно. Перейдем к следующему вопросу. Мы выяснили – кто в тебя стрелял.
- И кто же?
- Твой отец. – Пушков выдержал театральную паузу и продолжил: - Ну, не буквально он. Из его пистолета. Оказывается, когда-то давно, он один раз выстрелил в бандита, который грабил женщину на улице, данные остались в базе.
- Кто же в меня стрелял? Их задержали? Как пистолет к ними попал?
- Стреляли два придурка, кандидаты в отморозки. Идиоты на мотоциклах. Неслись по проспекту как угорелые, там гайцы их и тормознули. Оружие нашли и – за шкирку в отделение. Сенцов и Потапов. Уже признались. Днем раньше, вернее – вечером, подошел к ним неизвестный мужик в спортивных штанах, «худи» с капюшоном, темных очках и с бородой. Сам хлипкий, а говорит  басом - ненатуральным, возможно через программу изменения голоса.
«Хотите заработать сотню баксов?». Кто ж не хочет? Что надо делать? «Стрельнуть из этого пистолета в этого человека». И показал твое фото. «Убивать не обязательно, просто попугать, но если получится замочить, тоже неплохо». И дал адрес твоего проживания в Гостеевке. «Место глухое. Камер нет. Свидетелей тоже. Пистолет можете себе оставить». Заплатил сразу. «Обманывать меня не советую, если не хотите сами жмуриками стать». Уехал на черной «Вольво» - Сенцов работает в шиномонтаже, разбирается в марках автомобилей. Сказал: маленькая такая, больше женщинам подходит. И знаешь – что я подумал?
- Ну – что? – спросил Григорий, не особо вникая в предположения Пушкова. В голове еще висел тот вечер, когда в него стреляли, и вопросы – кто, зачем и почему. Откуда у незнакомца пистолет его отца? Связаны ли убийства с исчезновением ребенка?
- Что это могла быть и дама. Под висячей одеждой спрятать  женскую фигуру пара пустяков. Бороду нацепить каждая дура сможет. Потому и голос изменяла – через телефон. И пистолет подходит. Я как-то держал в руке ПМБ. Маленький – точно с женскую ладошку. Легкий, всего восемьсот грамм. Стреляет почти без отката.
Григорий будто очнулся. Вспомнил.
- То же самое говорил Лютов.
- Я тебе больше скажу. Слышал от опытных людей одну парадоксальную, на первый взгляд, вещь: женщины стреляют лучше мужчин. Мелкая моторика руки у них совершеннее, чем у нас – не рвут курок, но мягко нажимают. Нервная система крепче – действуют уверенно, в ответственный момент не стрессуют. И еще много других преимуществ, из-за чего они и живут дольше, и болеют меньше. С точки зрения эволюции женщины – совершенный организм, а мужчины – расходный материал. Вот так над нами мать природа подшутила, друг мой Григорий. Но это мое старческое брюзжание, его к делу не подошьешь. Так что ищем женщину. Или во всяком случае – не исключаем.
- Тогда она должна быть олимпийской чемпионкой по стрельбе. У нас в области такие есть?
- Если и есть, то мне они не известны. Но я пошурую по базам.
- Пошуруй, - сказал Григорий и закрыл папку. – А еще надо пошуровать по дорожным видеокамерам в радиусе километров… двадцать от  Болотовского заказника. Есть марка машины предполагаемого преступника. Или преступницы.
- У нас камер немного. Это на трассе «Дон» чуть ли не через каждые пять километров, а у нас едва одна на двадцать пять наскребется. - Пушков вывел карту с расположением уличных камер на планшет, протянул Григорию. – Вот пожалуйста. Всего одна - у заправки на въезде в город.
- Это городская. А частные?
- Какие там частные? В округе ни деревень, ни поселков нет.
- Октябрьский – что, не поселок?
- Цыганский табор, только оседлый. Не думаю, что убийца оттуда приехал, тем более такой профессионал. Цыгане другим бизнесом промышляют – наркота, воровство, гадание. Камер в поселке нет. Пару раз попробовали установить, да их тут же снимали или разбивали… Вообще-то, погоди. Два года назад там были волнения насчет ареста их шпаны, которая женщину – водителя такси убила. Еле угомонили, даже спецназ пришлось вызывать. После того, на въезде в поселок установили камеру на дереве. Тайно.
- Кому она принадлежит?
- Да нам, наверное.
- Вот. Убийство произошло в ночь с пятого на шестое мая,  между полпервого и часом ночи. Необходимо просмотреть видео примерно с десяти вечера пятого мая до трех утра шестого. Камеру на заправке тоже надо проверить. Но мне нужен будет Коля «Не шурши» с его корочками.
- Будет тебе Коля.
***

Петух проорал звонче будильника прямо под окном, будто знал, что у Григория много дел на день было намечено. Обычные утренние процедуры – душ, бритье, поедание бутерброда и запивание его кофе делались на автомате, в голове толпились мысли сразу обо всем. Надо бы с гантелями позаниматься во дворе, расставить в голове приоритеты, чтобы не метаться туда-сюда-обратно, а идти шаг за шагом в логической последовательности. Итак программа на сегодня: видео с камер посмотреть, днк Листьева добыть, Веронику не забыть поблагодарить от имени Пушкова и от себя лично, дядю Семена проинформировать…
Но сначала проинформировать Люсю. Григорий глянул поверх калитки на Люсин двор – ее было не видно, но слышно, чем-то громыхала в сарае, покрикивала на собаку, с кем-то разговаривала тихим голосом, наверное, с курями…
- Люся, выйди на минутку!
Из-за угла дома вышел мужик: невысокий, небритый, непричесанный, одетый в белую майку и черные спортивные штаны с белыми полосами по швам. Глаза воровские, с блатным прищуром, в руке держал топор. Направился к Григорию.
- Тебе чего надо? Ты кто? Люськин жених, что ли? – спросил с вызовом, демонстративно помахивая топором. В его вопросах содержалось цензурных и матерных слов в пропорции пятьдесят на пятьдесят.
С такими типами нужно разговаривать на их жаргоне, другого они не понимают. Но если начать материться, может создаться взрывоопасная ситуация, и пострадать Люся, а Григорию этого не надо.
- Я ваш новый сосед, - миролюбиво сказал Григорий и протянул руку: - Давайте знакомиться…
- А давайте без «давайте», - ответил мужик и подошел ближе. – Слушай сюда, сосед. Если ты мою Люську обидишь, сто раз пожалеешь. Понял?
- Понял. – Григорий не отступил, наоборот – облокотился на забор, слегка наклонился к мужику. - Я и не собирался никого обижать.
- А зачем пришел?
- Пожелать доброго утра.
- Ну-ну. – Мужик сплюнул струей на землю перед Григорием. – Пожелал, теперь проваливай.
- Петя, ты с кем там беседуешь? – спросила Люся, выходя из сарая с двухлитровым бидоном.
- С новым соседом.
- А, вы уже познакомились? Привет, Гриш. Петя, это Григорий – брат Ларисы, которую… ну, в общем, он расследует, а я в какой-то степени помогаю.
- Ну ладно. Расследуйте. А я пойду дров наколю, - сказал мужик и, помахивая топором, удалился обратно за дом.
- Твой муж? – спросил Григорий, стараясь не придавать голосу презрительной интонации. – Зачем он тебе такой?
- Гриш, не надо. Он хороший. Только несчастный. За меня – горой. А я – за него. Ну да ладно. Я вот козу подоила, хочешь свеженького молочка? – Люся протянула Григорию бидон.
- Нет, спасибо. Только что поел и кофе попил. В другой раз. Я что зашел-то. Новость сообщить. Кажется, нашелся отец ребенка Ларисы. Некий Листьев, из горадминистрации.
- Эдька, что ли?
- Ты его знаешь?
- Конечно. В одном классе учились… - проговорила Люся и вдруг засуетилась. - Ой, а сколько времени? Гриш, не могу дольше болтать, в столовую опаздываю. Сегодня надо пораньше открыться, привезут молочку с комбината, нельзя заставлять ждать.
- Я тебя подвезу. Мне как раз к Колесникову надо. По дороге поговорим.
- Хорошо. Только руки помою и переоденусь по-быстрому.
Мытье и переодевание не заняло и десяти минут. Люся выбежала из дома в светлом летнем платье – свежая, румяная, полненькая, сияющая натуральной, здоровой красотой, на которую оборачиваются охотнее, чем на тощих красоток из журналов.
Устроилась на пассажирском кресле «Короллы» и шутливо скомандовала:
- Поехали!
Пока ехали вдоль деревни, Люся украдкой поглядывала в окошко – заметили соседи, в какой машине и с каким водителем она едет?
Ни на дороге, ни у калиток никто не стоял, и ее торжественного проезда не замечал. Ничего, Люся не в обиде. Слишком рано, деревенские отсыпаются: теперь нет нужды коров доить и в стадо выгонять или за водой с утрецА к колодцу отправляться. Вот когда Люся обратно поедет, они выстроятся в ряд, посмотрят и позавидуют. Хотя Люсе от того ни тепло, ни холодно… но все равно приятно.
- Ты хорошо его знала? – Вопрос донесся до сознания Люси откуда-то издалека, и она ответила не сразу.
- Кто.. что… А – ты про Эдика?
- Да.
- Извини. Замечталась. Ну, как - знала… Как всех. Кстати, у него с Ларисой шуры-муры были. Первая любовь и все такое. Он в школе неказистый был. Даже я на него внимания не особо обращала. А Лариса вот обратила. Наверное, больше из жалости. Он же детдомовский. Одет был хуже всех, учился тоже неважно, хотя не дурак. После восьмого класса ушел из школы и пропал с радаров. Надо же, теперь, значит, в городской администрации работает. Никогда бы не подумала. Без родителей, без связей. Ты с ним уже разговаривал? Ребенок у него?
- Пока не знаю. Сначала надо убедиться, что он точно отец.
- Ну да. Нельзя претензии предъявлять без доказательств. Как будешь убеждаться? Как ты на него вообще вышел?
Пока Григорий рассказывал про Зою из архива, про Веронику (без личных подробностей) и про остальные находки и версии, подъехали к столовой.
- Я за тобой заеду, когда закончишь.
- Хорошо, Гриш. Я позвоню. Пока.
- Пока-пока.
Только захлопнулась дверца за Люсей, заиграла гитара Цоя. Звонил «неизвестный номер». Григорий секунду подумал и принял.
- Алло. Кто это?
- Эдуард Листьев.
Если бы сейчас на цветущий средне-русский город налетела песчаная буря из пустыни Сахара, Григорий удивился бы меньше. Что делать – пригрозить ему разоблачением, обматерить, пристрелить?
Нет. Сначала выслушать.
- Слушаю.
- Мы можем поговорить?
Песчаная буря все же случилась – в голове Григория. Вопросы и домыслы смешались в одну кучу. О чем Листьев хочет с ним поговорить? Попросить прощения за «шуры-муры» с Ларисой? Заставить прекратить расследование угрозами и шантажом?    Признаться в двойном убийстве и киднеппинге?
Последнее - хорошо бы. Но не очень вероятно.
- Поговорить можно. Где и когда?
- Сейчас, если вам удобно. В парке возле горадминистрации.
- Хорошо. Через пять минут буду. 
Отключившись, Григорий вспомнил, что не знает – как выглядит Листьев, и вообще как с ним себя вести – как с врагом…  случайным знакомым… 
Только не как с другом.
Набить ему морду?
За что?
За все и сразу.
Так. Не накручивать себя. И вообще – отставить солдафонские замашки. Ты на гражданке и веди себя соответственно. Оглядись, оцени, действуй по ситуации.
На служебной парковке стояли три черных «Мерседеса». Из одного с цифрами «700» при виде проходившего мимо Григория вышел молодой человек. Весь такой «лакированный» - стрижка, пиджачок, ботиночки начищенные. Вроде, хозяин жизни, а взгляд какой-то… то ли виноватый, то ли усталый… Прячет он что-то за парадной вывеской.
- Здравствуйте, вы Григорий? – спросил с легкой, заученной улыбкой.
- Ну я.
- Эдуард Листьев. – И протянул руку. На пульсе сверкнули те самые часы.
С паузой в полсекунды Григорий протянул свою. Не зная фактов, нельзя записывать человека в подсудимые. Листьев пришел на встречу без охраны, значит, нападать или запугивать не собирается. Наоборот, хочет прояснить ситуацию. Надо вспомнить презумпцию невиновности и дать ему шанс.
- Погода как по заказу, прогуляемся? - Листьев показал жестом на парк. – Понимаю, у вас много ко мне вопросов. С какого начнем?
- Ребенок твой?
- Мой.
- Где он?
- Не знаю. – Листьев неожиданно всхлипнул и прикрыл лицо рукой. Потом сделал смывающее движение и натужно улыбнулся. Мимо шли люди, в том числе знакомые, и ему пришлось быстро приходить в себя. – Не знаю, и это беспокоит меня больше всего. Слушай, я понимаю – ты его ищешь. Когда найдешь, дай мне знать.
- Не дам. Если он жив, найду и воспитаю как отец. Такой как ты ему не нужен.
- Да… да… вы правы… Я во всем виноват… я их погубил… - Листьев  говорил сумбурно, переходил с «ты» на «вы» и обратно, нервно шарил у себя по лицу и вдруг споткнулся на ровной дорожке.
Он близок к нервному срыву, отметил про себя Григорий. Упадет в обморок, вообще ничего не расскажет. К тому же люди могут подумать - Григорий его ударил. Драмы нам не надо. Взять его слегка за плечо и усадить на ближайший диванчик.
- Посиди тут. Воды купить?
- Н-н-не надо. Извините.
- Не извиняйся. Успокойся. Рассказывай.
Спокойный тон подействовал на Листьева – он откинулся на спинку диванчика и, устремив отрешенный взгляд на детскую площадку, проговорил:
- Я про себя никогда никому не рассказывал, да никто никогда особо и не интересовался. Ты первый и, надеюсь, последний. Отца не помню, мать все время бухала. Мне было восемь лет, когда она однажды закрыла дверь перед моим носом. Два дня ночевал у приятеля, пока его мать не вызвала полицию, и меня не забрали в детдом «Забота». Издевательское название, потому что заботой там и не пахло.
Два месяца я проревел белугой, да кому нужны детские слезы – их в детдоме хоть ведрами черпай. Новичкам там устраивали испытание «на пацана». Поджигали папиросную бумагу, тушили и сыпали горячий еще пепел между пальцами – где самая тонкая и чувствительная кожа. Боль адская. Болячки не проходили, их никто и не лечил. Всем, кто жаловался, устраивали «темную». 
Листьев замолчал, гулко проглотил. И вдруг почти выкрикнул:
- Ты знаешь, чем воняют одеяла в тюрягах?
- В тюрягах – нет, в окопах – да.
- В окоп ты попал взрослым, а мне было, напомню, восемь лет.
Да, жаль, но Григорий не собирался проявлять сочувствие.  Листьев остался сиротой в восемь лет, а сын Ларисы - в два месяца, и еще не известно - жив ли вообще. И виноват во всем этот несостоявшийся папаша. Так что пусть на жалость не давит.
- Продолжай, - сухо сказал Григорий.
- Меня крестили в этом приюте. Когда батюшка поливал голову, в чашу внизу посыпались вши. Меня, естественно, сразу обрили под ноль.
Общались по кликухам, у меня логично была «Эдик-педик». Вечерами сбивались в банды и шли в город. В каждой банде был «старшак» – он знал, где чего добыть. Собирали бутылки или цветмет, попрошайничали, мыли машины. Иногда ночевали в брошенных «Жигулях», утром возвращались, нас никто не искал. Выручку забирал «старшак», проверял даже в трусах – не закрысил ли чего.
Воровали везде и без повода, вплоть до жвачек и сникерсов. Покупали клей – забыться от «жизни такой», сигареты, помню «родопи» или «кэмел», выпивку. Круто, клево, по-взрослому.
Во второй класс я пошел уже с приюта – в синей рубашке, маленький, худющий, лысый. Дрыщ, одним словом. В школе, конечно, быстро пронюхали и начали по новой гнобить. Отсюда прогулы. И снова – клей, выпивка, сигареты. Лариса была единственная, кто видел во мне человека. Но я понимал, что не пара ей. Кое-как дотянул до восьмого класса и ушел работать. В автомастерскую. Там однажды и встретил – ее.
Листьев замолчал, будто раздумывал – стоит ли дальше  ковырять память… или послать все подальше...
- Кого встретил? – подтолкнул его Григорий. Собеседник начал издалека, но чувствовалось, что не зря.
- В книжках их называют «роковая красавица». В жизни это была Марианна Петровна - дочь Воскобойникова, в то время директора завода «Электроприбор». Представляешь: заезжает в наш занюханный гараж мадам с обложки: на красном китайском «крузаке», сама вся из себя, фигурка – статуэтка. Мастера пальчиком подзывает. Мы все там приху… то есть обалдели. Мастер, который без трехэтажного и «здрасьте» не скажет, побежал к ней на полусогнутых.
Дурак из детдома стоял с раскрытым ртом. Даже не подозревал, что такие красавицы существуют. Мне семнадцать, ей тридцать три. Не знаю, почему она обратила на меня внимание. Правда, я к тому времени уже подрос до ста восьмидесяти, и шевелюру приличную приобрел.
В общем, вытащила она меня из го(в)на в высшее общество. Прям по пословице «из грязи – в князи». Можешь представить, как я был счастлив. Делал все, что она говорила. Нет, не говорила – приказывала. Поженились, они меня без экзаменов в институт устроили, учился, правда, сам. Оказалось – не такой уж и дурак, диплом честно получил. На работу престижную тесть устроил, он уже заместителем мэра был. Но единственное, за что я им по-настоящему благодарен – за библиотеку. Много книг хороших прочитал, многое про жизнь понял. – Листьев опять замолчал.
На детскую площадку прибыли первые мамочки с колясками и лежачими младенцами, ходячие детки с визгами восторга побежали к горкам и качалкам. Милая, мирная картина… она вызвала у Листьева новый приступ – слезы потекли по щекам, глаза стали стеклянные.
- Черт! – ругнулся Листьев, вытерся бумажной салфеткой, высморкался и, скомкав, бросил салфетку в урну. Положил ногу на ногу, достал пачку сигарет. Повертел в руках, понюхал, убрал обратно. Вроде, успокоился. - Представляешь, я не плакал, даже когда в детдоме мне выжигали клеймо на руке раскаленной алюминиевой банкой. Кто плакал, того били по почкам.
Вновь погружаться в воспоминания Григорий ему не дал. Вернул к теме разговора.
- Так что тебя не устраивало в браке? 
- Не в браке, а в золотой клетке. Когда тебя кормят с рук, ты обязан подчиняться. Делать что говорят. Исполнять чужие желания, забыв про свои. Да и было у меня одно всего желание, чисто человеческое: иметь нормальную семью, детей, чтобы совет да любовь, как говорится.
Потому что любви у нас с Марианной не было. Поначалу было  круто: веселые компании, путешествия, подарки, жаркие ночи… Праздник каждый день. По молодости другого и не надо. Но когда мне перевалило за тридцать, захотелось чего-то другого. Друзей – не статусных, а настоящих. Чтобы в отпуск не на Канары, а на речку, с палаткой и удочкой. Чтобы шашлычков самим замариновать и пожарить, а не заморские стейки жевать. Чтобы дома не собаки встречали, а дети.
Заикнулся Марианне – она на меня посмотрела как на дебила. Ей и раньше-то дети не нужны были, теперь и подавно. У нее другие интересы, а после сорока начались и чудачества. Не знаю, что ей в голову стукнуло – молния или климакс, но… как бы это в приличные слова оформить. Раньше я был для нее птицей в клетке, которую она везде таскала с собой и по приказу заставляла чирикать, теперь превратила в секс-раба. Сама-то она поутихла в этом смысле - возраст, полнота, приливы и тому подобное. Ты не поверишь, но стала она меня подкладывать под своих одиноких подруг, жаждущих мужского внимания. Да еще на телефон снимать. Потом смотрят вместе и ржут, как кобылы. В общем, стыдоба. Почти второй детдом, только сытый.
- Ты же теперь взрослый мальчик. Не при крепостном праве живем, откажись, разведись в конце концов.
- Легко сказать. Развестись и остаться в чем мать родила? Она же меня обдерет как липку. Без копейки оставит. Даже моя зарплата на ее счет падает – вот какая зараза. Прежде чем разводиться, надо хоть какой-то фундамент создать. Пробовал я с другими девушками знакомиться, да про всех Марианна пронюхивала и отваживала, наверняка нанимала кого-то следить. Тут я Ларису снова встретил, случайно, в коридоре администрации. Вспомнили прошлую любовь… Я ведь по-честному хотел разводиться и на Ларисе жениться. Когда узнал, что она беременна, по небу летал. В секрете ее держал.
- Так, может, твоя жена ее и убила?
- Н-н-нет… не могу поверить. Во всяком случае – не сама. У нее бабла много, она кого хочешь подкупит. И все равно. Наорать, припугнуть – да. Но чтобы убить… Нет. Не верю.
- Знаешь, с кем она общается?
- У нее все местные богачи - друзья. Такие, знаешь, как у Великого Гэтсби. Пока он их поил-кормил, они ему в вечной дружбе клялись, а когда умер – ни одна с(у)ка не пришла на похороны.
- Куда жена ходит? Чем вообще занимается?
- Занимается собой. Салоны, массажи, бассейны. На фитнес недавно записалась – похудеть к лету собралась.
- Черная «Вольво» на глаза не попадалась?
- Вроде видел один раз возле дома… Обычно ее друзья приезжают на «мерсах» или «Ауди», а эта, хоть и не дешевая, но и не особо шикарная. Номер не запомнил, кому принадлежала не знаю.
У Григория зазвонил телефон. «Николай Колесников». 
- Привет, Коля.
- Привет, Гриша. Ты где пропадаешь? Жду тебя как второго пришествия. Есть новости.
- У меня тоже. Скоро подъеду. – Григорий отключился, повернулся к Листьеву. - Ладно. Спасибо, Эдуард.
- Если какая помощь от меня потребуется – только скажи…
- Хорошо. Но, по-моему, помощь больше требуется тебе.
Григорий спрятал телефон в нагрудный карман и собрался уходить. Листьев задержал его жестом.
- Григорий Матвеевич, если Мишу найдете, живым или… ну… в общем, сообщите мне, пожалуйста.
- Возможно сообщу. Последний вопрос: откуда мой телефон узнал?
- От Вероники Самсоновой из юридического.
Ну и хорошо. Правильно Вероника решила – не в шпионов играть, а поговорить по-человечески. Иногда разговором можно многие узлы распутать, да люди о том забывают или вообще не догадываются.
Жалко Листьева?
Жалко у пчелки, а Григорию не до того. Дело не продвинулось, но хотя бы подоплека произошедшего прояснилась. 
***

В помещении Привокзального отдела висел спертый воздух, и крепко воняло нечистотой, особенно от клетки с недавно задержанными бомжами и гастарбайдерами. Григорий прошел мимо, задержав дыхание, в кабинете Колесникова вдохнул полной грудью – хоть и не сиренью пахло, но и не грязными мужскими испарениями.
- Привет, Григорий, присаживайся рядом, - сказал Коля, оторвавшись от экрана компьютера и отодвинув в сторону кучу бумаг. – Пока ты где-то гулял, я добыл полезную информацию, в том числе видео с камеры на заправке и с дерева на повороте в Октябрьский поселок.
- Я не гулял, а разговаривал с отцом ребенка Ларисы.
- Ого! Как ты на него вышел? Что он рассказал? Ребенок у него?
- Как вышел – неважно. Ребенок не у него. Но, возможно, его жена причастна к преступлению.
- И кто у нас «жена»?
- Дочь заместителя мэра.
- Етишь-Париж! Это минус. – Коля поскреб в затылке. – Вот тебе еще один. Аминыч пошуршал среди информаторов - кто мог убить или заказать твоего отца за прошлые дела. Зацепок не нашел. Минус на минус будет плюс. Это значит, что теперь знаем точно - не из прошлого прилетело, а из настоящего. Пушков  вплотную занялся киллером, мне приказал искать черную «Вольво». И я нашел. Правда, видео не лучшего качества, но разобрать можно. В ночь с пятого на шестое мая, в интересующий нас промежуток времени в Октябрьский поселок проехала только одна легковая машина. Установить марку сложно, но…
- …можно. Это «Вольво», узнаю по очертаниям и задним огням.
- Круто. Ты знаток иномарок?
- Только этой. Как-то собирался купить, пролистал множество сайтов, просмотрел множество картинок. Не отвлекайся, рассказывай дальше.
- Буквально через полторы минуты она проехала обратно. К сожалению, в темноте разглядеть шофера невозможно. Через три минуты восемь секунд она проехала мимо заправки в направлении города. Вопрос: что она делала в поселке?
- Надо туда отправляться и выяснять.
- Ага. Легко сказать – отправляться и выяснять. Если хочешь что-то выяснить у цыган, надо отправляться туда со спецназом. Они друг за друга горой, к тому же имеют прикрытие в высших эшелонах. Простого мента как я пошлют подальше. А чтобы «тяжелых» получить, надо доказательства представить, кучу бумаг оформить, в трех кабинетах подписать. Какое основание я укажу?
- Освобождение заложника. Ребенка.
- Но мы точно ничего не знаем. На одних предположениях далеко не уедешь.
- Будем блефовать. И надо спешить. Пока его не продали на органы или еще чего не сотворили.
- Получить спецназ быстро не получится.
- Ладно. Придумаем что-нибудь. Кстати, ты выяснил про все черные «Вольво» в городе?
- Думаешь – ты один такой умный? Конечно, выяснил. – Коля порылся в бумагах, нашел список. - Всего сорок четыре, черных двадцать восемь. 
- Сколько среди владельцев женщин?
- Девятнадцать. Мы со Свиридовым проверили каждую по гаишным каналам. Слушай, с тебя пузырь. Кропотливая работа была…
- Чем закончилась?
- Ничем. Все – матери семейства и благонадежные гражданки. Без подозрительных контактов, правонарушений или привлечений по нашей линии.
- Она может ездить по доверенности.
- Или вообще без прав. Пока не нарушит, ее не остановят. Ниточка оборвалась?
- Ни в коем случае. Едем в Октябрьский.
- Я без спецназа туда не сунусь. 
- Не дрейф, Колян. Будет тебе спецназ.
***

Из города выехал внушительный кортеж: впереди патрульная «Лада Веста», сзади черная «газель» с тонированными окнами. За рулем «Весты» сидел капитан Колесников в форменной рубашке с коротким рукавом и, естественно, при погонах. Рядом Григорий с кобурой на поясе, сзади два ппэсника с автоматами и Люся с папкой для бумаг. Люсе было наименее комфортно – стараясь держаться подальше от ппэсников и особенно от их оружия, она вжалась в правую дверцу и отвернулась к окну. Атмосфера в машине висела напряженная: едут фактически без какой-либо санкции, на дело, которое неизвестно чем может обернуться. Чтобы разрядить атмосферу, Коля сыпал шутками и случаями из жизни.
- Недавно шурин… деверь… то есть зять Славка звонил, рассказывал. Гулял по торговому центру, кругом красота-лепота, музыка играет, люди отдыхают. Вдруг откуда ни возьмись трое подростков-недоростков, едящих мороженое. Один бросил грязную обертку прямо на чистый мраморный пол и пошел дальше. Славка, здоровый мужик, в полтора моих обхвата, возмутился до глубины души, схватил его за локоть и говорит: вон урна стоит, трудно донести два шага? Ты и дома так делаешь? А тот засранец не застеснялся, наоборот – чуть его матом не послал. Представляешь, молодежь пошла?
Права свои знают лучше нашего. Говорит: отпусти, а то сейчас заору, что ты меня изнасиловать хочешь. И разговаривает прям нагло, почти ором. Люди стали оборачиваться. Славка струхнул и ведь отпустил. От греха подальше. Те заржали и ушли как победители, еще зиговать стали да оскорбительные слова в адрес родины выкрикивать. Вот скажи мне, друг Григорий, в каких биолабораториях подобных мутантов выращивают?
- В наше время за такое чужие люди за уши оттаскали бы да к родителям отвели, те бы еще добавили.
- Да-а-а… распустили молодежь. Все у них деточки-корзиночки, не воспитывайте их, а то сами пожалеете. Я говорю Славке – сделал бы фото да позвонил в полицию. Он: ага, делать мне больше нечего. Знаем вашу полицию: на драку хре(н) дождешься, на поножовщину – да никогда, только если кого-нибудь убьют, приедут снять показания с трупа.
И ведь прав он. А все почему? Потому что некомплект личного состава. Вон, Головин и Зайцев, - Коля качнул головой назад, - вкалывают как папы Карло, без выходных, без проходных, в отпуске не бывают как следует. Я и сам забыл - когда. Только отгул возьмешь, Аминыч звонит, приезжай, Коля, осмотри место происшествия.
Не столько возишься с осмотрами, сколько с писаниной. Я вот тоже полицию не вызываю, если могу сам справиться. Когда только переехал в Маришкину квартиру, там на гостевой парковке собирались разные обезьяны на «корытах» и «сухарики» - мотоциклисты, то есть.
Однажды сижу на балконе, курю, никого не трогаю. Время десять вечера. Подъезжает «Приора», черная, тонированная, с долбящей музыкой. На гостевой парковке места не нашли, встали прям под домами, открыли двери и давай устраивать свои аульные танцы. Вдобавок орали что-то нечленораздельное на ломаном нерусском. Ну, думаю, до одиннадцати можете тут хвостами махать.
В пять минут двенадцатого я достаю пневматическое ружье, заряжаю пулькой и – бам! На лобовом стекле отметина. Но они ее на темном стекле не заметили. Ничего! У меня три коробки пулек, да и давно не практиковался. В общем основательно продырявил им «корыто». В конце достал брусок сантиметров на пятнадцать и отправил в атакующий полет на вражескую технику. Точное попадание в боковое зеркало.
Тут козлятки очухались, заозирались, музыку выключили. Забегали вокруг машины, заорали – громко, задорно, даже иногда срывая голос. Наверное, проклятия насылали на кого-то неизвестного, конкретных виновных-то на нашли. В общем, удалились и больше не являлись.
Спрашивается – зачем было к домам приезжать, людей по ночам тревожить? Заезжай в чисто поле и пляши там свои танцы с бубнами. Но нет же… Слышал я, в других районах соседи решали проблему с помощью цветочных горшков и тухлых яиц. Вот как надо воспитывать тех, кто русского языка не понимает. А вообще – добрее надо быть, добрее. И пусть в борьбе бобра с ослом победит бобро.
С заднего сиденья раздались аплодисменты и слова:
- Правильно, товарищ капитан! На осле стоим и бобром погоняем!
Люся от комплиментов воздержалась, Григорий сказал с одобрением:
- Коля, ты прав на сто процентов. Русские – добрые, но когда рассердятся, то очень злые.
- Кстати, как тебе наша «ласточка»? Пару лет назад вся наша доблестная полиция патриотично пересела на отечественную «Лада Веста». Машинка не самая быстрая, но по крайней мере комфортная: эргономика на высоте, подвеска подходящая для российских дорог, расход топлива не зашкаливает. Хотелось бы заполучить китайский «Хавик», да он только для столичных подразделений предназначается. Хотя производится у нас, в Туле. Почти как при Союзе было: колбасу на тульском мясокомбинате производили и отправляли в Москву, а туляки потом за своей колбасой в столицу ездили. Абсурд?
- Абсурд, - согласился Григорий и добавил: - Еще абсурд будет, если ты поворот прозеваешь.
- Не боись, не прозеваем! – ответил Коля, свернул с трассы и включил сирену. – Вопрос на засыпку: как будем без ордера на обыск врага одолевать?
- Как на войне – сначала обескуражим, потом танками попрем. Эффект внезапности называется.
- Никогда не слышал, но поверю тебе на слово. И второй вопрос: как выглядит дом цыганского барона?
- Тут и думать нечего: он должен быть самый высокий, самый вычурный, самый помпезный, короче – самый кич, - сказал Григорий.
И не ошибся.
***
Главная улица поселка выглядела как ярмарка цыганского тщеславия. Дома-дворцы, грифоны на воротах, львы на подъездах, киты на фонтанах – высшей степени пошлятина. Коля крутил головой направо-налево и чертыхался вполголоса.
- Етишь-Париж! Кто-нибудь объяснит мне – как люди, которые ни дня официально не работали, смогли возвести такие хоромы?
У дома, похожего на американский Капитолий, кортеж остановился. Кажется, нашли дом главного пахана или как там называется цыганский предводитель. Полицейские вышли из «Лады»: ппэсники просунули автоматы сквозь решетки кованых ворот, Колесников крикнул во двор:
- Эй! Открывай, а то стрелять начнем!
Из будки сторожа выбежал шустрый, смуглый мужичок в пестрой рубашке-гавайке – точности такой, как у Коли, когда он в гражданке ходит. Из коротких рукавов высовывались длинные, костлявые руки, вокруг ног болтались спортивные штаны фирмы «адидас», на босых ногах висели пляжные тапки. Не спуская глаз с наставленного на него оружия, мужчина затараторил с нерусским акцентом:
- Вы кто? Вы что? От кого? 
- Мы от полиции. Открывай и вызывай главного, - строго приказал Коля. – Кто тут за хозяина?
- Да… этот… как его… кто же еще… - бормотал мужчина, открывая ворота.
Кортеж подъехал к парадной лестнице из пяти ступеней. Сверху уже спускался упитанный, красиво постаревший, жгуче брюнетистый цыган в красной атласной рубашке, широких шароварах, заправленных в новые кожаные сапоги. Черные глаза его жирно блестели, на губах играла подобострастная улыбка – такая же фальшивая, как весь этот цыганский Капитолий и деньги, на которые он построен. Он так гостеприимно глядел и так широко раскрывал руки, что не оставалось сомнений – рад-радешенек прибывшим, только их и ждал, сейчас обнимет-расцелует, напоит-накормит и спать уложит…
На подходе слегка замешкался – с кого начинать обнимашки: с тех, кто с автоматами, с того, у кого кобура на ремне, с капитана или девушки? Пока он сомневался, Коля сунул ему под нос удостоверение и начальственно спросил:
- Ты – президент? 
- Я… То есть, я барон… То есть хозяин здесь. – Мужчина отвечал на чистом русском, слегка испуганно, но с достоинством человека, который больших грехов за собой не числит, а по мелочи не считается. Рядом встала вышедшая из дома черноволосая женщина с золотыми серьгами до плеч – красивая, как артистка театра «Ромэн».
Коля слегка отвлекся на нее, но быстро пришел в себя и продолжил допрос:
- Как зовут? 
- Михай. Михай Чубару.
- Ребенок где?
- Что?.. Какой ребенок? Да вы что?! – фальшивое подобострастие на лице сменилось осторожным возмущением.
- Сам знаешь – какой! – Григорий выступил вперед и положил руку на кобуру – пустую, но цыгану же это не ведомо. – Которого своровали и силой удерживаете как заложника. А это чистый терроризм, чтоб ты знал!
Услышав про «терроризм», Михай струхнул, но виду не подал. Еще хорохорился, не желая выглядеть слабаком перед родственниками, которых набежала пестрая толпа и встала полукругом за «газелью»: впереди «ударный отряд» - женщины с детьми, в «тылах» оставались мужчины.
- Ничего не знаю, никого не воровал, - попробовал отбрехаться Михай, но дрожь в его голосе выдавала неуверенность в своих силах.
У этого, с кобурой глаза дикие, к тому же черная «газель» внушает подозрение. Вдруг там спецназ или что похуже... Разбомбят его дворец, скопированный с долларовой купюры, разграбят добро, нажитое непосильным незаконным трудом, жену по очереди изнасилуют, детей по миру пустят… От страха заклинило в мозгу барона, замер, не зная – что делать и кому звонить.
Тут вышла вперед Люся – с ручкой и папкой в твердой обложке.   
- Здравствуйте, я Людмила Петровна, уполномоченный по правам ребенка при Президенте России по Тульской области, – проговорила официальным голосом. Правдоподобно врать у нее получалось не хуже, чем варить борщ, и сейчас пригодилось как никогда. – Поступил сигнал, что у вас не все в порядке с детским питанием, а также оформлением документов на материнский капитал, - сказала спокойно и вдруг рявкнула: - Сколько детей в доме?
- Пять… то есть шесть… - пролепетал барон.
- Сейчас проверим, есть ли у каждого ребенка чистый подгузник, отдельный горшок, а также свежий сок в холодильнике и стол для занятий. И если хоть одну гниду в волосах найду… - Люся пригрозила ручкой.
- Да я… да что вы, как можно… да мы ничего такого… - бормотал барон, но не сдавался. Решил прибегнуть к последнему средству – использовать толпу. - Ромалы, - и сказал что-то на своем, непонятном - видимо, призывал к бунту.
Призывать долго не пришлось. Толпа, состоявшая из воинственно настроенных женщин с детьми, сидящими на руках или держащимися за юбку, с воем и угрожающим плачем двинулась на приезжих.
- Так, значит, сотрудничать со следствием не собираешься, - констатировал Коля и махнул рукой в сторону «газели».
Дверь с грохотом отъехала в сторону, и вышли один за одним шестеро «спецназовцев». В камуфляжных брюках, а выше пояса одетые вразнобой: кто-то был в тельняшке, кто в рыбацкой куртке, кто в милицейской или военной рубашке. На головах – банданы, кепки, бейсболки козырьком назад, у одного каска советского образца, продуваемая всеми ветрами и простреливаемая всеми пулями. На глазах черные очки, в руках оружие – от обреза до винтовки.
Цыганская толпа отхлынула назад. Барон онемел. Испугался, но не до конца, какое-то несоответствие его насторожило. Язык не поворачивался, стал жестами показывать – покрутил руками вокруг головы, потом провел пару раз вдоль тела и вопросительно развел.
- Это летняя форма одежды, свободная, - пояснил Коля и опять махнул рукой.
Один из «спецназовцев» направил винтовку сначала на барона, потом на его жену, потом на верхнее окно Капитолия и выстрелил. С жалобным звоном посыпалось стекло. Цыганская толпа отхлынула к воротам и завыла.
- Владимирский конвой шутить не любит, - сказал стрелявший басом, от которого содрогнулся бы сам Шварценеггер. 
Не говоря уже про барона Михая.
- Мирела, - сказал он жене. – Принеси.
***

Утром следующего дня в кабинете Владимира Вениаминовича Пушкова проходило заседание по итогам операции в поселке Октябрьский. На заседании присутствовало три человека: хозяин кабинета, Коля и Григорий. Пока Пушков неторопливо ходил туда-суда, снимал китель, вешал на плечики, доставал из холодильника воду, Коля следил за ним с тоскующим видом. Потом, не умея долго сидеть и молчать, двинул Григория локтем, хохотнул и начал байки травить:
- Слышь, Гринь, мой зять Славка, рассказал. Как-то ехал в автобусе, уступил место бабке, она вместо «спасибо» говорит на весь автобус «Хоть одно чмо поднялось». Ха-ха-ха!
- Коля, не шурши, - призвал его к порядку Пушков и, наконец, устроился в кресле. - Итак, что мы имеем. Ребенок освобожден и сейчас находится на медицинском освидетельствовании, потом будет проведена генетическая экспертиза.
- Без экспертизы знаю – это сын сестры, - сказал Григорий.
Продолжать не стал. Слишком глубоко и больно. Когда вчера взглянул на малыша, аж коленки затряслись, и слезы чуть не брызнули. Сердце сказало – он. Твоя кровь, твоя единственная родная душа. Такой маленький, хрупкий… Боялся прикоснуться, чтобы не сломать по неловкости. Только в лоб поцеловал и отдал Люсе – она взяла Мишаню на руки, посмотрела материнским взглядом, он тут же и заснул, положив головку ей на грудь, как на подушку.
Люся, добрая душа – всю дорогу его на руках держала и осталась вместе в больнице. Григорий тоже там ночевал, в качестве охраны: от цыган все что угодно можно ожидать. В кражах они профессионалы непревзойденные, веками мастерство оттачивали – чтобы мальчика вернуть или подлянку подложат, или штурм устроят. В эту ночь обошлось, на следующую Мишаня домой вернется…
- Кстати, где ты свой «спецназ»-то отыскал? – вывел Григория из воспоминаний Пушков.
- Дядя Семен помог, сослуживец отца. Собрал друзей - полицейских и военных пенсионеров, которые еще полны сил и не хотят сидеть без дела. Вот пригодились.
- Дело против цыган заводить будем?
- Не будем, - ответил Коля. – С ними связываться – себе дороже. Ребенка удалось отбить, и на том спасибо.
- Так. Подведем итоги. Ребенка нашли, а убийцу нет. Но есть информация. – Пушков раскрыл папку, на обложке которой стояло «Дело номер 36», ниже - имена жертв, статья УК, фамилия следователя…
Дальше номера дела Григорий читать не стал. Защитная реакция: лишнее напоминание об убитых – удар по психике, а ему сейчас как никогда надо быть сильным и психически здоровым.
- Получен ответ из колонии, где отбывает наказание Иван Решетников, осужденный за убийства именно таким способом, как у нас. Он по-прежнему сидит, вернее – лежит. В больничке. С открытой формой туберкулеза. Письма давно не пишет, вернее, никогда и не писал – у него врожденный тремор обеих рук. Что наводит нас на сомнения в причастности Решетникова к убийствам с ювелирной точностью.
- Вот те раз… - пробормотал Коля.
- А вот те два, - сказал Пушков и подбросил ему фото из папки. – К нему регулярно приходит на свиданки некая Корнеева Анна Николаевна. Тридцать три года, уроженка Владимира, там же проживает по адресу: ул. Лесная, дом два, квартира тридцать восемь. Работает уборщицей в торговом центре «Эллипс», приводов в полицию не имеет, пальчиков ее в базе нет. Так как они с Решетниковым официально не зарегистрированы, отдельной комнаты им не дают. Но разрешают разговаривать в присутствии конвойных…
- Все же я не понимаю – как человека с тремором осудили за киллерство? – спросил как бы про себя Григорий.
- Все просто, - ответил Пушков. – Думаю, было так. В пылу эйфории от раскрытия тяжких убийств следователи не стали копать слишком глубоко. Есть преступник, есть его признание, есть успешный следственный эксперимент. Единственное, чего нет – оружия, но его и в других случаях не всегда находят.
- Логично, - согласился Григорий.
- Могу продолжать? – спросил с долей недовольства Пушков - не любил, когда прерывали цепочку его рассуждений.
- Можешь.
- Спасибо. Так вот эта Корнеева, по утверждению конвойных, каждый раз ему повторяет «я тебя вытащу… я тебя вылечу…». Решетникову сидеть   еще восемь лет, но ввиду тяжелой болезни, он может оказаться на свободе раньше. Чтобы умереть в супружеской кровати. Они подали заявление на заключение брака в Ленинский районный ЗАГС города Владимира – по месту прописки Корнеевой.
- Что ж, любовь до гроба, как говорится, - сказал Коля, все еще глядя на фото. – Невеста красивая… 
- Как кобыла сивая, - высказался Григорий, мельком глянув на фото. Отвернулся. Посидел, подумал, взял у Коли карточку и стал разглядывать пристальнее, даже зачем-то на обратную сторону заглянул. - И на кой нам знать их интимные подробности? -
- А вот тебе и «три»! – победно провозгласил Пушков. – Покопался я в ее соцсетях - это сейчас база информации получше нашей. И нашел одну любопытную картинку – стоит Корнеева с винтовкой. Еще глубже покопался и выяснил. Данная дама – кандидат в мастера спорта по стрельбе. Могла бы стать и мастером, однако, ей тупо не повезло. Однажды на зачетных соревнованиях то ли в спешке, то ли из-за стресса сделала пять точных выстрелов, но по соседней мишени. Была дисквалифицирована и больше в соревнованиях не участвовала.
- Надо устанавливать ее алиби, - сказал Коля, взял ручку, бумажку и приготовился записывать. – Еще раз – где она проживает во Владимире?
- Она не во Владимире, - вдруг сказал Григорий. – Она здесь. Я ее недавно в «Кукушке» видел. Сидела с подружкой, болтала, песню заказывала. Черт, если бы я тогда знал, скрутил бы ее и к тебе доставил.
Пушков покачал головой.
- Тогда у нас на нее ничего не было. Впрочем, как и сейчас. Но кое-что все-таки есть. Помните браслетик, найденный на месте убийства? Эбонитовый, в виде четок? Такие в тюрьмах делают. На нем нашли, кроме следов Головина и его девушки, днк Решетникова и неизвестной женщины. На детской переноске – она хоть и залапанная, но один отпечаток удалось выделить. Проблема в том, что сравнить их не с чем – образцов Корнеевой у нас нет. Где ее искать тоже не знаем.
- Я знаю, - сказал Григорий и поднялся. – Пиши запрос на спецназ.
***

- Дядь Гриш, смотри как я умею! – крикнула Лерка, включила музыку и стала пританцовывать, ловко показывая жестами по тексту.
Таня Буланова пела «ясный мой свет», Лерка показывала на лицо и на небо. Таня пела «напиши мне», Лерка писала воображаемой ручкой на левой ладони. «Слезами дождя» - Лерка показала две слезные дорожки по щекам. «На мокром окне» - Лерка воздела руки к окну дома. 
- ЗдОрово, Лер! – похвалил Григорий.
- Лера, сделай потише, мальчик испугается, - проговорила строгим голосом Елена Евгеньевна и погладила сидевшего у нее на руках Мишу по спинке.
Миша не только не собирался плакать, он во все свои голубые глаза-озера глядел на мельтешившую во дворе Лерку.
- Ой, он мне улыбнулся! – опять крикнула Лерка и подскочила к бабушке. – Баба, дай подержать… ну дай…
- Ну на. Только не урони.
Обычно дерганая Лерка вдруг превратилась в образцовую няню – осторожно взяла Мишу подмышки, расцеловала в щечки и слегка прижала к своей еще не сформировавшейся, но уже полной материнского инстинкта, груди.
- Ой, я так мечтаю о братике или сестричке, а родителям все некогда – то дом строили, то обставляли, то в Петербург ездили, а меня, кстати, не взяли. Я говорю – купите хоть собачку. Обещали. Но не знаю можно ли им верить… Кстати, дядь Гриш, чем закончилось наше расследование?
Григорий улыбнулся на слово «наше» и взглянул на Люсю, которая готовила смесь для малыша.
- Расследование закончилось тем, чем и должно было – поимкой преступника. Вернее, преступницы. Зацепок было мало, фактически одни только подозрения. Но мы справились. С Люсиной помощью и, конечно, с твоей, Лера.
- Детективное агентство «Гриль» в действии! – слишком громко проговорила Лерка, забыв о предупреждении бабушки.
Миша вздрогнул и часто задышал, собираясь заплакать. Тут подоспела Люся с бутылочкой, взяла Мишу, положила на левую руку и предложила покушать. Кашка была вкусной, рука мягкой, испуг быстро забылся. Любовь лилась из ее глаз, Григорий опять подумал – мадонна. Лучшей матери для Миши пожелать невозможно…
- Гриш, можно я его крестной матерью буду?
- А я крестной сестрой? – тут же встряла Лерка.
- Конечно, можно, буду рад видеть вас в родственниках. Других-то не имею.
- Ура!! – крикнула Лерка. Хотела еще что-то радостное выкрикнуть, но замолкла под взглядом бабушки.
- Лера, ты то поёшь, то орёшь, хоть в присутствии ребенка потише себя веди, - попеняла внучке Елена Евгеньевна и нарочито недовольно покачала головой. 
- Ну это же моя любимая песня! – Лерка с видимой неохотой приглушила музыку и снова начала дрыгать руками-ногами, выплескивая избыточную энергию.
- Кстати, именно на любимой песне сошлись заказчик убийства и его исполнитель, - сказал Григорий и погладил головку Миши с нежным, белобрысым пушком.
Никогда не думал, что младенцы такие маленькие, просто кукольного размера, пальчики как спички... Придется привыкать -   с ребенком обращаться следует нежнее, чем с оружием. Спасибо, Люся рядом, у нее можно поучиться, на нее можно положиться. Да и на Елену Евгеньевну с Лерой тоже – если Григорию потребуется на какое-то время отлучиться, чтобы уладить дела.
- Какие маленькие все – миленькие, головка с кулачок, ротик розовенький… - сказала нежным голосом Елена Евгеньевна. – У нас был случай, когда я Ромку рожала. В те времена дети лежали в отдельной палате. Однажды утром зашла туда главврач, глянула и чуть инфаркт не получила – у всех детей рты зеленые. Прям ужас в родильном отделении. Оказалось, медсестра им губы зеленкой намазала – для гигиены. Сейчас такой дурью не занимаются, к счастью. Ну ладно, дела давно минувших дней. Вернемся к нашим. Гриш, как же вы всё раскрыли-то? 
- Да, Гриш, расскажи в подробностях, - сказала Люся. – Я ведь тоже не все знаю.
- И я не все! - Лерка почуяла: у взрослых что-то происходит, а она не в курсе. Непорядок - подскочила, уселась на диван-качели рядом с бабушкой, кивнула головой как дирижер – оркестру «начинайте». - Да, Гриш… то есть дядь Гриш, расскажи.
- Тут любовная подоплека, не знаю… при ребенке, вроде, неудобно.
- Я не ребенок, мне через две недели двенадцать исполняется! – заявила Лерка.
- Ага, взрослая, прям замуж пора выходить, - без всякой критики в тоне сказала Елена Евгеньевна. – Гриш, не стесняйся, рассказывай. Лера уже все слыхала что надо и не надо – от мужиков… да и от меня… что греха таить… 
- Хорошо. Начну издалека. Жила во Владимирской области некая Корнеева Анна – боевая, авантюрная, ну и красивая тоже. Встретила некоего Ивана Решетникова, он тоже оказался боевой и авантюрный, но бандит. Под руководством его приемного отца по кличке Артист совершали они преступления, в том числе убийства с применением огнестрельного оружия. Куролесили по соседним областям, поймали его в Тульской. Убийства с огнестрелом Решетников взял на себя, оружие сказал «выбросил», был осужден и отъехал на зону.
Анна его навещала, обещала ждать. А когда он заболел, обещала вытащить и вывезти на лечение за границу. На лечение нужны бешеные деньги. Анна попробовала запросить из общака, который держит смотритель по Туле, ей  сказали «оплатим адвоката, чтобы подал на условно-досрочное, на большее не рассчитывай». Пришлось выкручиваться самой. Попробовала заняться элитной проституцией, да там такая конкуренция… к тому же долго собирать. Нужно много и быстро.
Придумала другой план. Стала ходить в места, где тусуются богатые – не мужики, но дамы. Надеялась влезть в доверие, нажать на жалость, выманить бабло. В одной люксовой парикмахерской услышала про богачку из Богородицка – Марианну, дочь бизнесмена Воскобойникова. Стареющая жена молодого мужа. Избалованная до невозможности, ревнивая  эгоистка-самодурка. Только завидит, как муж с какой-то молодой женщиной поговорит, или рядом постоит или только поздоровается – начинает слежку. Потом подсылает кого-нибудь из бодигардов с угрозами вплоть до физического устранения.
Чисто на разведку, Корнеева приезжает в Богородицк, снимает квартиру и записывается в тот же фитнес-клуб, что Воскобойникова. Когда та занималась на беговой дорожке и слушала на экране песню «Долетай»…
- Я тоже ее люблю, - встряла Лерка.
- То же самое сказала Корнеева. Так и познакомились. Стали прям неразлучными подругами. Тут Воскобойникова пронюхала про Ларису и ее сына от Листьева. Взбесилась. У нее детей нет - если умрет, все богатство отца достанется чужим людям. Они должны исчезнуть. Не раскрывая деталей, попросила Корнееву помочь, за хорошую сумму в международной валюте. Та подписалась на убийство.
Но, как оказалось, заказ был сформулирован слишком расплывчато – ликвидировать всех, кто в доме лесника. Корнеева взрослых застрелила, а ребенка не ожидала там увидеть. К детям у нее особенная слабость. Когда-то давно, когда только познакомилась с Решетниковым, забеременела, но родить не смогла. Выкидыш. Еще один и еще. Ребенок стал ее мечтой, идеей-фикс. Когда увидела Мишу, что-то переклинило в ее киллерской душе, убить его не смогла. Взяла с собой. Когда возилась с ним, обронила браслет, сделанный в тюрьме и подаренный Решетниковым.
Переноску с ребенком отвезла в поселок Октябрьский и оставила у первого же дома – на решение судьбы, а Воскобойниковой сказала, что заказ выполнила полностью. Получила деньги, подала заявление на заключение брака с Решетниковым – чтобы когда он выйдет по условно-досрочному, сразу сделать паспорта и уехать за границу.
- А почему раньше не заключали? – спросила любопытная Лерка.
- Скорее всего потому, что не хотели засвечивать Корнееву, как члена семьи бандита. Как оказалось, пистолет все это время хранился у нее. Подозреваю, именно она совершала убийства, в которых признался Решетников. Но Пушков сказал – старое дело по новой никто открывать и расследовать не будет, с другими возни выше крыши.
Корнеева настолько поверила в свою удачливость, что даже после убийства… моих… не выбросила пистолет, замешанный в нескольких предыдущих делах. Не ожидала, что следствие на нее выйдет.
- Как же вы на нее вышли? – опять вопросила Лерка и нетерпеливо заерзала на качелях.
- Через мужа заказчицы и биологического отца Миши – Эдуарда Листьева. Я ему позвонил, попросил помочь. Он покопался в телефоне жены и нашел номер Корнеевой, она была записана как «Анька Корешок». По телефону вычислили ее местонахождение. Она и не думала его менять: заказчица  заверила – местные опера глубоко копать не будут, а если и попробуют, папа их на полпути остановит.
В принципе, так и должно было получиться, пока не приехал я. Расследование продвинулось. Корнеева занервничала и подговорила местных байкеров-шалопаев на меня напасть с пистолетом, который она прихватила из дома лесника. Зачем? Чтобы меня напугать, запутать следствие, направить по ложному пути.
- Это она сама все рассказала? – Лерка продолжила – не допрос, но опрос.
- Не сразу. Поначалу все отрицала, надеялась на высокую покровительницу. Но, как часто бывает – когда запахнет жареным, каждый старается спасти в первую очередь собственную задницу. Заказчиков всегда трудно привлечь. Обычно отдуваются исполнители. Корнеева была в полнейшей уверенности, что ее не найдут. Улики и не подумала уничтожить. В частности, красную коробочку от пистолета моего отца не выбросила – она ей понравилась, видите ли.
Коробочка стала одним из доказательств. Так же ее отпечаток на детской переноске, днк на браслете и перчатках, в которых она была в день убийства, а главное – пистолет с глушителем, из которого стреляла. Деньги тоже нашли с ее пальчиками. Но Корнеева тупо продолжала упорствовать. Тогда Пушков надавил на нее – морально. «Не признаешься – не видать твоему жениху условно-досрочного, признаешься – посодействуем. За границу он, конечно, не уедет, но хоть проведет остаток жизни на свободе». Тут она «поплыла».
- Ой, я тоже, наверное, поплыву, - сказала Лерка со вздохом облегчения и усталости. И как не устать – столько дел за день переделала: напелась, напрыгалась, преступление раскрыла, малыша на руках подержала. Пора и на покой. – Пойду посплю. А то дед раньше меня ляжет, я его разбужу. Всем – пока!
- Лерка на одной кровати с дедом спит, под разными одеялами, - объяснила Елена Евгеньевна. - Сейчас Ромик у нас ночует – ремонт у себя в квартире затеял. Когда он съедет, она на его диване будет спать.
- Пойду и я, - сказала Люся, поднимаясь.
- Посидела бы еще, я все равно так рано не ложусь, иногда до двух, а то и до четырех утра брожу по дому, телевизор слушаю.
- Нет, нет, мне еще кур надо загнать. Спокойной ночи, теть Лен.
- Спокойной ночи, дорогая.
Люся передала спящего Мишу на руки Григорию и направилась к калитке.
- Мы тебя проводим, - сказал Григорий и направился следом.
- Да не надо, тут два шага. Отдыхай, ты вон какое дело раскрыл…
- С твоей помощью. Не знаю, как и благодарить.
- Я благодарности не жду. Помогаю от души. Как моя мамочка. Она у тетки в Карелии воспитывалась, сирота была, потому к чужой беде отзывчивая. Однажды, давно, я еще в школе училась, жили мы в пятиэтажке. Видим – сидит во дворе Галька Нефедова из первого подъезда и плачет. Мамочка ее домой позвала, расспросила. Та говорит: муж загулял, бабу домой привел, а Гальку с дочкой в кладовку отселил.
Мамочка их приютила. Целый год у нас жили, ни за квартиру не платили, ни за еду. Потом Гальке комнату в коммуналке дали, мы ездили ей помогать, ремонт делали – красили, обои клеили. А она нас даже на новоселье не пригласила. Мамочка тогда мне и сказала: сделал добро – забудь.
- Добро – исчезающее животное из Красной книги бытия, - проговорил Григорий философским тоном и неожиданно для  себя предложил: - Люсь, давай прогуляемся вдоль деревни? Ночь-то какая… майская…
- Да… май – лучшее время жизни. Давно я по вечерам не гуляла, а с двумя мужчинами вообще никогда. – Люся провела пальцем по нежной щечке малыша. Рука сама собой потянулась сделать то же самое со щекой взрослого, но Люся волевым движением ее остановила. Спросила: - Гриш, дальше-то что будешь делать? Что с Мишей будет?
- На Мишу буду оформлять свидетельство о рождении, потом опекунство. Нет, скорее всего как сына запишу. Приемного. Подам рапорт на расторжение контракта по семейным обстоятельствам. Пока денег хватит, буду дома сидеть, Мишу воспитывать.
- Можно, я его буду навещать?
- Не можно, а нужно! Ты будешь крестная мать, значит до совершеннолетия несешь полную ответственность за крестника, наравне со мной. Я, кстати, не очень тебя напрягаю? Не задерживаю?
- Нет-нет. Ночь волшебная. Меня дома все равно никто не ждет.
- Как не ждет – а муж? Племянник?
- Сережа сказал, в городе у приятеля переночует. Я ему уже позвонила, проверила – сидят вместе за компом, в стрелялки режутся. Муж в отъезде.
- По работе?
- Ну-у-у… вроде.
- Расскажи поподробнее про мужа. Если можно, конечно. Если я не слишком далеко на твою личную территорию захожу.
- Да ничего, у меня секретов нет. – Люся сорвала придорожную ромашку и стала на автомате обрывать лепестки. - Петя регулярно уезжает. Раз в месяц, на две-три недели. Халтурит где-то. Денег не привозит. Говорит: работают по-черному, оплату натурой получают. Привозит овощи-фрукты мешками прям, сахар-крупы в упаковках. Нам много, я что-то Погосянам отдаю, что-то в столовую отношу. Так и живем. Хорошо живем.
«Сомнительно, что хорошо». Григорий незаметно покачал головой.  Не нравился ему этот Петя. Неспроста не нравился. Научился разбираться в людях: на войне каждый человек как жук на ладони. Этот жук непростой. Злой. В каждый момент укусить может. Люся слишком добрая, не понимает. Надо за ней присмотреть. Предупредить.
А может не надо? Не надо лезть куда не просят? Не надо других учить – как жить?
Чужих – не надо. А Люся уже своя.
- Люсь, - как можно более субтильным голосом сказал Григорий. – Зачем он тебе? Я ведь особой любви между вами не увидел.
Люся еле заметно вздохнула и выбросила голую ромашку.
- А много ты видел любви между супругами? У Погосянов вообще постоянная война с временными перемириями. Они на национальной почве не сошлись характерами. А мы с Петей… Как сказать… Вот ты знаешь – что такое женское одиночество?
- Женское – не знаю, а вообще – знакомо.
- Женское – самое жестокое. Ты молода, здорова, романтична, сердце полно любви, а на кого ее излить – нет. Сначала ищешь идеал, потом планку снижаешь до «просто порядочного», потом до «хоть кого». Потому что сердце без любви – ненужный орган, как аппендикс. Мое сердце любовью живет. Я ко всем с добром, даже к самому малому и ничтожному. С козой разговариваю, с цветком в саду, с котенком. Никого не обижаю, муравья напрасно не убью. Когда увидела Мишу, сразу полюбила. Как родного.
- И Петю своего любишь?
- Ну-у-у… У нас любви, конечно, особой нет. «Просто встретились два одиночества». Живем как брат и сестра, спим в разных комнатах. Секса никогда не было. Петя говорил – у него в тюрьме все отбили. Мне его жалко. А ему, наверное, меня. Заботимся друг о друге и хорошо. Когда Петя уезжает, меня от одиночества Сережа спасает. Вот так как-то.
- Петя пьет?
- При мне нет. С друзьями, наверное, да. Но я сразу предупредила – пьяницу в доме не потерплю. Мне отчима было достаточно. Он коротко в нашей жизни побывал. Однажды напился так, что мозги потерял – ко мне стал приставать. Мамочка его сковородой до калитки гнала. Ушел и больше не появлялся.
«Не нравится мне твой Петя, - повторил про себя Григорий, - но встревать не имею права, пока что-нибудь не случится. Пока он где-нибудь не проколется. А он проколется, тут к экстрасенсу не ходи. Закончу дела с Мишей, пробью этого Петю по базам. Уверен, много интересного узнаю. Буду настороже. Буду рядом с Люсей. Она меня в беде не бросила. И я ее не брошу».