Судьба художника

Судьба художника

С л у ч а й н а я    н а х о д к а

          В начале 70-х годов дождливым львовским вечером я со своим тестем разбирал его семейный фотоархив. Кроме двух старых альбомов образца 50-х годов, основная часть снимков хранилась в обычной картонной коробке из-под обуви. Просмотрев с интересом детские фотографии своей молодой жены, фронтовые снимки её родителей и многочисленные семейные портреты, я обратил внимание на карандашный рисунок, выполненный на куске плотной бумаги. На нём был изображён мой тесть в молодые годы. Даже обычный человек сразу же определил бы, что это работа профессионального художника. Удивительное сходство, с сидящим рядом со мной, человеком сочеталось с техникой рисунка, которую мы привыкли видеть на книжных иллюстрациях или на галерейных экспонатах. На обратной стороне листа сохранилась чёткая надпись "Моему другу Науму от Семёна Грузберга" и чуть пониже – дата: июль 1946 г. Львов.
         - Кто этот человек, что так здорово Вас нарисовал? – спросил я.
          - Это Сёма Грузберг – мой земляк и одноклассник. Он сейчас известный художник во Львове, – ответил тесть.
          – Правда, видимся мы с ним очень редко. Я на своём заводе устаю и дома с семьёй занят, а он пропадает в мастерской, на выставках, в поездках. Словом, мы с ним живём в разных измерениях.

           Знакомая фамилия всплыла в памяти, когда через несколько лет я посетил большую художественную выставку во Львовской картиной галерее, посвящённую 60-летию Великого Октября. В одном из залов почти всю стену занимала серия карандашных портретов, выполненных в той же технике, что и изображение моего тестя. Это были лица простых сельских тружеников: доярок, трактористов, агрономов. Вверху, под самым потолком, размещался плакат, объединяющий все эти изображения, с надписью "Хвала рукам, что пахнут хлебом". Небольшая табличка внизу сообщала, что портреты созданы членом Союза художников Украины Семёном Грузбергом.

О п а с н а я    в с т р е ч а

         В конце мая 1942 года во Львове стояла уже достаточно тёплая, но временами ещё прохладная погода. Солнце время от времени пробивалось сквозь тучи, освещая булыжники мостовых и уже зеленеющие деревья старинного Стрыйского парка. Слабый аромат свежей листвы заполнял прилегающие улицы, просачиваясь в приоткрытые окна домов. Двое молодых мужчин не спеша шли по тротуару, о чём-то степенно беседуя. Они были примерно одного возраста, лет около тридцати и почти одного роста. Оба чисто выбриты и аккуратно одеты. Только вот одежды их несколько разнились. Один был в стандартном европейском костюме с галстуком, другой – в обычных тёмных брюках и украинской сорочке-вышиванке со стоячим воротником. Поскольку весенняя прохлада ещё не полностью уступила место летней жаре, то поверх вышиванки была надета тёплая гуцульская безрукавка-кептар. Этот удобный элемент сельской одежды нередко использовали горожане именно весной и осенью, когда погода изменчива.

        Однако, несмотря на внешнюю идиллию, уже почти год как улицы древнего города, оккупированного фашистами, стали ареной страха. Казалось, единственное, что осталось от мирного времени – это листва деревьев. Вот и на этот раз резкий окрик немецкого патруля: "Хальт", неожиданно раздавшийся сзади, заставил мужчин остановиться. Трое солдат в форме мышиного цвета, с автоматами наперевес, неторопливо приближались к ним.
     - Аусвайс! – отрывисто выкрикнул высокий немец, а другой, что пониже, спокойно добавил:
         - Шпрехен зи дойч?
         - Да, немного, - одинаково ответил по очереди каждый из мужчин.
         Оба они достали документы из внутренних карманов. Один из солдат глянул в предъявленную бумагу и прочитал:
       -Семён Грузбенко, украинец, художник.
      Затем перевёл взгляд на другое удостоверение и сказал, обращаясь к своим спутникам:
       А этот – Евген Дзиндра, украинец, декоратор.
     Высокий солдат удивлённо поднял брови, секунд десять не мигая смотрел на обладателя редкой профессии и, как бы нехотя, выдавил из себя:
       - Я думаю, что ты еврей.
       Евген действительно внешне походил больше на еврея, чем на украинца: высокий лоб, слегка наметившиеся залысины, большой, хотя и прямой, нос, зачёсанные назад курчавые волосы, глаза чуть навыкате.
      - Да нет, украинец я, - твёрдо возразил он. - Меня в городе многие знают.
      Тут вмешался Семён:
       - Герр солдат, это мой друг. Ещё в школе вместе учились. Сейчас работаем вместе в художественной мастерской.
        Но немец не унимался:
          -Ты молчи. По тебе видно, что украинец – так свиньёй и пахнет.
          - Да он тоже украинец, - не унимался Семён. - И отца, и мать его хорошо знаю.
      Солдаты о чём-то пошептались между собой и высокий махнул рукой:
            - Идите. Пока верю.
       Облегчённо вздохнув, друзья поспешили удалиться по узким тенистым аллеям Стрыйского парка.
           Это была обычная проверка среди сотен подобных, которые происходили на улицах оккупированного Львова. Только в данном случае немцы явно обознались: евреем был Семён Грузбенко, в действительности – Семён Грузберг, а Евген Дзиндра являлся чистокровным украинцем из села Демня, что недалеко от Львова*. Возможно, именно вышиванка, кептарик и простецкое выражение лица помогли еврейскому парню сойти за украинца. Его путь к такому одеянию и проживанию под властью фашистов был весьма драматичный.

И с т о к и

        Семён Грузберг родился в 1918 году в самом живописном районе равнинной Украины – Приднестровском Подолье. Там, где русло днестровского каньона, извиваясь, как тропическая анаконда, принимает в свои воды левые притоки, несущиеся к нему среди отвесных скалистых берегов. Недалеко от одной из таких рек, с ласковым названием Ушица, и раскинулось небольшое село Миньковцы. В селе уже много десятилетий проживало смешанное еврейско-украинское население.
         Евреи жили бедно. Среди них были труженики местного колхоза "Звезда", ремесленники, учителя. В 30-х годах, едва оправившись от Голодомора, местная молодёжь, окончив семь классов, стремилась уехать в города, чтобы получить там образование и хорошую специальность. Семье Семёна жилось особенно трудно. Его отец был очень набожным человеком, большую часть дня проводил в молитвах в синагоге и не очень заботился о семейном достатке. Всё держалось на молчаливой трудолюбивой матери, род занятий которой назывался на языке идиш "сарвари" – женщина, которая готовит еду для еврейских свадеб, бар-мицв и других семейных торжеств. Поэтому часто её подолгу не бывало дома, и дети были предоставлены сами себе. Нередко сердобольные соседи брали к себе на целый день кого-то из малышей этой семьи.  Вот и Семён проводил много времени в доме семьи Бекельман, где было своих шестеро мальчишек разных возрастов. Он делал уроки со своим сверстником Толиком, вместе лазил по чужим садам со старшими Яшей и Исааком, ходил на рыбалку с, уже почти взрослым, Менделем.

        В отличии от других детей, ещё в младших классах, бойкий Семён пристрастился к рисованию. Его школьные тетрадки были наполовину разрисованы карандашами. Он стремился изобразить на бумаге всё, что видел в своём небольшом окружающем мире: сельские домики, домашнего кота, деревья на обрывистых берегах реки и даже своих школьных друзей. Правда, портреты не всегда получались очень похожими, но мальчишкам нравились. Одна из школьных учительниц, увидев его "творения" серьёзно сказала:
        - Семён, рисование – это трудная специальность, одних способностей мало, ей надо учиться также, как и любой другой.
         Прислушиваясь к таким советам, он и его ближайший друг и одноклассник Наум, после окончания 7-го класса, начали выбирать места для дальнейшей учёбы. Семён однозначно искал место, где учат рисованию, а его друг – что-то связанное с металлом, ибо был сыном местного кузнеца и с детства помогал отцу. В результате таких поисков их юношеские пути разошлись: Семён уехал учиться в Киевский художественный техникум, а Наум – в Днепропетровский металлообрабатывающий.

             Так получилось, что после окончания учёбы в 1934 году Семёну, как способному студенту, предложили продолжить образование в художественном институте, который находился в Харькове. Там молодой парень попал в руки настоящих корифеев, мэтров живописи: академик Василий Касьян, профессора Виктор Савин, Михаил Козык, С. Беседин, Я. Голованов. В стенах института Семён начал пробовать свои силы не только в графике, но и работать в непривычной для себя технике - с акварельными и масляными красками.
              В 1940 году, вскоре после присоединения Галиции к Советской Украине, группа преподавателей была направлена на работу во Львовский художественный институт. Среди них были профессора Савин и Козык. Они и предложили своим любимым ученикам приехать в Прикарпатье на летний период для работы на новой для них натуре: городскими пейзажами с уникальными архитектурными памятниками Львова и изумительными видами Карпат. Это было большая удача для начинающего художника. К сожалению, такие чудесные дни творческого вдохновения вскоре прервались. Ранней весной 1940 года закончилась советско-финская война и перед СССР стояла задача укрепления новых участков государственной границы. Поэтому в конце лета Семён, которому предстояла учёба на последнем пятом курсе, был призван в армию.  Служба выпала ему достаточно далеко от украинских земель. Чистые мостовые Львова со звенящими трамваями и прозрачный воздух Карпат с парящими аистами сменились на тёмно-зелёные болота Карелии с тучами злющих комаров. Молодых солдат после месячного курса начальной военной подготовки направили на строительство приграничных оборонительных сооружений на новых рубежах страны. К осени основные работы были закончены, и пехотную воинскую часть, ещё до наступления суровых карельских морозов, перебросили в Прикарпатье на окраину города Дрогобыч.

В о й н а

          Предрассветная прохлада почти беззвучного утра 22 июня 1941 года вздрогнула от нарастающего воя пикирующих самолётов с крестами на крыльях и частыми разрывами бомб, слышимых в южном направлении. Именно там, возле посёлков Борислав и Сходница, линия горизонта была пронизана силуэтами нефтяных вышек. Полк, в котором служил Семён, пешими колоннами начал выдвигаться на северо-запад в направлении границы и уже через три дня завязал бои с наступающими немцами. Но на следующие сутки стало известно, что танки вермахта обошли их позиции с юга и захватили район нефтепромыслов. Для пехотинцев, почти не имеющих транспорта, возникла реальная опасность оказаться в окружении. Командование полка распорядилось начать отход на восток небольшими группами и проводить постоянную разведку во избежание встречи с крупными силами немцев, а также для поиска основных соединений Красной Армии. Двинулись в путь ротными колоннами, затем разбились на взводные. Шли почти неделю, стараясь обходить населённые пункты, поскольку во многих сёлах уже были немцы. Вскоре закончились все запасы солдатских пайков. На окраине городка Бережаны, расположенного на шоссе, ведущему в Тернополь, столкнулись с группой немецких мотоциклистов, завязался бой. Когда фашисты уже начали отходить, из-за домов появились два танка с чёрными крестами, которые дали несколько залпов по позициям взвода.

      Очнулся Семён от сильного удара в бок. Перед ним стоял немецкий солдат с автоматом, который прокричал:
     - Ком! Шнель!   
      Юноша увидел, что рядом проходит небольшая группа грязных, оборванных красноармейцев, конвоируемая несколькими фашистами. Солдат указал рукой на них, давая понять, что его пленник должен к ним присоединиться. Полдня их вели вдоль дороги на Тернополь, а затем в одном из сёл загнали в большой сарай, похожий на конюшню, раздали по куску хлеба и закрыли широкие входные двери. Красноармейцев было человек пятьдесят. Кто-то попал в плен в недавнем бою, а кто-то уже неделю выходил из окружения, израсходовав все патроны, доев остатки сухого пайка, и лишь сегодня наткнулся на немцев. Так пленников продержали два дня, видимо не зная ещё, что с ними делать. Утром и вечером давали по куску хлеба и ставили несколько вёдер воды.
         Нацисты искали среди военнопленных евреев и коммунистов, которые по приказу фюрера подлежали немедленному уничтожению. Уже на второй день фашисты, проходя вдоль рядов, остановились перед Грузбергом, спросив имя и фамилию. Семён мгновенно переделал свою фамилию на украинский лад и уверенно произнёс:
- Грузбенко Семён.         
       Немецкий офицер пристально посмотрел на него, затем на, стоящих рядом, красноармейцев. Ещё раз задержал взгляд на Семёне и недоверчиво покачал головой.
В этот момент другой пленный, украинец, стоявший рядом, уверенно изрёк:
       - Грузбенко он, мы с ним из одного села…. Офицер хмыкнул, но пошёл дальше.
       Семёну присвоили номер SU 24058, где буквы SU означали "Советский Союз" (Совьетюнион), а цифры – порядковый номер. На третий день один из пленных, пожилой мужик, подошёл к группе красноармейцев и сказал:
        - Там в углу лежат двое наших бойцов, они еле дошли и не встают, только воду пьют. У них тиф, я видел такое в Гражданскую. Надо сказать немцам, иначе все помрём за неделю.
           Семён, неплохо говоривший по-немецки, постучал кулаками в дверь. Заглянувшему часовому он объяснил, что в сарае больные и несколько раз громко повторил слово "тифус". Через час в сопровождении трёх автоматчиков пришёл офицер, видимо врач. Он осторожно осмотрел больных, закивал головой и быстро вышел. Вскоре подъехали несколько мотоциклов с колясками. Солдаты открыли двери сарая и выгнали всех наружу. Один из них, старший по званию, указал рукой на зеленеющий вдалеке лес и скомандовал:
       - Уходите, быстрее. – И дал длинную очередь из автомата в воздух.       
       Красноармейцы, не веря неожиданной развязке, поспешили к лесу. Отдышавшись в тени деревьев, они разбились на маленькие группы и стали решать, что делать дальше. Некоторые местные хлопцы сказали, что будут пробираться к своим сёлам. Русским однополчанам они не советовали идти с ними, поскольку там в любой момент могут появиться украинские националисты-бандеровцы.

        Опасность опять попасть к немцам была велика. Поэтому Семён с несколькими русскими ребятами решили пробираться на Буковину, за Днестр. Там, по слухам, стояли румынские войска и легче было перейти линию фронта. Шли только ночами, чтобы избежать опасных встреч с немецкими патрулями. Накануне вечером стучались в какую-либо хату на краю очередного села и просили еды. При этом рассказывали, что были мобилизованы немцами на рытьё окопов, но из-за вспышки тифа их отпустили. Селяне обычно давали буханку хлеба, десяток картофелин, а если везло, то и кусок сала. При этом они требовали от парней быстрее уйти, чтобы, не дай Бог, не подхватить от них заразу. Такие опасения были не напрасны. Уже вскоре Семён почувствовал себя плохо, его знобило, несмотря на летнюю жару, болела голова, на коже появилась сыпь. Это явно был тиф.

С п а с е н и е

        К счастью, на подходе к местечку Бучач парни наткнулись на одинокий домик, стоявший в лесу на полянке. Хозяин, мужик лет шестидесяти, сказал, что он бывший лесник и живёт с женой в этом строении уже тридцать лет, ещё с времён Австро-Венгрии. Дети выросли и разъехались. Он рад, оказаться сейчас вдали от всех, поскольку были слухи, что немцы часто предпочитают назначать лесников старостами в сёлах.  Они согласились оставить Семёна у себя, переодели в обычные штаны и рубаху, а его рваную красноармейскую форму тут же сожгли. Из разговора с лесником выяснилось, что в Бучаче стоит небольшой немецкий гарнизон, а румынские войска находятся далеко – за рекой Прут.

          Несколько недель Семён пролежал в маленьком сарайчике за домом. Время проходило, как череда коротких обрывков сна и бодрствования. Жена лесника, прикрывая рот и нос платком, два-три раза в день заходила, приносила еду и какие-то отвары. Больной тихо лежал, почти не поднимаясь. Когда стало видно, что болезнь отступает, зашёл сам лесник:
       - Ну, что хлопец делать будем? Как уберечь тебя?  - и после паузы добавил, - Ты лежи пока тихо, не высовывайся во двор. Я завтра в селе буду, поинтересуюсь, может кому работники нужны. Скажу, что ты беженец из Польши. Ты что делать умеешь?
       - Я художник, - ответил больной, - а так могу все крестьянские работы делать: косить, лошадей запрягать, столярничать немного. Я ведь в селе вырос.
      Ещё через день лесник рано утром опять зашёл в сарай:
        - В общем так, всё вроде складывается неплохо. Узнал случайно в селе, что священник, отец Сапрун, который служит в церкви Святого Николая, ищет художника. Там перед алтарём находится старый иконостас, в том числе и знаменитая икона "Богородица". Надо обновить все эти образы. – Медленно рассказывал он. И уверенно добавил, - Надёжней, чем этот храм, убежища не найти.
           Спустя три дня Семён перебрался в одну из маленьких каморок в здании церкви. Священник принял его приветливо. Отец Сапрун сразу догадался, что новый художник понятия не имеет о самых простых христианских обычаях, но вида не подал. Однако потребовал быть очень осторожным и без крайней нужды территорию церкви не покидать, особенно в дневное время. Работы оказалось так много, что у художника, не то, что в село, во двор не всегда было время выйти. Раз в неделю церковный служка (паламарь) ездил во Львов в хозяйственный отдел Епархиии и привозил, требуемые Семёном, краски и кисти. Их привычный запах был юноше сладок и приятен.

В   о к к у п и р о в а н н о м    Л ь в о в е

           Но село есть село. Все друг друга знают, и кто-нибудь из прихожан мог приметить чужака в любую минуту. Тем более, что работа подходила к концу, и священник всё чаще привлекал художника к другим церковным делам.
       - Надо пробираться в большой город, - рассуждал Семён, - но куда? До Харькова далеко. Значит во Львов. Это совсем рядом, немногим более сотни километров. Там меня помнят и, возможно, не выдадут. В таком большом городе с обилием подвалов и чердаков, при помощи знакомых легче укрыться, чем в селе.
         Так он и поступил. Пробираясь ночами по полям на запад, Семён в одно предрассветное утро вошёл на тихую окраину Львова. Город ещё не проснулся. Парень шёл по полутёмным улицам в мутном свете фонарей, скрываясь от случайных прохожих. После недолгого раздумья решил идти к профессору Михаилу Козыку**. Голодный и ободранный, он предстал перед своим учителем. Подгоняемый естественным желанием спастись, Семён даже не подумал какая трагическая участь может ожидать самого Козыка и всю семью, если в их доме немцы найдут еврея-беглеца. Однако и профессор это хорошо знал, но не колеблясь ни минуты, впустил Семёна в квартиру, заставил его хорошо помыться, переодеться в чистую одежду, накормил и поднялся вместе с ним на чердак.
       - Вот, тут пока будут твои хоромы, - с лёгкой усмешкой произнёс он. – Сиди и не высовывайся.
        Семён несколько дней провёл в тишине, совершенно не зная, что происходит в городе. Затем появился Козык и мрачно сообщил:
       - После страшного погрома, в начале июля, все евреи сейчас переселены в гетто за железнодорожным мостом, а среди холмов за Яновским кладбищем постоянно происходят расстрелы.

       В это время во Львове оставался ещё один художник, знакомый Семёну по харьковскому периоду довоенной жизни – Виктор Савин***. Он не имел постоянной работы, но нередко выполнял частные заказы немецких офицеров. Ему удалось с их помощью оформить Семёну какую-то справку, позволяющую свободно передвигаться по городу. Как и Козык, Савин рисковал своей жизнью, ибо, узнав о документе для еврея, любезные заказчики его бы не пощадили. С получением документа настроение Семёна улучшилось, но жить было негде – не мог он подвергать смертельному риску пожилых профессоров и их семьи.
          В один из дней Савин сообщил Семёну, что в городе находится его однокурсник по киевскому институту Вася Форостецкий****. Старые друзья встретились. Их судьбы оказались похожими – он также встретил войну в рядах Красной Армии, также отступал, попал в окружение под Бродами, но избежал плена, укрывшись, ещё с несколькими бойцами на заброшенном хуторе среди полесских болот. Также в его группе окруженцев были парни с Западной Украины, решившие пробираться к своим домам. Они и довели Василя до Львова, оставив его у своих дальних родственников, которые поселили Форостецкого в полуподвальной комнате с небольшим окном. Эти "хоромы" с постоянным запахом сырой извёстки он и предложил Семёну разделить с ним. Тот немедленно согласился.
        Через несколько дней Василь принёс гуцульскую безрукавку-кептарик, полотняные штаны и вышитую рубашку. При этом он ободряюще произнёс:
       - Вот бери и одевайся. Будешь выглядеть, как мужик, только что спустившийся с гор. Да и в свою речь вставляй побольше польских слов, которые знаешь. Набрался ведь за время жизни тут до войны. Завтра идём тебя на работу устраивать. Я кое-что узнал по нашей специальности.
 
         На следующее утро друзья отправились в … Оперный театр, переименованный в Большой городской театр. Немцы не закрыли его, но внимательно следили за репертуаром. С лета 1941 года этот очаг культуры функционировал для немецких военнослужащих и местного населения. Ставились преимущественно оперы итальянских и немецких композиторов.
        Труппу возглавлял украинский актёр и режиссёр Владимир Блавацкий, который сумел сохранить высокий уровень постановок (наряду с операми на сцене шли спектакли по произведениям Мольера, Шекспира, Гоголя, Леси Украинки). В приёмной директора театра Андрея Петренко сидели две секретарши: одна занималась делами, связанными со спектаклями на украинском языке, вторая – исключительно представлениями на немецком.
           Во время разговора Семён понял, что директор догадывается о его национальности и переживания закрались к нему в душу. Тем временем Петренко вызвал Владимира Блавацкого и поручил ему ознакомить посетителя с видом и объёмом предстоящей работы.
          Режиссёр рассказал Семёну, что театр проводит репетиции для постановки "Гамлета", в которой он сам играет главную роль. Уже на следующий день новый художник начал готовить эскизы костюмов для всех персонажей, затем нарисовал портреты каждого из них. Особенно понравилась худруку титульная страница программы спектакля. Семён изобразил Блавацкого в костюме Гамлета на фоне Оперного театра с подписью "Гамлет на украинской сцене".
      "Сегодняшнее представление о постановке "Гамлета" во Львове было бы далеко не полным без талантливой работы, проделанной в военное время художником Семёном Грузбергом," – писал в своей монографии доктор искусствоведения В.Гайдабура /1/.

         Театр стал убежищем для юноши, ведь в городе постоянно проходили облавы и поиск подозрительных лиц. В коллективе немало людей знали или догадывались, что Семён еврей. К счастью, никто не взял на душу грех доносительства. Вместе с ним за кулисами скрывались ещё несколько артистов-евреев. Театр, насколько мог, защищал обречённых людей от изуверской политики гитлеровцев. Закрепившись на работе в театре, Семён вернулся к своей любимой деятельности художника-портретиста. Он рисовал портреты артистов, как обычных людей, а также в их сценических образах.  Удалось ему даже создать портрет митрополита Андрея Шептицкого и ещё нескольких деятелей греко-католической церкви.
        В последствие, уже в советское время, Грузбергу намекнули, что в его воспоминаниях и рассказах о жизни в оккупированном Львове не надо акцентировать внимание на помощь украинских деятелей культуры. Это касалось скульптора Е. Дзиндра, художника В. Форостетского и руководства Оперного театра (А. Петренко, В. Блавацького, П. Сороки).***** Молчал Грузберг и о том, что рисовал портреты митрополита Шептицкого и других известных украинских деятелей.

          Очень жаль, что никто не оценил мужества и благородства А. А. Петренко, который смог спасти не только Семёна Грузберга, но и артистку Руфину Ланскую, певцов А. М. Рейхана и Льва Рейнтаровича (представив их поляками). Петренко был из когорты тех людей, к которым принадлежал и отец Сапрун, и артисты оперного оркестра, а также ‘’кровные братья", как называл их Семён, Василь Форостецький и Евген Дзиндра. Таких людей, как Андрей Авраамович Петренко и Михайло Козык, справедливо называют высоким словом ПРАВЕДНИКИ******.
          Данью благодарности своим спасителям могут служить и воспоминания украинского художника Семена Грузберга о том, как украинцы, художники, скульпторы, музыканты и артисты, помогли ему выжить во Львове /7/.

О с в о б о ж д е н и е

          В конце июля 1944 года Львов был полностью очищен от фашистов войсками Красной Армии, стремительно продвигавшейся на восток, и окончательно изгонявшей врагов с территории страны. Для восполнения больших потерь в жестоких боях был разрешён призыв в её ряды жителей западных областей СССР, находившихся под оккупацией. В первые же дни августа Семён добровольно явился в комендатуру и сообщил, что он бывший советский солдат, прошедший кратковременный плен и проживший более трёх лет под немецкой оккупацией. Отметил также, что хорошо знает немецкий язык и неплохо владеет польским. Такие люди были нужны. Поэтому, несмотря на подозрительные моменты в его биографии (плен и работа при немецкой власти), он был призван и после тщательной проверки направлен на должность переводчика в ряды службы СМЕРШ, занимавшейся контрразведкой в армейском тылу. На территориях, освобождённых от немецких оккупантов, оставались тысячи и тысячи скрытых агентов врага. Выявление и нейтрализация таких людей являлась основной задачей СМЕРША, и его фронтовые отделы испытывали нехватку сотрудников. Семён ценил оказанное доверие и добросовестно взялся за, порученное ему, дело. Основные служебные функции были несложными - присутствовать на допросах пленных, а также переводить захваченные немецкие документы.

        Так с 46-й армией 3-го Украинского фронта он прошёл дорогами южной Украины, Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии, завершив боевой путь в Праге. Был награждён медалью "За взятие Будапешта". На фронте он познакомился со своей будущей женой Лизой, бойкой еврейской девушкой, также служившей переводчицей в СМЕРШе.
          После окончания войны Семён попадал под указ о демобилизации из армии как бывший студент, но "уйти на гражданку" получилось только в 1946 году.  Вернулся он со службы во Львов, а не в Харьков. На такой выбор повлияло несколько причин.
         Во-первых, проведя в столице Галиции несколько лет, он как художник и человек, побывавший в Европе, смог оценить красоту и неповторимость архитектурных ансамблей и европейский вид города.
        Во-вторых, тут жили не просто друзья и коллеги, а люди, рискнувшие своей жизнью ради его спасения, а такое не забывается. Возможно, он надеялся, со временем, хоть как-то отблагодарить их за этот подвиг.
         В-третьих, в его родных Миньковцах все евреи, не успевшие эвакуироваться, были уничтожены фашистами. Эту горькую участь разделила и семья Семёна Грузберга. Вернувшиеся из эвакуации женщины, дети и старики, а также мужчины, прошедшие многие сотни километров военных дорог, не нашли в себе моральных сил поселиться на месте прежней жизни. Невозможно было осознавать, что тут, в домах и на улицах, уже никогда не зазвучат звонкие голоса их детей, вечно хлопочущие матери не будут созывать всю семью к субботнему застолью, и отцовское добродушное ворчание тоже никогда не будет слышно. Несколько семей из этого села выбрали Львов для будущей жизни. Скорее всего они рассчитывали, что в большом европейском городе будет легче найти работу и дать детям хорошее образование.
 
          Через короткое время туда потянулись их родственники и довоенные друзья. Приехали во Львов, кто с фронта, кто с эвакуации, и братья Бекельманы, с которыми Семён вырос.  Один из них, Мендель, потерял в пожаре войны жену и двух маленьких сыновей. Но надо было продолжать жить, и он связал свою дальнейшую судьбу с сестрой своего друга детства Наума Фельдмана. Её муж, также друживший с Менделем в юные годы, погиб в 43-м в кровопролитных боях подо Ржевом, и она осталась одна с малолетней дочкой. Новая семья, вместе с земляками, решила строить новую жизнь в столице Галиции. Вскоре к ним приехал и Наум - демобилизованный старший сержант-артиллерист.

Т в о р ч е с т в о,   к а к   о б р а з   ж и з н и

       Так с 1946 года и до конца жизни Семён Гузберг жил и работал во Львове, заняв достойное место в городском художественном сообществе.
        В первые годы мирной жизни военная тема стала доминирующей в его творчестве и реализовалась в знаменитой графической серии «По дорогам Великой Отечественной войны».
         Грузберг обладал редким даром передавать внутренний огонь и характер человека. Видимо поэтому, в 1949 году Семёну было поручено написать портрет известного украинского журналиста-публициста Ярослава Галана, резко выступавшего против движения ОУН и униатской церкви и убитого в том же году украинскими националистами. Этот портрет стал основным изображением писателя во всех печатных материалах.
             Не забывал художник и свой родной народ. Ещё с конца 1930-х годов он много лет сотрудничал с еврейскими театрами Киева и Харькова, оформлял спектакли («Колдунья», «Гершеле Острополер»), рисовал актёров. В разгар антисемитской кампании конца 1940-х годов Грузберг проявил смелость, создав портрет заслуженного деятеля культуры Моисея Гольдблата в роли борца гетто Гирша Глика из пьесы «Восстание в гетто».  Карандашной штриховкой, как мастер психологического портрета, он создал галерею образов актёров (например, исполнителей ролей в «Гамлете» Шекспира в оригинальных театральных костюмах) и деятелей еврейской культуры.
           Немалую часть его творчества занимает изображение "застывшей музыки" – архитектурных пейзажей Львова, Будапешта и, близкого ему, Каменец-Подольского.

           Семён Грузберг был активным участником художественной жизни страны, его работы демонстрировались, начиная с первого послевоенного года, на республиканских, всесоюзных и зарубежных выставках. Персональная выставка мастера прошла во Львове в 1970 году. Он создавал произведения в области станковой, книжной, газетно-журнальной графики, плаката, писал портреты и бытовые картины. Награждён Почётной грамотой Президиума Верховной Рады УССР.
          В 1959 году на одной из международных художественных выставок Грузберг познакомился с известным художником-карикатуристом датским коммунистом Херлуфом Бидструпом, когда тот очередной раз приехал в СССР. Тогда же Семён написал его портрет, и с этого момента между двумя творческими личностями установились дружеские связи. Они переписывались на немецком языке, который Семён хорошо знал, а датчанин был немцем по матери. В 1964 г. Бидструп получил Ленинскую премию мира "За укрепление дружбы между народами".
         Основные и наиболее известные произведения Семёна Грузберга: «Художник В. Форостецкий», «Девушка из Будапешта», «Разведчик Шевченко», «Вена. Красный флаг над Шенбрун» (1945), «Я. Галан» (1951), «А. Тарасова в роли Юлии Тугиной», «В. Яременко в роли Тараса Бульбы» (1954), «Герой Социалистического Труда, проходчик И. Чуркин» (1957), «Мария Пидгирянка», «Шолом-Алейхем» (1959), «Д. Козачковский», «Г. Тютюнник», «Каменец-Подольский. Старая крепость» (1962), «Гурзуф. Артек» (1963), «Ленин», «Т.Шевченко» (1964), «П. Козланюк» (1966), «М. Кропивницкий» (1967), «П. Маркиш» (1968), «Жена» (1969), «Автопортрет», «Колокольня Армянского Николаевского собора» (1991), «Гурзуф. Белый камень» (1992) и другие.
         Большой мастер и человек нелёгкой драматической судьбы ушёл из жизни 15 июля 2000 года. Его работы хранятся в Национальном музее во Львове, Севастопольском художественном музее, Каменец-Подольском историческом музее-заповеднике.

П о с л е с л о в и е

        К сожалению, мне не довелось лично встречаться с Семёном Грузбергом.
Данная публикация основана на доступных (в прессе и Интернете) материалах, а также на беседах с людьми, хорошо знавших его. В процессе работы неоднократно пришлось столкнуться с некоторыми противоречивыми фактами. Как мог, я старался привести их к общему знаменателю, без ущерба для основных достоверных данных в биографии художника.


Примечания:

*Евген Дзиндра (1913-1983) – известный украинский скульптор и общественный деятель. Автор целой галереи портретных бюстов известных деятелей культуры и ряда мемориальных комплексов. Он же изваял двух каменных львов, стоящих у входа во львовскую ратушу.

**Михаил Козык (1879-1947) – русский и украинский художник. Профессор Харьковского художественного института. Работал в жанре портрета, пейзажа, сцен народного быта. Картины находятся в нескольких музеях Украины.

*** Виктор Савин (1907-1971) – украинский советский художник, педагог. Основные направления творчества: портретная живопись, плакаты, книжная графика. Картины выставлены в музеях Харькова, Львова, Кропивницкого, Алупки.

  ****Василий Форостецкий (1913-1981) – украинский художник. Работал в области станковой живописи, книжной графики, плаката. Участник республиканских и зарубежных выставок.

*****В 1944 году Андрей Петренко (1881-1957) и Владимир Блавацкий (1890-1953), опасаясь репрессий со стороны органов НКВД, ушли вместе с немцами и осели в Вене. В 1947 г. Петренко был арестован и этапирован в СССР. В процессе следствия, несмотря на отсутствие конкретных доказательств, был обвинён в украинском буржуазном национализме. В дальнейшем он провёл в сибирском лагере пять лет и умер во Львове /9/. Блавацкому посчастливилось избежать ареста и переехать в США, где этот актёр и режиссёр и находился до конца жизни.
 
****** 14 мая 2024 года, в Украине, согласно Постановлению Верховной Рады страны, чествовали Праведников Мира - героических украинцев, которые с огромным риском для жизни спасали, обречённых на гибель, евреев во время немецкой оккупации в 1941 -1944 годах.


Источники:

1/ Гайдабура В. "Театр между Гитлером и Сталиным" (на украинском языке). Изд-во "Факт", Киев, 2004.
2/ Генина Ирина "Театр спас художника" (на украинском языке). Газета "Шофар", №11, 2004, Львов.
3/ Орач Б.Г. "На дорогах войны". Газета "Шофар", №5, 1997, Львов.
4 /Грузберг С. "Гершеле Острополер". Газета "Шофар", №5, 1997, Львов.
5/   Сайт -- https://socrealizm.com.ua/gallery/artist/gruzberg-sb-1918
6/ / Сайт – https://eholit.ru
7/ Симкин М. "Интервью с С. Грузбергом." 1999 г.
8/ Сайт-- htths://sm.etnolog.ua. Архивы. Архив 8.
9/ Максименко С. "Криминальное дело Андрея Петренко (на украинском языке)"
10/ Сайт – https://pamyat-naroda.ru