2. Встреча князя Мышкина с Настасьей Филипповной

Первая и действительная встреча князя Мышкина с Настасьей Филипповной случилась в квартире Гаврилы Ардалионовича, где он было устроился на проживание. Это было еще в первый день; князь даже не успел отдохнуть, обустроиться, как уже стал свидетелем скандальной ссоры домашних по поводу этой самой особы, с которой, что было наверно, желал вступить в брак Гаврила Ардалионович; и причиной этой ссоры стал тот самый портрет, подаренный ему Настасьей Филипповной. Князь, и так весьма уставший после посещения генерала и семейства Епанчиных, измотанный гневливым выпадом по отношению к нему Гаврилы Ардалионовича по пути домой, в итоге сам попытался скрыться с «поля брани» кипящих, на тот момент в гостиной, сердец. Удаляясь в свои покои, князь невольно заметил трепыхавшийся, но почему-то не звеневший, всё-таки, колокольчик (тот был подвязан, по-видимому, чтобы избавить домашних от беспокойства) и потому князь сам открыл дверь.

Лев Николаевич совсем оробел и остолбенел от неожиданности, увидев Настасью Филипповну перед собой. А сама Настасья Филипповна, не ожидая приглашения, тут же вошла внутрь, и надменно посмотрев на князя, стала обращаться с ним как с лакеем, весьма высокомерно и надменно. Сбросив с плеч шубу, которую не успел словить князь, побранила его как негодного к службе, и велела заявить хозяину, то есть Гавриле Ардалионовичу, о своем прибытии. Князь, еще возившийся с шубой, двинулся донести, и только тогда выяснилось, что гостью он уже знал, хотя она еще ни разу не бывала в этом доме и при входе ему не представилась. Едва он успел доложить, как Настасья Филипповна вошла в гостиную, слегка оттолкнув князя. Она сама начала беседу с домашними, так как имела свою особую цель визита, которую, впрочем, изложила только в самом конце приема.

Приезд Настасьи Филипповны без оповещения был неожиданным для всех. Тогда и произошло знакомство с домашними. Конечно, она пришла только насмеяться над Ганей, который хотел жениться (как все знали) не на ней самой, а на ее деньгах, и потому визит оказался для него, да и для всех, весьма неприятным приключением.

Ее высокомерие, надменность и почти постоянный смех, произвели не самое лучшее впечатление на окружающих. Тогда же Настасья Филипповна спросила о «выгоде» содержания проживальцев, хотя Гаврила Ардалионович не имел к этому никакого отношения. Ее повышенный тон и слегка развязное обращение, неприятные реплики в сторону него, выводили Гаврилу Ардалионовича из себя. Князь же, Лев Николаевич, вдруг немного оправившийся от «столбняка» решил помочь и поддержать советом Ганю (он предложил ему выпить воды), но за это вся злоба опрокинулась на него самого, хотя бы тот скоро и опомнился. Тут-то и выяснилось, что Лев Николаевич не лакей, а князь. В тот момент он и был представлен особе, как жилец князь Лев Николаевич Мышкин. И удостоился, наконец, извинения.

Здесь Настасья Филипповна, обрадованная, что вышел такой анекдот у нее с князем: что она приняла его за лакея и он, никак не опровергнув ее мнения, пошел докладывать, переключилась вниманием на него. Здесь-то и выяснилось, откуда князь уже о ней знал; и о портрете (что он его поразил очень); и о том, что о ней рассказывал ему в поезде Рогожин; да о том, что думал он о ней в тот момент, когда та явилась и звонила в дверь… и о глазах, которые казались ему почему-то такими уже знакомыми, хотя бы он никогда и не был здесь (ибо пребывал за границей), и потому сослался, что: «может быть, во сне».

Говорил князь неспокойно, обрывисто, часто переводя дух, чем обнаруживал чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. Тогда же в разговор внезапно вступил появившийся в гостиной, разодетый прилично, отец семейства – отставной генерал Иволгин Ардалион Александрович. Настасья Филипповна вновь стала довольно смешлива, но, казалось, была чрезвычайно обрадована появлению Ардалиона Александровича, о котором знала уже понаслышке. Но, так как домашние стыдились своего немного уже подвыпившего папеньки, который так эффектно явился с чувством собственного достоинства в гостиную, вся дальнейшая история произвела во всех чрезвычайное напряжение; и анекдот, рассказанный им, якобы о себе, а как оказалось, бывший прежде напечатанным в газете «Индепенденс», номер которой читала сама Настасья Филипповна, выяснил конфуз.

Тогда-то и заявился к Гавриле Ардалионовичу Рогожин со всей своей «безобразной компанией». У него были свои счеты с Ганей, который подло и безчестно, как он считал, некогда поступил с ним. Но когда увидел в гостиной Настасью Филипповну, она произвела на него необыкновенное впечатление: так, что тот «побледнел и губы его посинели». Здесь он понял, что намерение брака между ней и Ганей – не шуточный слух, и грозился отомстить. Заметил он и князя.

Настасья Филипповна смотрела с беспокойным любопытством на вновь прибывших гостей. Ганя прикинулся не узнающим Рогожина. А тот, в свою очередь, напомнил ему (да и открыл всем) о подлом его поступке, связанном с деньгами его отца. И открывшем, что пришел купить Ганю за деньги.

В тот момент стал неожиданным вопрос этого хмельного от злобы и выпивки, безобразно себя ведущего человека, к Настасье Филипповне о том, венчается ли она с ним (то есть с Ганей) или нет? При том задавал он его «как потерянный, как божеству какому-то, со смелостью приговоренного к казни, которому уже нечего терять». Настасья Филипповна же обмерила его «насмешливым и высокомерным взглядом», но поглядев на окружающих, переменила тон. «Совсем нет, что с вами? И с какой стати вы вздумали спрашивать?» – ответила она тихо и серьезно и как бы с некоторым удивлением.

Открылось, что Рогожин узнал от окружающих его о «венчании» и приехал, чтобы купить Ганю деньгами, дабы тот отступился и чтобы оставил ее ему. В гневе Ганя попытался выгнать нахала. Тут Рогожин дерзко начал предлагать всё большие суммы, дойдя, наконец, до ста тысяч, которые предлагал уже самой Настасье Филипповне. Эта сцена вызвала эксцентрический смех Настасьи Филипповны;  всё это выглядело безобразно и неприлично. Спьяну Рогожин уже не держал себя в руках и не стыдился подлых выражений в отношение Гаврилы Ардалионовича.

Всё это довело до того, что сестра Гаврилы Ардалионовича Варя, трепеща от гнева, назвала Настасью Филипповну «бесстыжей», сетуя в сердцах, что некому ее отсюда вывести! Дама же встретила ее реплику с пренебрежительной веселостью, и тут выяснилось, что она приехала их звать к себе на вечер ее дня рождения.
 
Ганя сначала стоял «как молнией пораженный» от выходки сестры, затем в бешенстве схватил ее руку, закричав: «Что ты сделала?» – желая испепелить ее на месте и, затем уже, плохо соображая, решительно потерялся. Варя, попытавшись отдернуть несколько раз руку, но безуспешно, и не выдержав, плюнула ему в лицо. Настасья Филипповна торжествовала! У Гани же в глазах помутилось и, забывшись, он изо всей силы замахнулся на сестру.
 
Тут между ними вступился князь и на лету удержал Ганину руку. «Полноте, довольно!» – проговорил он настойчиво, но тоже весь дрожа от чрезвычайно сильного потрясения. Ганя гневно взревел, бросил руку Вари и в порыве бешенства, с размаху, дал князю пощечину!

Князь побледнел, «странным и укоряющим взглядом поглядел он Гане прямо в глаза; губы его дрожали и силились что-то проговорить; какая-то странная и неподходящая улыбка кривила их». «Ну, это пусть мне… а ее все-таки не дам!» – тихо проговорил он наконец (но вдруг не выдержал, бросил Ганю и отошел, закрыв руками лицо). «О, как вы будете стыдиться своего поступка!» – прерывающимся голосом проговорил он. Ганя стоял как уничтоженный. Все бросились утешать князя. Даже Рогожин сказал, что тот будет теперь каяться и стыдиться, что «такую овцу оскорбил».

Настасья Филипповна тоже оказалась поражена выходкой Гани и ответом князя. «Обыкновенно бледное и задумчивое лицо ее, так всё время не гармонировавшее с как бы напускным ее смехом, было очевидно взволнованно новым чувством». Она высказала вслух, что где-то видела его лицо, бывши при этом сама с очень серьезным лицом.

«А вам и не стыдно! Разве вы такая, какою теперь представлялись. Да может ли это быть?» – крикнул вдруг князь с глубоким сердечным укором. Настасья Филипповна этому «удивилась, усмехнулась, но как будто что-то пряча под свою улыбку, несколько смешавшись, взглянула на Ганю и пошла из гостиной». Затем, не успев выйти, вдруг воротилась, и быстро подойдя к матушке Нине Александровне, взяла ее руку и поднесла к своим губам: «Я ведь и в самом деле не такая, он угадал», – прошептала она скоро и горячо и, закрасневшись, вышла так быстро, что никто не успел сообразить и даже услышать, что она прошептала Нине Александровне, и что также услышала удивленная, рядом стоявшая Варя.

Настасья Филипповна вышла. А князь ушел из гостиной и затворился в своей комнате…

Таково краткое повествование встречи князя с той, что поразила его своим образом еще с портрета.

О, многою болью отозвалось в его сердце увиденное и происшедшее. – Мог ли он поверить, что та, казавшаяся ему «совершенством» женщина, будет так надменна и высокомерна, так цинична и насмешлива в своем обращении с людьми, которые князю по-своему стали уже симпатичны... Тот, который умел замечать в людях и верить в них в лучшее, вдруг увидел то, во что и сам не мог на то время поверить. – Как же так? Он видел так покоривший его образ многострадальной души, но оказавшийся скрытым под лицемерным образом действительно «бесстыдной женщины». – Но какой могла бы быть в действительности Настасья Филипповна? Если эту многострадальную уже женщину, многажды поруганную Тоцким, у которого она с детства была содержанкой; какой могла быть она, желавшая возвысить себя над бездной поругания и обмана? – Не оставалось ли ей действительно быть такой? Пусть даже наигранной, но презирающей постыдные намерения подлых людей, которые за ее только одну «неприглядную репутацию» желали обмануть, присвоить, в сущности же не любивших ее по-настоящему, совсем… – Да, унизить она пришла, это было правдой. И всё это унижение сквозило через нее в тот день. Впрочем, ведь она не такая. И ту, кто стоил почтения, она почтила; тот, кто стоил извинения, перед тем она извинилась. Не обошла вниманием никого. И, в конце концов, призналась, пусть даже и шепотом, в том, что угадал князь.