12. Линия. Переписать

Теперь у меня есть домик у моря. Я приезжаю сюда, чтобы переписать судьбу набело. Оказывается, всё на свете можно переписать. Раньше я и не догадывалась об этом. В молодости знание переписывания недоступно. Слишком неукротимы чувства, слишком много суеты вокруг, и как следствие — хаос в голове, в сердце. Только пройдя жизнь до половины и "не очутившись в сумрачном лесу", можно что-то постичь, в том числе и искусство переписывания. Хотя, может есть люди, которые доживают до этого раньше. Но речь не о них. Речь обо мне.

Мой домик очень маленький. Он расположен на окраине деревни. Дальше – поросль молодых дубков. Наверное, когда-нибудь здесь будет большая, тенистая дубрава. Будут расти у корней деревьев поддубовики, а в густых кронах гнездиться сонмы птиц. Но пока деревца небольшие, здесь светло и тихо.

Сад мой тоже невелик. Зато посередь сада растёт чудесная старая груша. Она сейчас цветёт. Но главное, конечно, море. Иногда мне кажется, что море – не толща воды, заполнившей впадины в земной коре, а божество, загадочное, величавое, но изменчивое. Нет двух одинаковых дней для него. Небо и море – неразлучная пара богов, настроение которых меняется не то что каждый рассвет и закат, а каждую секунду. Если внимательно, неотрывно всматриваться вдаль, это можно заметить.

Я прихожу сюда, толкаю покосившуюся калиточку из рабицы, поднимаюсь на крыльцо, открываю дверь длинным жёлтым ключом с бородкой, он чуть заедает на последнем повороте, после которого дверь подаётся сама собой, без толчка. Я вдыхаю запах обшитых свежей золотистой вагонкой стен, прохожу через небольшие сени в комнату и сажусь за стол. Потом достаю из рюкзака ноутбук, но не спешу его включать, а долго смотрю на море, на линию горизонта. Что бы ни принесла мне погода нынче, всё во благо. Я смотрю вдаль, и душа моя приходит в то особенное состояние, когда можно переписывать набело.

Я открываю чистый лист... нет, не лист, конечно, а документ Microsoft word... и набираю первую букву "Я".

Я родилась в хорошей семье. Это можно было понять, например, по тому, какое веселье царило на кухне солнечным летним утром. Пахло свежезаваренным кофе, докторской колбасой и овсяной кашей. Отец хохмил, мы смеялись до упаду. А над маргаритками, которыми был усыпан газон перед домом, летали бабочки-капустницы.

Родители были довольно богемной парочкой. Отец – невысокий и с виду неказистый, мать – рыжая и яркая, как солнце. Отец, к слову, слыл гениальным живописцем в узком кругу. Нельзя сказать, что он был успешным и популярным в кругу более широком. Но уж по крайней мере, мы-то знали наверняка – папа необыкновенно талантлив, многогранен, притягателен для окружающих. Не смотря на довольно нестабильную жизнь, богатую на экстравагантные выходки, вроде покупки сферической астролябии или регулярного празднования дня взятия Бастилии, родителям до поры до времени во всём везло. И с деньгами, и с друзьями, и с нами.

Но мы росли, родители потихоньку старились. Жизнь становилась жёстче. Астролябию продали, про взятие Бастилии забылось как-то само собой. Мать стала ощущать уязвимость, неуверенность перед реальностью. В силу характера пыталась ей противостоять. Это противостояние коснулось и отца. Не то чтобы она разлюбила его. Нет, она любила нас всех. Но тревога и желание выжить во всё более сумасшедшем мире перевешивали. Чтобы убить тревогу, она работала как вол. Она была переводчицей. Благо, заказов у неё было много. Ей казалось, что нужно с помощью работы, жёстких правил и терпения прорваться сквозь эту мнимую чёрную полосу в жизни, а уж тогда... Беда только в том, что воображаемая полоса необратимо меняла мать. Борьба постепенно превращала её отношения с людьми в какую-то нелепую схему. Убивала любовь.

Мы к тому времени отделились, жили каждая своей жизнью. Родительский двор зарастал валерьяной и тимофеевкой. А отец совсем замкнулся, почти не вылезал из мастерской. Пытался писать, хоть работы, и до этого не очень востребованные, совсем перестали продаваться. Частенько он прикладывался к чекушке и уверился, что уже ничего не выходит.

Я смотрела на них, тех двоих, ближе которых у меня никого не было, и в моём большом мире образовывалась трещина. Мир оказался не таким надёжным и прекрасным, как был в детстве. Трещина прошла по небу и лугу, по маргариткам и капустницам. Я, теперь уже с трещиной внутри, как и отец, пробовала себя во всём сразу – в музыке, стихосложении, живописи, при этом работала реставратором в маленьком провинциальном музее. Я всегда хотела быть как отец. Даже с трещиной внутри. Подумаешь, трещина, наплевать.

Мой новый старый домик понравился бы ему. Дом, на самом деле, довольно крепок. Имеется здесь небольшой чердачок и подпольная яма. Её мне обшили, как было когда-то у бабушки в деревне, досочками и сделали полки для банок. Дойдёт ли до них дело? Я выкрасила дом в бирюзовый цвет. Мне кажется, так он становится ещё ближе к морю. Глупость, похоже? Ну и ладно.

Вчера я прошлась на восток по берегу и обнаружила в паре километров маяк на высоком мысу. Я долго сидела на скальном выступе, подложив для тепла свитер, и смотрела на беспокойных чаек. Они летали большой стаей вдали, потом сместились ближе к берегу. Волна была не очень большая. Солнце быстро катилось к горизонту, и на воде появились яркие отблески. Я проголодалась, накинула свитер на плечи и пошла домой. Может быть, в другой раз сделаю вылазку подлиннее и подберусь ближе к маяку.

Глядя на чудачества своих родителей, я старалась быть более адекватной, нормальной что ли. Я избегала странностей, необычных людей в своём окружении. Мне нравились некоторые чудаки, но в мужья я выбрала рассудительного и правильного. Чтобы не было никаких полос, трещин, каверз и неожиданностей. Интересно, что мужа моего звали, как и отца – Константин. Тёзки, но абсолютные противоположности.

Наша жизнь с Костей потекла, словно бы по давно проторенной для нас дорожке. Всё было предсказуемо и закономерно. Я катилась по жизни как в санках с хорошо промазанными полозьями. А почему бы и нет, думалось мне.

Почему нет? Да потому что выбранный мной образ жизни вступал в противоречие с тем, что я мечтала быть, как и отец, внутренне свободной в жизни, в творчестве. Теперь я останавливаюсь в недоумении, оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что всё не так, всё пошло вразрез с моими желаниями. Словно не я сама шла, а чья-то рука вела меня по жизни. Ах да, просто судьбы моих родителей – своего рода прививка для меня от чудаков, от безрассудств, от сильных чувств. Строго говоря, эта прививка превратила меня в трусиху.

Надо бы всё переписать. Начать нужно с начала. Но как? Как переписать родителей, которые – часть меня? Как замазать трещину? Хоть ты и реставратор, но... Без неё ты будешь уже не ты... к тому же я всё время путаюсь. Странно. Мой отец был на самом деле вовсе не художник-неудачник. Это я всё выдумала, переписывая. Я точно знаю, что ошиблась! Как же это вышло? Он ведь одно время был пилотом гражданской авиации, а позже вполне успешным бизнесменом. Папе всё удавалось с пол-оборота – необыкновенно был удачлив.

Мать растила нас в строгости. Заставляла, к примеру, чтобы повысить грамотность, переписывать словарь Ожегова. И мы переписывали, Господи помилуй! От корки до корки.

В семье чувствовалось, что главное – комфорт и успех. Отец зарабатывал, а мама делала всё, чтобы жизнь текла плавно и размеренно. У нас была огромная квартира, миленькая дача и достойная машина. Летом мы ездили на юг.

Если говорить откровенно, став взрослой, я немного "сорвалась с цепи". Стрелки, тусовки, концерты, загулы. Однажды летом, на юге, на музыкальном фестивале, я, напившись пива, заставила подругу прямо на мне обрезать джинсы маникюрными ножницами, чтобы превратить их в шорты. А через пару часов познакомилась музыкантами из Орла. Меня так тянуло к необычным людям, необычной жизни. Ведь родители мои были идеальными, довольно скучными, что страшно утомляло.

Музыканты оказались клёвые, особенно флейтист. Он странно посмотрел мимо меня и взял за руку. Оказалось, он был слабовидящий, почти слепой. При этом Олег, так его звали, пользовался ошеломляющим успехом у дам. Это мне сообщили сразу, без обиняков, под хохот и стук пивных кружек. Он умел нашептать на ушко такое, что его подружка могла на пять минут почувствовать себя королевой. Руки его превращали деву во флейту, что с трепетом и наслаждением пела, как в последний раз. Надо было быть совсем чокнутой, чтобы согласиться выйти за него. Но я была чокнутой. Мы поженились через две недели.

Маленькие слабости слепого музыканта легко прощала и я, и мимолётные его подруги. Ведь он был так талантлив и так уязвим! Почему-то определяющим в отношении к нему было то, что он не видел мир во всей красе, а полноценно мог только осязать и слышать. Возможно, это чувство страстной жалости, если можно так выразиться, желание из кожи вон вылезти и помочь, как-то связано с материнским инстинктом? Многое в сексуальности женщины связано с этим.

Мы снимали комнаты, квартиры то в одном городе, то в другом. Мне хотелось жить у моря. Но мужа приглашали в Питер, в Таганрог, в Пермь. Ему не сиделось на месте. Как я могла отказать ему в такой малости? Вокруг кружили поклонницы, как мошки и бабочки тёплым августовским вечером кружат вокруг лампы в саду. Я уговаривала себя, что мошки – это всего лишь мошки. Но это было не так просто.

Жизнь текла, проходили годы, мы всё перемещались – Псков, Нижний Новгород. В конце концов, мошки, маленькие эти слабости, как снежинки выросли в большой снежный ком, грозивший меня задавить своим весом, я не выдержала и сбежала. А ведь любила его до одури. Просто жить не могла без него.

Когда я решила поехать к родителям, мать сказала, что в моём возрасте пора уже жить своим умом. Пожить у них я, конечно, могу. Но жить – нет. Возраст и правда, был критический – тридцать один год.

И я, наконец, уехала к морю. Стоило мне выйти из поезда, вдохнуть запах новой жизни, мысли об Олеге вылетели из головы. Где взяла – там и отдала.

Устроилась я уборщицей в санатории. Завтракала на бегу, шла с работы через парк и ужинала в маленькой пиццерии с красными столиками. Весной на склонах зацвёл миндаль, летом – магнолии, потом, к осени – хризантемы, потом поднялись ветра, полили дожди. Иногда, сидя с пиццей и чаем, я записывала небольшие забавные истории в зелёную тетрадку в клеточку. Я так увлекалась, что порой засиживалась до закрытия. Знакомый менеджер неизменно клал желейную конфетку или барбариску на исписанный тетрадный лист и говорил: "Закрываемся, Джейн Остин, пора, пора". Это превратилось в ритуал. Тетрадки тоже стали привычкой. Заполненных под завязку маленькими историями, их накопилось очень много.

Обедала я за полцены на работе, в большой столовой со скатертями в синюю клеточку и огромными окнами. Из окон были видны кипарисы и море. Там, за столиком накрытым клетчатой скатертью, я и встретила своего филолога. Он был москвич. Ни рыба, ни мясо. Но я полюбила его какой-то тихой, обречённой любовью. Кормить семью мой второй муж был не способен по определению. А у нас родился сын. Мы промыкались в крошечной однушке на окраине Москвы втроём шесть лет. Это была странная серая полоса. А точнее бесцветная. Я очень тосковала по морю, по красным столикам пиццерии, летнему пряному воздуху юга, даже по желейным конфеткам молодого менеджера. На этом бесцветном фоне ярким лучиком горела наша дружба-любовь с малышиком. Вот, оказывается, ради чего стоит жить, думала я. И с удивлением вспоминала свою мать. В отношении к нам с сестрой, казалось, всё у неё было выстроено абсолютно прагматично, зато всем во благо. Казалось, как только мы выросли и отпочковались от них, она совершенно потеряла к нам интерес. Мама скоропостижно умерла, когда мой сын собирался пойти в школу. Отец продал дачу, машину и превратился в скучного скаредного пенсионера, которому на самом деле ничего не нужно. Я предложила переехать к нему с сыном. Так мы и прожили втроём, пока сын не женился. А потом я упаковала коробки с тетрадками и купила бирюзовый домик.

Здесь по вечерам из соседних домов, домиков, сарайчиков на улицу вылетают запахи ужина. Идёшь по узкому проулку, слышится звон посуды, перестук приборов. Пахнет жареной рыбой или колбасой, гречневой кашей или щами. А я на перекус покупаю фрукты или просто пью чай с крекерами, глядя на блестящие спины дельфинов, которые изредка, в хорошую погоду, появляются вдали. Играют, плещутся в последних лучах солнца. У горизонта, обычно, едва видны две рыбацкие лодки и, точками, – вьющиеся вокруг лодок чайки. Мне кажется, что я слышу их крики, но это, конечно, невозможно. С такого-то расстояния.

Вчера я дошла до маяка. Он гораздо дальше, чем кажется. Мне хотелось подняться наверх, но всё было закрыто. Тем не менее, дорога к нему хорошая и ровная, скорее всего, туда регулярно подъезжают на машине. Мне не видно маяк из окна бирюзового домика. Он расположен за двумя большими мысовыми выступами берега. Но иногда, вечерами, мне кажется, что я вижу в той стороне розоватый мигающий отсвет.

Какой раз я удаляю с диска файл с именем "судьба", "судьба1", "судьба2" и начинаю заново? Как будто пытаюсь что-то понять. Или, может быть, что-то себе доказать? Не знаю. Вот и сегодня, выпив чаю с крекерами, я снова создаю такой файл. Снова набираю первую букву "Я..."

Я родилась в мае. Это был несчастливый месяц для моей матери. Даже не сомневаюсь, она наверняка жалела, что не избавилась от меня на первых месяцах беременности. Про отца моего она так ничего и не рассказала. Я всегда осознавала, что нелюбима и нежеланна.

Всю жизнь мать проработала нянечкой в детском саду. А в сорок три умерла во сне от инфаркта. На похоронах я и познакомилась с отцом. Оказывается, у него была семья, когда они с матерью встретились. Она до последнего надеялась, что он уйдёт к ней. Но когда поняла, что не уйдёт, решила наказать и его, и себя, и своих друзей, родственников, – оборвала все связи. Так мы и жили с ней, как на необитаемом острове. Я узнала про дядю с тётей, двоюродную сестру и бабушку только на похоронах.

Мы проговорили с отцом после поминок полночи. Он был очень хороший. Добрый, светлый человек. Хотел познакомить меня со своими, но я не решилась.

Я тогда училась в театральном на гримёра. Там и познакомилась с Ванечкой. Звучит банально, но мне казалось, что такая любовь бывает только в книжках. Мы буквально не отходили друг от друга. Он занимался на подготовительных курсах, собирался поступать на звукорежиссёра и был младше меня на три года. Поженились, когда я занималась дипломной работой.

Ванечка был из чудесной семьи, в которую я прекрасно вписалась. В старой шестикомнатной квартире жили: его мать – артистка, отец – повар, он работал в небольшом, но хорошем ресторане, старенькая бабуля в белом платочке, по-монашески закрывавшем лоб, двоюродный брат – замдиректора музея с женой – гримёршей, как и я. У брата были две девочки погодки, кошка, пуделёк и огромный аквариум с рыбками. Раньше-то квартира была коммунальная. Но Ванечкина семья разрасталась, соседям давали квартиры, так старая коммуналка и отошла вся к ним. Это был практически центр города. Неподалёку, через три квартала находилось и наше училище, и драмтеатр располагался в нескольких остановках трамвая в сторону реки. Туда мы с Ванечкой и поступили. Потом родился сын. Я надолго засела дома.

В тихие снежные денёчки катила коляску по нечищенной улице. Иногда прицепом семенил за нами пуделёк, увязая тонкими лапами в снегу. Иногда я заходила в магазин, на почту или в банк, в галантерею или хозтовары. В окнах домов в ранних сумерках зажигался свет, казалось, что я попала в уютную сказку. Вечером, снова с коляской, забирала племянниц из сада и школы. Дни летели, летели тихие и спокойные, как большие жирные снежинки в безветренный день. Зима, весна, лето, осень, зима... детский сад, школа, новогодние огоньки…

А потом Ванечка пошёл на войну. А вернулся уже не Ванечка. Как мы ждали его, как молились. Бабушка к тому времени уже умерла. Сын стал нескладным и непутёвым весёлым подростком. Свёкр со свекровью получали пенсию и уехали в деревню. И даже племянница вышла замуж. Некогда многолюдная квартира стала пустоватой. Я несколько лет жила там с сыном и семьёй брата. Казалось, мне не дождаться моего солнышка, моего Ванечку. И... вот чудо! Он вернулся живой и невредимый, как раз, когда сын закончил школу. Но вот беда, какая-то часть его осталась там, на войне. Это было понятно по тому, например, как он сидел на скамейке перед домом, не замечая начинающийся дождь и смотрел в пустоту, как уезжал "в командировку", а потом, через две или три недели, возвращался небритый, пропахший костром, нестиранным бельём и перегаром. Он ушёл из театра и пробавлялся случайными заработками.

Я жалела его. Я понимала, что мы выпали из его новой картины мира. В этом не были виноваты ни я, ни он, ни, тем более, сын. Попытки склеить былое счастье мне не удавались. Наша с Ванечкой жизнь всё больше походила на спектакль с плохим гримом, звуком и светом. Да и актёры с режиссёрами мы были никудышные. Однажды Ванечка не вернулся из очередной поездки, а я поняла, что, наверное, так ему будет лучше.

Я подошла к кромке тихого моря. Мелкая галька здесь блестела холодной чешуёй, слабое, едва заметное колыхание воды дотянулось до пальцев ног. До чего же жарким казался воздух, до чего же холодной вода! И я вошла в неё. Сначала по щиколотку, потом по пояс. Захватило дух, когда я окунулась и с трудом, словно это была не вода, а железный студень, сделала два гребка. Потом я вышла, слегка обтёрлась рубахой. Села на песок. Как хорошо! Рано ещё для купаний, но хорошо. Кожа высыхала на жгучем солнце. Я ощущала каждую её пору, каждую испаряющуюся каплю морской воды.

Я смотрела на линию горизонта и думала. Все эти судьбы, что я писала, сидя перед окном славного бирюзового домика, потом переписывала и наконец стёрла с диска в своём ноутбуке, по большей части – выдумка, как и мои истории в зелёных тетрадках. События, которые можно назвать реальными, перепутались с событиями придуманными, поди разберись теперь.  Вот луг с маргаритками, порхающие капустницы, слепой музыкант, пиццерия с красными столиками в парке, бабуля в белом платочке, пуделёк, коляска на нечищенной улице, человек, сидящий под дождём, – эти наверняка настоящие. Были они или им только предстоит случиться? А если они для новой судьбы, то сама ли я напишу для себя историю? Или кто-то другой? А, впрочем, всё равно. И какие бы сюжеты не построились, я точно знаю, что действующие лица останутся всё те же, всё те же главные акценты будут слышны в мелодии моей жизни: тепло души отца, строгий взгляд матери, руки мужа, смех сына. Только это и важно – люди, которых любишь.

Рядом со мной на берегу лежала раковина. Она была пустой и словно ждала чего-то. Вдруг, от странного предчувствия закружилась голова, я поняла – эта раковина для меня. Жаль будет, пожалуй, старой груши, что стоит в саду. Она отцвела, и на ветках завязались маленькие зелёные грушки, хотя, они и на груши-то пока не похожи. Но груша без меня проживёт. Будет жить ещё долго-долго. Проживут без меня и истории в зелёных тетрадках. Погребок мой так и остался пустым. Так и не сподобилась ничего засолить. Не судьба. Я нырнула в прохладное спиральное нутро раковины и очень хорошо уместилась там. Неожиданно сильная набежавшая волна смыла нас в море.