Письмо к Луцилию. О смертной казни

           Seneca Lucilio suo salutem! Ты ведь знаешь, как легко в мгновения праведного гнева вообразить, будто справедливость требует крови, будто зло можно истребить силой, и чем яростнее удар, тем праведнее дело.
           Порой, видя человека, в котором, кажется, всё противоестественно искажено, я ловлю себя на мысли, что хотел бы не просто наказать его, а сокрушить так, чтобы сама память о нём исчезла. Этот порыв обнажает нашу тёмную сторону. Ту, что жаждет немедленного суда и не желает ждать ни мгновения. Должно насторожиться. Ведь если мы позволяем гневу быть мерилом справедливости, мы незаметно для себя принимаем правила зла. Помни древнее предостережение: убивая дракона, сам становишься драконом. Не потому, что судьба карает нас за жестокость, а потому, что жестокость меняет нас изнутри, делая похожими на тех, кого мы презираем.
          Задумайся, друг мой, над тем, как часто жажда возмездия прячется за высокими словами. Люди, громче всех призывающие к казни, нередко делают это не ради справедливости, а ради собственного самоутверждения. Они хотят чувствовать себя чистыми, стоя в стороне, пока другие исполняют приговор. Им важно, чтобы наказание свершилось, но сами они остались незапятнанными, будто можно быть причастным к смерти и при этом сохранить безупречность. Это высшая форма гордыни — воображать, будто ты настолько праведен, что имеешь право решать, словно боги, кому жить, а кому пора умирать. А между тем истинная добродетель начинается там, где мы отказываемся от роли абсолютного судьи.
         Особо же горько видеть, когда из казни делают представление. Мы привыкли к зрелищам на арене и в этом кроется величайшее нравственное падение. Когда смерть становится развлечением, общество теряет человеческий облик. Толпа, жаждущая крови, не ищет справедливости — только сильных ощущений. Как назвать удовольствие от созерцания  того, что питает низменные страсти?  Будет ли так же аплодировать плебс, когда с арены потащат крюками их детей? Они уверены: – «Это меня не коснётся, ведь я – гражданин!».
         Казнь на потеху толпы развращает не только тех, кто смотрит, но и тех, кто управляет государством. Тогда, даже те, кто изначально желал лишь торжества закона, становятся соучастниками порока.
         Ты скажешь, что есть поступки столь отвратительные, что требуют самого сурового наказания. И я не стану спорить. Но разница между правосудием и местью в том, что правосудие холодно и беспристрастно, оно следует закону, а не чувству. Месть же всегда окрашена страстью, и именно страсть делает её разрушительной.
         Государство, берущее на себя роль палача, тоже подвержено этому искушению. Оно видит в наказании не средство справедливости, а способ устрашения. Но страх не воспитывает, он лишь приучает людей бояться, а не поступать по совести.
         У Платона: «Бог — это любовь». В этом заключена великая нравственная истина. Если в тебе нет способности к состраданию по отношению к тому, кого ты считаешь воплощением порока, значит, в тебе угасает свет, который  делает нас людьми. Можно сколь угодно взывать к высшим силам, можно распевать самые благочестивые молитвы, но если сердце очерствело настолько, что не находит в себе ни капли сочувствия даже к самому презренному, то и благодать не коснётся его.
         Ибо благодать — это не награда за подношения на жертвенник.
         Подумай о том, что государство становится сильным не тогда, когда оно умеет жестоко карать, а тогда, когда оно способно защищать своих граждан. Даже если прощение даётся ценой внутренней боли, даже если оно не приносит радости. Ведь добродетель редко бывает лёгкой. Она тяжкий труд души, который приносит не удовлетворение, а лишь тихое сознание, что ты остался верен себе.
         Спроси себя, Луцилий, кем ты станешь после того, как свершится возмездие? Останешься ли ты тем, кто стремится к добру, или примешь на себя тяжесть того зла, с которым боролся? Вспомни, как легко толпа заражается страстью, сегодня она требует головы одного, завтра — другого, а послезавтра потребует твоей. И если мы строим правосудие на криках и жажде зрелища, мы строим его на песке.
         Будь твёрд, но не жесток; будь справедлив, но не мстителен. И пусть твой разум будет твоим главным проводником, а не страсти, которые так легко принимают облик добродетели.

         Внимание! Сенека этого не писал.