Два Шекспира. Кто настоящий?

«Самые красивые загадки истории часто прячутся у всех на виду — например, под маской автора, который оставил нам слишком много подсказок, чтобы мы продолжали верить в его одиночество.

Представь на мгновение, дорогой читатель, двух детей. Один растёт там, где нет книг, где каждый день — это борьба за выживание, и мы даже не знаем наверняка, держал ли он когда-нибудь в руках грифельную доску. А другой ребёнок с пяти лет окружён тишиной богатых библиотек, музыкой стихов, шорохом старинных фолиантов. Для него весь мир с детства говорит на языке высокой литературы.

Если бы тебе предложили угадать, кто из них вырастет и напишет самые тонкие, интеллектуальные и глубокие драмы в истории человечества — на кого бы ты поставил?

Парадокс нашей истории в том, что официальная наука веками убеждает нас выбрать первый вариант. Нам предлагают поверить в чудо: будто мальчик из провинциального захолустья, не оставивший после себя ни одной написанной от руки строчки, вдруг заговорил на языке королей, философов и юристов.

Но что, если настоящее чудо было гораздо более земным? Что, если за кулисами этого великого театра стоял человек, чья реальная жизнь, образование и путешествия с абсолютной точностью, шаг за шагом, отразились в каждой строчке шекспировских пьес?

Перенесёмся в 1591 год, под своды древнего Кембриджа.

Именно там пересекаются пути двух молодых аристократов: блестящего, увлечённого театром Генри Саутгемптона (17 лет) и совсем юного, погружённого в книги Роджера Рэтленда (14 лет). Саутгемптон, уже вращавшийся в лондонских театральных кругах и бывший завсегдатаем театра, заражает театром и Рэтленда. Саутгемптон заражает Рэтленда идеей писать для сцены и писать вместе.

Саутгемптон направляет и помогает выстраивать сценические ходы, а юный Рэтленд наполняет тексты своей феноменальной эрудицией, латынью и деталями итальянского быта. Так рождается творческий тайный союз: из их споров, черновиков и совместной игры рождаются первые пьесы — историческая хроника «Генрих VI» и две изящные комедии «Два веронца» и «Комедия ошибок». Они идут на лондонской сцене абсолютно анонимно. Для Рэтленда это была великая школа мастерства, которую подарил ему его друг.

1593 год. Чем он для нас замечателен?
Именно тогда мир впервые увидел имя «Уильям Шекспир» на обложке изысканной, чувственной и невероятно эрудированной поэмы «Венера и Адонис». В посвящении к ней автор робко и страстно называет свой труд «первенцем моих забав», адресуя эти строки блестящему молодому графу Саутгемптону.

А теперь давайте снова посмотрим на наших двух героев.

Первому — провинциалу из Стратфорда — уже двадцать девять лет. Он женат, обременён семьёй и тремя детьми. Он оставляет их и едет в Лондон на заработки, чтобы просто прокормить близких.

Второму в этом году исполняется всего пятнадцать лет. Он — юный, пылкий, невероятно начитанный студент Кембриджа, который свободно читает Овидия и Вергилия в оригинале на латыни. Он вращается в том же утончённом придворном кругу, что и Саутгемптон. Они — самые близкие друзья. Для него эта дружба — центр вселенной, он дышит поэзией и свободой, его сердце полно первой, ещё нерастраченной влюблённости и восторга от жизни.

И вот теперь простой вопрос: в чьих устах трепетные, полные юношеского обожания строки будут звучать естественно?
В устах тридцатилетнего семейного мужчины? Или в устах пятнадцатилетнего подростка, который впервые переживает великое потрясение чувств?

Ответ здесь очевиден.

1593–1595 годы. В Англии чума. Объявлен карантин. Театры закрыты.

Рэтленду 17. Он изолирован в своём замке Бельвуар.
Саутгемптон проводит время в своём поместье Тичфилд в Гэмпшире.

И Рэтленд в эти два года пишет пьесы. Написано три.

Интеллектуальная, изысканная комедия («Бесплодные усилия любви»): игра ума, тонкая сатира, кембриджский юмор для избранных. Это комедия «высокого стиля», где главное оружие героев — слово.

Дерзкая, бытовая комедия характеров («Укрощение строптивой»): полная противоположность первой. Здесь правит бал не тонкий стих, а бурная энергия, физическое действие, искромётный фарс и столкновение сильных характеров.

Великая лирическая трагедия («Ромео и Джульетта»): первая попытка заговорить на языке настоящей трагедии, где любовь сталкивается со смертью.

По сути, за эти два года изоляции он провёл блестящий творческий эксперимент: разделил свои силы между двумя полюсами театра — Комедией и Трагедией, причём комедию он протестировал в двух абсолютно разных ключах (высоком интеллектуальном и народном фарсовом).

У молодого Рэтленда была неслыханная, поистине королевская роскошь — время. Ему некуда было спешить. Пьесы не нужно писать к сроку.

Он получил возможность отделывать эпизоды, работать над ритмом каждой реплики, взвешивать каждое слово. Он не просто писал сюжеты — он проверял, как они будут произноситься на сцене. Каждая из этих трёх пьес была не спешным ремесленным наброском, а результатом глубокого, сосредоточенного и невероятно тщательного труда. Именно эта благословенная пауза, эта возможность писать «в стол», без давления антрепренёров и кассы, превратила способного юношу в драматурга — мастера формы.

Юный поэт словно испытывал возможности сцены, доказывая, что его перу подвластно всё: и утончённый смех университетских залов, и безудержный хохот простонародья, и чистые, разрывающие душу слёзы великой драмы. Эти два года затворничества окончательно зафиксировали универсальность его гения.

(Известно, что Рэтленд и Саутгемптон в этот период чумного карантина не только переписывались, но и встречались. Саутгемптон приезжал к Рэтленду в Бельвуар. И я делаю допущение, что Рэтленд читал другу эти пьесы, они обсуждали их. Но Саутгемптон уже не являлся соавтором, хотя куратором и рецензентом был.)

1599 год. Женитьба Рэтленда и Елизаветы Сидни.

Это не просто семейный союз, а событие государственного масштаба.

Вот ключевые исторические факты:
Статус королевских подопечных (Royal Wards):
Поскольку Роджер лишился отца в 11 лет, он официально стал подопечным короны («royal ward»). Его опекуном был назначен не кто-нибудь, а сам Уильям Сесил, лорд Бёрли — первый министр и правая рука Елизаветы I. Елизавета Сидни, дочь великого поэта и воина Филиппа Сидни, также находилась под высочайшим патронажем.

Елизавета Сидни была не просто сиротой знатного рода, она была падчерицей Роберта Деверё, 2-го графа Эссекса — главного фаворита королевы и лидера мощнейшей придворной фракции. Саутгемптон также входил в этот круг. Королева лично взвешивала этот брак на весах государственной безопасности. Разрешение на этот брак, данное в 1599 году, было высочайшим актом доверия королевы.

Союз ума, поэзии и статуса:
Это был не брак по расчёту между чужими людьми. Елизавета Сидни была признана современниками одной из самых образованных и талантливых женщин эпохи (Бен Джонсон писал, что она унаследовала поэтический гений своего отца). Это был союз двух блестящих интеллектуалов елизаветинского двора.
Женитьба в елизаветинской Англии для людей их круга была не просто делом чувств. Это была высшая государственная политика. Свадьба Рэтленда и Елизаветы Сидни стала результатом сложнейшего придворного компромисса, одобренного на самом верху.

И вот теперь сопоставьте масштаб. Официальное шекспироведение предлагает нам поверить, что величайшие драмы о придворной жизни, королевских интригах, этикете и психологии монархов писал стратфордский ростовщик, никогда не переступавший порога королевского дворца.

А реальный Шекспир — Роджер Рэтленд — сам жил внутри этого мира высшей английской знати. Весь этот утончённый придворный мир, который мы видим в пьесах, был для него не фантазией, а его повседневным воздухом, его личной драмой и его реальностью.

Рэтленду было 22 года, Елизавете Сидни — 13.

Для Рэтленда это был шаг в будущее, надежда на продолжение рода, на исцеление от внутренних бурь и обретение высочайшего статуса через родство с великим родом Сидни.
Для тринадцатилетней Елизаветы Сидни, дочери великого, но разорившегося поэта, этот союз стал спасением: он избавлял её от долгов отца, защищал от произвола королевских опекунов и давал ей в мужья не пожилого старца, а утончённого кембриджского интеллектуала, способного оценить её собственный поэтический дар. Они делали шаг навстречу друг другу, полные чувств и надежд.

Вступая в этот брак, Роджер Рэтленд искренне надеялся на исцеление от прежних внутренних бурь. Да, его юность была опалена сложными, порой мучительными романтическими привязанностями прошлых лет, но теперь он сознательно делал шаг к новой жизни. Он страстно желал продолжения своего великого рода.

Поскольку Елизавета была ещё слишком мала для полноценных супружеских отношений, судьба даровала им обоим бесценное время — период тишины и постепенного сближения. Рэтленд надеялся, что за эти годы ожидания, пока его юная жена взрослеет, его чувства полностью переплавятся и переключатся на неё. Это была сознательная попытка мужчины перерасти свои юношеские метания, обрести душевный покой и подарить своё сердце той единственной, которая была способна понять его поэтическую душу.

Но была и ещё одна причина, почему Роджер женился на Елизавете Сидни.
Самая важная для них самих. Причина эта — творчество.
В 1598 году пишется пьеса «Много шума из ничего».

В 1598 году, когда Елизавета расцветает и превращается в девушку, привычные дружеские приколы Роджера и её внезапно приобретают совершенно иное, романтическое и магнетическое напряжение. (Роджер только вернулся из Италии, увидал, как расцвела и повзрослела Елизавета, и начались ухаживания.)

Зная друг друга с самого детства, к 1598 году тринадцатилетняя Елизавета и повзрослевший Роджер выработали совершенно особый, полудетский-полувзрослый язык общения. Это была игра. Теперь же игра превратилась в ухаживание. Они скрывали свои зарождающиеся чувства за бронёй искромётного юмора. Ни один из них не желал уступать другому в остроумии. Именно этот живой, искрящийся диалог, их реальные домашние пикировки и шутки и легли в основу великого словесного поединка Бенедикта и Беатриче в пьесе «Много шума из ничего».
Это были не вымышленные персонажи: они переносили на бумагу саму суть своего сближения.
Они создавали пьесу вместе. И именно это творчество сблизило их.
Они поженились.

5 марта 1599 года — торжественное бракосочетание Роджера Мэннерса, 5-го графа Рэтленда, и Елизаветы Сидни.

Конец марта 1599 года — всего три недели спустя после свадьбы Рэтленд вынужден покинуть молодую жену и Англию. Он отбывает в Ирландию в составе военной экспедиции своего отчима, графа Эссекса.

Апрель — сентябрь 1599 года — кровавая и изнурительная военная кампания в Ирландии. Именно в этот период пишется историческая хроника «Генрих V», где в прологе к пятому акту появляется знаменитое прямое упоминание этого похода и ожидаемого триумфа Эссекса.

Осень 1599 — 1600 годы — полный провал Ирландской кампании. Возвращение Рэтленда в Англию. Стремительная опала Эссекса и его сторонников. Нарастание жесточайшего политического кризиса при дворе Елизаветы I.

8 февраля 1601 года — отчаянный вооружённый мятеж графа Эссекса в Лондоне. Роджер Рэтленд принимает в заговоре самое активное участие.

9 февраля 1601 года — арест Роджера Рэтленда. Заключение в леденящие казематы Тауэра по обвинению в государственной измене. Над 23-летним графом нависает реальная угроза смертной казни через отсечение головы.

А теперь давайте включим режим параллельного монтажа. Пока истинный автор проживает великую драму своей жизни на вершинах английского Олимпа, внизу, в провинциальной грязи, разворачивается совсем другая хроника. Хроника человека, которого официальная наука упрямо называет «величайшим гуманистом человечества».

1598 год. Пока Роджер Рэтленд готовится к свадьбе, думает о большой политике и шлифует свои великие тексты, стратфордский житель Уильям Шакспер официально заносится в государственные списки злостных спекулянтов и укрывателей зерна. В период тяжелейшего, изнурительного голода в стране этот человек припрятал в своём амбаре в Стратфорде более 80 бушелей ячменя и солода — для последующей выгодной перепродажи голодающим соседям по завышенной цене.

1599 год. В то время как граф Рэтленд проливает кровь в Ирландии под знамёнами Эссекса и пишет патриотическую хронику «Генрих V», лондонские налоговые сборщики прихода Св. Елены официально объявляют Уильяма Шекспира налоговым неплательщиком. Он попросту сбежал из прихода, скрываясь от уплаты податей. Его безнадёжный долг государству передаётся шерифу графства Суррей для принудительного взыскания.

1600 год. Пока Рэтленд переживает крах Ирландской кампании, опалу своего клана и крушение всех надежд, стратфордский купец увлечён куда более «высокими» баталиями. Он начинает судебный процесс против некоего Джона Клейтона в Лондоне, яростно требуя вернуть ему долг в размере 7 фунтов стерлингов.

Февраль 1601 года. Роджера Рэтленда бросают в леденящие казематы Тауэра под угрозой смертной казни, а его юную жену Елизавету запирают под домашний арест. В эти же самые дни стратфордский предприниматель занят делом первостепенной важности. Он лихорадочно скупает земли в родном округе и готовится к новым тяжбам с соседями из-за мелких долгов за проданный солод и невыплаченные проценты по займам.

Ну как? Вы всё ещё верите, что «Гамлета», «Лира» и «Макбета» — тексты, сотканные из философии, сострадания к человечеству и глубочайшего понимания природы власти — писал этот мелкий, мстительный ростовщик, высчитывающий пенни за солод?

Но счастье их первых совместных дней длилось недолго: через полтора месяца, в апреле 1599 года, Роджер, как и подобает молодому аристократу, уезжает в военную экспедицию в Ирландию под знаменем своего близкого друга, графа Эссекса. Пока Роджер переносит тяготы походной жизни, Елизавета остаётся в Англии и коротает дни в ожидании писем, выплёскивая свою тоску в поэзию.

Тем ярче и сладостней становится их встреча. Осенью того же года Роджер возвращается домой. Это время чистой, ничем не омрачённой радости: они наконец-то могут насладиться обществом друг друга и спокойствием семейной жизни в Бельвуаре, а также вернуться к любимым интеллектуальным играм и совместному творчеству.

Этот период с осени 1599 года по февраль 1601-го — настоящее золотое сечение в их жизни и творчестве. Они совместно пишут пьесы «Двенадцатая ночь» и «Как вам это понравится». Это были 18 месяцев абсолютной гармонии: запершись в родовом замке Бельвуар, Роджер и Елизавета создали идеальные миры — Арденнский лес и сказочную Иллирию, где нет войн, казней и опалы.
В этих пьесах их соавторство достигло пика. Они сочетали глубокую философию Роджера и изящную, певучую лирику Елизаветы.

8 февраля 1601 года вспыхивает восстание Эссекса.
И этот мятеж Эссекса был жестоко подавлен королевой.
Самого Эссекса казнят, а Роджера Рэтленда бросают в Тауэр.
Его юную жену, Елизавету Сидни, изолируют без права покидать поместье.
В один миг они теряют всё: свободу, надежды, статус.
Над головой Рэтленда зависает топор палача.

И в этот самый момент в творчестве Роджера Шекспира наступает абсолютная, звенящая пустота. Два года заточения — ни пьес, ни стихов.

За все два года, пока Рэтленд томился в Тауэре, чем занимался стратфордский «гений»?

О, его жизнь бьёт ключом!

Май 1602 года: в самый разгар политического террора в стране проворачивает грандиозную сделку. Скупает 107 акров пахотной земли в Олд-Стратфорде у землевладельца за колоссальную по тем временам сумму — 320 фунтов стерлингов. Сам он даже не утруждает себя личным присутствием: сделку по доверенности оформляет его брат Гилберт.

Сентябрь 1602 года: «Шекспир» приобретает ещё одно поместье — коттедж и земельный участок на Чапел-Лейн, расширяя свои владения прямо напротив своего роскошного дома Нью-Плейс.

Осень 1602 года: он тратит немалые деньги на сложные юридические процедуры, чтобы окончательно закрепить за собой права на Нью-Плейс, вторую по величине усадьбу в Стратфорде.
Он ведёт бесконечные мелкие судебные процессы против соседей за невыплаченные шиллинги за солод.

Итак, Роджер Шекспир — в Тауэре.

Однако Тауэр начала XVII века для узников королевской крови и высшего дворянства вовсе не был мрачным подземельем графа Монте-Кристо с гнилой соломой и кандалами.

Смертельная опасность здесь соседствовала с привычным аристократическим комфортом: граф Рэтленд содержался в приличных комнатах, получал качественную пищу и вино. Ему дозволялось иметь слуг, читать книги и даже совершать прогулки под присмотром. Главной пыткой для Роджера была не близость плахи — его терзала абсолютная, глухая разлука с Елизаветой и невозможность переписки. Он не мог поддержать любимую в её заточении.

24 марта 1603 года умирает Елизавета I. И у Роджера Шекспира появляется надежда на освобождение. Так и случилось: 3 апреля 1603 года, всего через десять дней после смены власти, двери Тауэра для Роджера распахиваются.

Он выходит на свободу — к жизни, к творчеству и, главное, к долгожданному воссоединению со своей Елизаветой.

Роджер вырос, ему двадцать шесть лет. Он вернулся счастливым, полным сил, любви и новых надежд. Юношеские увлечения масками, комедиями и театром остались там, за тяжёлыми воротами Тауэра. Та игра чуть не стоила ему жизни. Теперь то, чего он по-настоящему хочет — это уединение, покой и семейное тепло.

Он возвращается в Бельвуар к своей Елизавете. Они живут душа в душу, наслаждаясь каждой минутой общения. Они теперь оба понимают, что всё плохое позади и надо жить своим счастьем. Им возвращены все титулы и блага, долги отменены, и они оба принимают окончательное решение: с «Уильямом Шекспиром» покончено. Эта опасная маска театральной юности выполнила свою роль и больше не нужна. Они её переросли. Пришло время жить настоящей, нормальной жизнью, воспитывать детей и обустраивать родовые земли. Театр остаётся приятным воспоминанием.

И в этот момент судьба делает ещё один приятный подарок: новый король Яков I предлагает ему возглавить почётную и чрезвычайно важную дипломатическую миссию в Данию.

Для Роджера это не просто поездка — это триумфальное возвращение на самый верх. Король не просто простил его, он признал его, возвысил и ввёл в круг первых лордов королевства, доверив представлять лицо Англии. Роджер окрылён. Он чувствует себя абсолютно здоровым, сильным, полным энергии человеком, у которого в руках есть абсолютно всё: богатство, высший статус, блестящая политическая карьера и любимая женщина.

Когда Роджер поднимается на борт корабля, идущего в Эльсинор, он счастлив. Он едет туда как победитель, как баловень судьбы, искренне уверенный, что его жизнь наконец-то сложилась идеально. Маска Шекспира больше не нужна, а театр он будет посещать лишь как зритель.

Роджер сошёл с корабля! Торжественный, церемонный приём. Был вечер, делегацию встречали с факелами. Издалека замок с его высокой башней производил приятное впечатление. Но чем ближе процессия к нему подходила, тем зловещее он выглядел. Именно такого впечатления он добивался, когда писал «Гамлета». Его поразило и порадовало, что он угадал с пугающей точностью эту атмосферу: этот пронизывающий до костей сырой ветер, этот северный холод, пропитывающий сквозь одежду, и томящее, гнетущее ощущение надвигающейся беды. Да, он не угадал точную архитектуру и изгиб этих высоких стен, но он отгадал главное — само осязаемое чувство этого места.

Началась официальная церемония приветствия, и его стали представлять королевской свите. Герольд громко выкрикивал имена. И тут он услышал: Розенкранц и Гильденстерн! Имена персонажей его пьесы, имена студентов Падуанского университета. Имена всегда стояли вместе, и вот перед ним — Розенкранц и Гильденстерн.

Эти двое были точной, почти карикатурной копией того, что он сочинил: суетливые, с фальшивыми улыбками и бегающими глазами, прирождённые шпионы, наушники и лизоблюды. Он, Роджер, или гений, или люди везде одинаковые.

Всё, что раньше буксовало, что застопорилось, все неясные детали вдруг соединились и реализовались. Пьеса была готова — в его голове. Ради неё он снова наденет маску. Жена не будет против.

Он словно вживую увидел, как всё должно быть в «Гамлете», и понял истинный масштаб и дух этой драмы. Сама обстановка Эльсинора завершила внутри него то, что не удавалось сделать месяцами. Пьеса стала ясной, монолитной и чувственной; он точно увидел её финал. О некоторых деталях он расспросит этих молодчиков — Розенкранца и Гильденстерна. Хотя почему молодчиков? Может, без них не было бы и пьесы!

Роджер Шекспир с блеском и истинно аристократическим изяществом выполнил дипломатическую миссию. В августе 1603 года граф Рэтленд возвращается в Англию с триумфальным отчётом для короля Якова I.

И снова он и Елизавета вместе, но теперь это не только радость влюблённых, но и радость совместного творчества! Накопленные за три месяца путешествия впечатления требовали немедленного воплощения. Роджер привёз из Дании то, чего не мог знать ни один лондонский драматург, никогда не покидавший Англию.

Роджер Шекспир вносит живые, привезённые с севера детали в черновик трагедии «Гамлет».

Именно теперь пьеса обретает свою окончательную гениальную плоть, а датский колорит произведения становится неопровержимым доказательством её настоящего создателя.

«Гамлет» готов к постановке на сцене. Пьеса адаптирована для актёров и зрительного зала.

С лета 1603 года, когда трагедия «Гамлет» впервые была представлена публике, она запустила тектонический сдвиг в английском театре. Критики и современники застыли в изумлении. Просвещённые зрители отмечали, что эта пьеса «бьёт прямо в сердце и тревожит разум», а простолюдины в партере замирали в непривычной для них тишине, заворожённые монологами датского принца. Габриэль Харви писал на полях своих книг, что в «Гамлете» есть чем увлечь самую искушённую публику. Театральные подмостки Лондона ещё не знали столь яростного и глубокого успеха.

К 1607 году триумф «Гамлета» вышел далеко за пределы столицы. Пьесу играли в университетских залах Оксфорда и Кембриджа, матросы английского корабля разыгрывали её прямо на палубе... Строки из неё цитировали на улицах. Текст зажил своей народной жизнью.

Чем же можно объяснить такой тотальный интерес к пьесе со стороны не столько образованной элиты, сколько простых работяг, шорников и матросов, до отказа забивавших партер общедоступного «Глобуса»?

Для современного человека, привыкшего видеть в Гамлете лишь бесконечные и занудные монологи да философскую скуку, это загадка! А разгадка проста.

Давайте всмотримся в сам сюжет пьесы глазами неграмотного лондонца начала XVII века. Перед нами не сухая философия, а чистейший, бьющий по нервам триллер и детектив:

Паранормальный хоррор. Всё начинается с ночного дозора и пугающего призрака в железных латах. Для человека той эпохи это чистый адреналин и мистика.

Шпионаж и слежка. Сюжет строится на паранойе. Полоний прячется за коврами, подсылает Офелию в качестве живой приманки. Король устраивает Гамлету допросы и обыски.

Следственный эксперимент. Знаменитая театральная постановка «Мышеловка» внутри самой пьесы — это же классический детективный приём, когда подозреваемому резко предъявляют детали убийства, чтобы он выдал себя мимикой.

Морской экшен. Похищение, нападение пиратов, подмена секретных писем в каюте корабля и отправка бывших друзей на казнь чужими руками.

Подстроенный поединок. Битва на рапирах, где у каждого из бойцов отравлен клинок, у организатора наготове бокал с ядом — и, как итог, гора трупов на сцене в последние пять минут.

В этом и заключался продюсерский гений автора. Чтобы скормить толпе глубочайшую философию Монтеня и свои личные переживания, выстраданные в Тауэре, он завернул их в обёртку самого кассового, динамичного и кровавого блокбастера своего времени — и обыватель жадно проглатывал эту наживку.

Для английской культуры имя Уильям Шекспир окончательно стало синонимом абсолютного гения, и именно этот четырёхлетний триумф, этот ошеломительный резонанс изменил самого Роджера. В нём больше не осталось прежней юношеской горечи, не было желания кому-то что-то доказывать или выплёскивать скопившуюся обиду на несправедливость мира.

Граф Роджер обрёл иное понимание. Он понял: театр — это не юношеская забава, это его истинное поприще! Его служение, его подлинный жизненный путь.
Граф Рэтленд должен остаться Уильямом Шекспиром.

— Люди подумают, что это какой-то другой Шекспир, но они ошибутся. Ведь так же, любимая?

Мы уже упоминали выше, что после освобождения Роджер принял твёрдое решение сбросить маску Шекспира и больше никогда к ней не возвращаться. Он повзрослел. Два года в Тауэре, страх за собственную жизнь и гибель близких друзей потушили юношеский азарт навсегда. Роджер понял, что пришло время заканчивать с опасными заговорами и начать жить, как и положено, жизнью аристократа. Это было выстраданное решение взрослого человека!

Но была ещё одна причина, и кроется она в сонетах.

Хронология сборника сонетов начинается ещё в Падуе. Будучи совсем юношей, в полном одиночестве, Роджер Рэтленд набрасывал первые стихи — горькие, меланхолические, полные подростковых перепадов от восторга к унынию. Он писал их в соответствии с настроением, ещё не зная, кого именно зовёт из будущего: то были стихи одинокого сердца. Но когда в его жизнь вошла Елизавета Сидни, эти ранние падуанские черновики стали лишь прологом труда на долгие годы.

Пока граф Рэтленд проводил дни в четырёх стенах Тауэра, а Елизавета томилась под домашним арестом в своём замке, между ними не прекращалась тайная, оплаченная тюремщикам переписка.

Пересылая друг другу листы текстов, они создали свой самый сокровенный памятник, разделив его на голоса.

Иногда в этих посланиях звучал чисто мужской голос: Роджер выплёскивал тоску изгнанника, которую Елизавета помогала преодолевать своей мудростью. Иногда мы слышим её чистый голос — гордый, верный. Но самое удивительное сложилось ближе к концу их заточения.

Сонеты превратились в живой любовный диалог, где стихи шли парами. Это была настоящая переписка в рифмах, где находилось место всему: и мучительной тоске, и интимным шуткам, и тонким поэтическим подколам.

Елизавета писала, что о ней судачат в свете, отказывая ей в праве считаться первой красавицей. Роджер не успокаивал её напрямую, а отвечал в духе своих героев — Петруччио и Бенедикта, — желая тем самым сказать: «Не обращай внимания, относись ко всему с юмором», и ожидая в ответ такой же остроумной пикировки.

В сонетах 130 и 131 эта игра проступает особенно ярко. Правда, иногда Елизавета воспринимала колкости Роджера как намеренную обиду. Тогда ему приходилось экстренно менять тон, оправдываться и доказывать, что её смуглость — единственный истинный свет, а сам он навеки останется её преданным пленником.

Эта рифмованная переписка была для них как луч солнца, проникающий сквозь тюремную решётку. Они держались за свой поэтический шифр как за спасительный круг, и именно внутри него шаг за шагом двигались к своему главному переломному решению. Последнюю точку они поставили в 152-м сонете.

Если убрать художественную форму, суть их прощального стиха в прозе проста и ясна: мы создали эту иллюзию, мы заставили мир поверить, что эта маска и есть истина, совершив величайший подлог против правды.

Это был их мощный финал. Игра в Шекспира окончена. С маской они расстаются навсегда.

Роджер Рэтленд выходил из Тауэра для новой жизни.

А теперь вернёмся в 1607 год.
Граф Роджер обрёл иное понимание. Он понял: театр — это не юношеская забава, это его истинное поприще! Его служение, его подлинный жизненный путь.
Граф Рэтленд должен остаться Уильямом Шекспиром.

— Люди подумают, что это какой-то другой Шекспир, но они ошибутся. Ведь так же, любимая?

Период с 1607 по 1611 год стал для творческого тандема Роджера и Елизаветы временем беспрецедентного, феноменального подъёма. Обретя абсолютную внутреннюю свободу, они писали вдохновенно и легко. Одна за другой выходили величайшие, глубокие трагедии и драмы, навсегда изменившие мировой театр: «Антоний и Клеопатра», «Кориолан», «Тимон Афинский», «Зимняя сказка» и «Цимбелин». Каждая новая премьера на лондонских подмостках становилась триумфом их зрелого, отточенного до совершенства мастерства.

Мощным аккордом их совместного творчества стала пьеса «Буря». В образе волшебника Просперо, который правит стихиями и духами исключительно силой своего разума, Роджер вывел самого себя. В финале пьесы Просперо ломает свой волшебный жезл и отрекается от магии.

1 ноября 1611 года, в один из главных придворных праздников — Дня всех святых, — труппа «Слуги короля» представила её перед королём Яковом I и его двором. Постановка имела колоссальный успех, официально зафиксированный в придворных книгах расходов (труппа получала за один спектакль 10 фунтов — большие деньги, годовой заработок учителя или ремесленника). Для Роджера Мэннерса и Елизаветы Сидни этот придворный триумф стал моментом абсолютного творческого счастья и взаимной гордости, когда они получали известия из Лондона о том, какой восторг вызвало их детище, наполненное сложнейшей философией. Молодые супруги в своём Бельвуаре праздновали эту победу. Этот грандиозный успех не просто принёс им радость, но и дал колоссальный заряд созидательной энергии на всю последующую зиму и весну.

Весь этот период супруги жили полнокровной жизнью абсолютно здоровых, деятельных людей. Роджер Мэннерс не просто почивал на лаврах — триумф «Бури» вдохновил его на замысел нового масштабного произведения. Именно этот творческий импульс объясняет его личную поездку в Кембридж в начале июня 1612 года, как только просохли дороги.

(Граф не стал посылать за материалами слуг или доверенных лиц, поскольку грядущий труд требовал его личного участия и скрупулёзной, тонкой работы в университетских библиотеках, которую невозможно перепоручить чужому уму. В это же самое время Елизавета спокойно отправилась в Лондон для улаживания текущих финансовых и юридических дел их семейного и творческого союза. Это был естественный, разумно спланированный разъезд двух партнёров, уверенных в своём будущем и нацеленных на долгосрочную перспективу. Да, у Роджера болели ноги и его возили в коляске, но всё остальное — руки и голова — работало отлично. И про Елизавету нельзя сказать, что она была больна: слабое здоровье — это мало что значит, раз она поехала в Лондон улаживать дела.)


Вот полностью вычитанный и отредактированный текст. Я исправил все грамматические, орфографические и пунктуационные ошибки, согласовал времена, подправил опечатки (включая века и даты), а также оформил прямой разговор и цитаты, сохранив твою яркую авторскую подачу:

Его тело было перевезено в фамильный склеп графов Рэтлендов в церкви Святой Марии в Боттсфорде. Хоронили графа в наглухо закрытом гробу, а перед этим его лицо не было выставлено для традиционного публичного прощания.

Закрыть лицо перед погребением — это не попытка что-то скрыть, это последний манифест.

Он словно говорит миру: «Человек по имени Роджер Рэтленд, который страдал, сидел в Тауэре и был прикован к коляске, — уходит. Он вам не принадлежит. Но я оставлю вам того, кем я стал. Вглядывайтесь в Уильяма Шекспира — в нём моя истинная суть, хотя и под маской».

Как писал Булгаков: «Человек не просто смертен, он внезапно смертен». Во время работы в Кембридже Рэтленд почувствовал себя плохо — настолько, что приказал возвращаться в замок Бельвуар. Недомогание было похоже на острую инфекцию или сердечную катастрофу. Но доехать до родового замка он уже не успевает. Роджер заворачивает к ближайшему крупному поместью, где можно было получить медицинскую помощь, — на свадьбу своего младшего брата Джорджа Мэннерса в Хэддон-Холл. Но медицина XVII века оказалась бессильна перед такой скоростью развития болезни, и 26 июня 1612 года, всего через несколько дней после начала приступа, Роджер Мэннерс скончался в возрасте 35 лет.

Весть о внезапной кончине мужа застаёт Елизавету Сидни в Лондоне. По строгим сословным правилам и аристократическому этикету елизаветинской эпохи знатные дамы высшего ранга практически никогда не присутствовали на погребениях и не сопровождали гробы на кладбище. Эта обязанность лежала исключительно на мужчинах. Она остаётся в Лондоне. Елизавета берёт на себя самую главную, стратегическую задачу: она должна лично убедиться, что великая мистификация не пошатнулась из-за ухода её автора. Она контролирует ситуацию в столице, следит за тем, чтобы театральная труппа продолжала работать в прежнем режиме, и блокирует любые слухи или утечки информации о Роджере Мэннерсе, которые могли бы возникнуть в лондонском театральном мире.

Погребение Роджера Мэннерса было организовано в обстановке максимальной приватности и строгой секретности, исключающей любое публичное прощание. И главным, самым обдуманным решением этой закрытой церемонии стал категорический запрет открывать гроб и демонстрировать лицо покойного.

Для дворянства той эпохи существовал незыблемый ритуал: после смерти аристократа художники обязательно снимали с его лица посмертную гипсовую маску, чтобы передать точные черты скульпторам для надгробия. Роджер Мэннерс полностью заблокировал эту традицию.

Его лицо на смертном одре было навсегда закрыто от любых свидетелей, включая местных мастеров и родственников. Это не было предсмертной прихотью — это был холодный расчёт гения. Слепок лица или точный посмертный рисунок, стань они достоянием гласности, превратились бы в опаснейшую улику. Любой человек, знавший в лицо лондонского актёра Шекспира, при первом же взгляде на черты покойного графа обнаружил бы пугающее, абсолютное сходство. Приказав навеки закрыть своё лицо под крышкой гроба, Рэтленд защитил тайну своего двойного бытия до самой последней секунды.

Этот же мотив абсолютной визуальной секретности объясняет и другую поразительную странность, долгое время удивлявшую историков: в фамильной портретной галерее замка Бельвуар, где веками собирались изображения всех глав дома, отсутствовал прижизненный портрет 5-го графа Рэтленда.

Роджер запрещал художникам писать своё лицо. Супруги сознательно закладывали в свои тексты и хроники хитроумные шифры, метафоры и ребусы для будущих поколений, надеясь, что когда-нибудь их тайна будет разгадана... Но это должно было произойти исключительно как литературное открытие. Прямое же сопоставление лица лондонского актёра театра «Глобус» Шекспира с парадным портретом графа Рэтленда привело бы к мгновенному бытовому разоблачению ещё при жизни их современников.

Официальное признание аристократа высшего ранга комедиантом означало бы несмываемый позор для всего рода и репутационный крах на поколения вперёд. Роджер Мэннерс лишил своё лицо материального воплощения, оставив потомкам только свой гениальный текст.

Говоря о связи графа с театральным миром, необходимо раскрыть ещё одну важнейшую грань его тайного бытия: Роджер Мэннерс сам регулярно выходил на подмостки. Имя Уильям Шекспир официально значилось в списках актёров труппы, что подтверждают печатные издания той эпохи. Однако, будучи блестящим артистом, он никогда не брался за главные роли. Конспирация диктовала свои жёсткие условия: он не мог подолгу находиться перед рампой с открытым лицом. Его актёрским амплуа стали роли второго плана, позволявшие находиться на сцене недолго и, изменяя внешность, скрываться за возрастным гримом, накладными бородами, париками или шлемом — как в роли Тени отца Гамлета.

При этом граф не просто играл, он осуществлял то, что сегодня называют режиссурой, хотя самой этой профессии в начале XVII века ещё не существовало. Свою тайну Рэтленд доверил лишь узкому ядру из четырёх главных актёров. Им передавались новые тексты, и Шекспир раскрывал перед ними трактовки ролей. Он лично проводил с ними скрупулёзные репетиции, давая нужные пояснения по интонациям, жестам и мизансценам.

Работа Роджера с актёрами напрямую отражена в самом тексте его трагедии «Гамлет».

Знаменитый монолог Гамлета, в котором принц детально инструктирует бродячих актёров, требуя от них «не пилить воздух руками», говорить живо и удерживать «зеркало перед природой», — это живая стенограмма режиссёрских указаний самого графа Рэтленда, которые он регулярно давал своей труппе. Именно этот глубокий авторский контроль и создавал те самые шедевры, которые поражали лондонскую публику своей невиданной психологической точностью.

Система конспирации в Бельвуаре была доведена до абсолюта. Роджер и Елизавета никогда не направляли в театр рукописи, написанные их собственными почерками. Оригинальные черновики и чистовики сначала передавались доверенным профессиональным переписчикам, которые копировали текст стандартным безликим канцелярским шрифтом эпохи.

И лишь когда эти копии отправлялись актёрам или в печать, подлинные авторские рукописи незамедлительно сжигались Роджером. Этот радикальный шаг исключал любую возможность того, что личный почерк графа Рэтленда или его супруги будет опознан в лондонских типографиях или за кулисами театра «Глобус». Уничтожая свои черновики сразу после создания пьес, авторы сознательно принесли свои автографы в жертву безопасности, навсегда скрыв материальные следы своего великого труда.

Вглядываясь в финал этой грандиозной драмы, необходимо детально реконструировать саму личность Роджера Рэтленда — Шекспира, человека, чей масштаб определялся не титулами, а редчайшей для той эпохи искренностью, честностью, прямотой и полным отказом от придворных интриг. Он обладал удивительным личным обаянием, схожим с магнетизмом. Люди мгновенно чувствовали его величие и благородство, но при этом он был поразительно простым в общении человеком, который притягивал к себе навсегда.

Актёрская труппа «Глобуса» не просто подчинялась, а безоговорочно слушалась его как режиссёра. И посвящённые в его тайну актёры не раскрыли её.

Тайну берегли и его друзья — великие поэты и люди, равные ему по статусу.

Эта же абсолютная честность определила его отношения и с короной. Когда после провала мятежа Эссекса Елизавета I лично допрашивала графа, требуя ответа, почему он пошёл против престола, Роджер ответил прямо и откровенно: «Я выступил не против королевы, а ради своего друга, которого не мог оставить в беде». Эта поразительная мужская верность и честность перед лицом смерти потрясли королеву. Именно это признание спасло его от эшафота: казнь заменили тюремным заключением.

Такое же доверие к графу проявил и Яков I, который сразу после того, как освободил Рэтленда из тюрьмы, поручил ему важную миссию в Данию.

Невероятные качества его личности оценила и Елизавета Сидни. Любовь её была настоящей, ведь она знала масштаб его личности лучше всех.

Поэтому она и не смогла жить без него — её существование потеряло смысл. Её пытались лечить, так и не определив, чем же больна эта хрупкая девушка. Точной даты её смерти не сохранилось, но похоронили её 11 августа 1612 года.