Два билета в Тулузу. Глава 36 Уметь принимать

Глава 36 Уметь принимать

1

Звонит мне девочка из церковного хора:
— Ты помнишь Сандру и Паскаля, они иногда приходят и поют с нами в хоре?
— Ещё бы мне не помнить Сандру и Паскаля, которые так фальшиво поют, да к тому же приводят на литургию своих детей, которые мешают нам славить Господа!!!
— Они узнали, что ты уже давно в больнице, передавали большой привет и хотели позвонить справиться о твоём здоровье. Можно я дам им твой телефон?

2

На следующий день мне позвонили Сандра и Паскаль и вызвались навестить меня. Я предложила им заехать в воскресенье после службы, но они были очень озабочены тем, что я не могу присутствовать на литургии. Трепетная супружеская пара, сносящая всё живое на своём пути, предложила приехать в больницу до литургии и вместе попеть псалмы. Я осторожно сказала, что в больнице ни разу не слышала, чтобы кто-то пел псалмы (правда, я сама иногда исполняла разные русские песни, когда мне было особенно больно). Паскаль выразился в духе того, что «ну надо же когда-то начинать», а также прошёлся на тему падения нравов и угасания интереса к вере.

3

Мне пришлось пойти ва-банк и пообещать, что я лично прибуду на литургию в автомобиле скорой помощи, предварительно прочитав шестопсалмие (это было враньём, потому что у меня нет Псалтири). Сандра сказала, что они боятся заразить детей золотистым стафилококком, поэтому оставят их дома и после литургии отвезут меня на машине в больницу. Я воскликнула:
- Как, неужели я не увижу ваших волшебных крошек?! — и полчаса слушала рассказ Паскаля о том, как его родственник укреплял кости народными средствами.

4

Я слушала его и думала о том, что вот люди стараются мне помочь так, как умеют, а я стебусь над ними и пишу о них саркастические тексты, за что мне наверняка влетит на Страшном суде. На самом деле помощь нужно уметь давать и уметь принимать. Паскалю с Сандрой тяжело даётся первое, а мне — второе.

5

Сегодня я отмечаю маленький юбилей: ровно месяц, как меня положили в больницу. Утром ко мне в палату пришла парикмахер и коротко меня постригла.
Завтра начнётся химия.

6

Вчера меня наконец перевели в онкоцентр. Там меня осмотрели и сказали, что всё, что было сделано в предыдущей больнице, не годится. Они перепроверили биопсию, взяли пункцию костного мозга и анализ крови и поменяли все лекарства, а также выразили удивление, что мне не заморозили яйцеклетки и даже не выяснили, почему у меня нет критических дней. Химию начнут немедленно, не дожидаясь анализов. В заключение мне выдали толстую кипу каталогов с париками.

7

Посмотреть какой-либо фильм для меня просто мероприятие века. Основная часть мировой киноклассики прошла мимо или осталась непонятой — такой уж я человек. И вот недавно в разговоре с друзьями упомянули фильм «Все умрут, а я останусь». Я слышала о нём, но не видела. В итоге я его скачала.

8

Почему-то отечественные фильмы о подростках, которые мне довелось увидеть, обычно либо глубоко чернушные, либо истошно-позитивные. «Все умрут», несмотря на название, не показался мне мрачным. Я не могу сказать, что он мне «понравился» или «не понравился», но он показался жизненным, а всё, что жизненное, мне нравится, потому что я за правду.

9

В мои школьные годы курение, спиртное и мальчики были совершенно исключены — я училась в очень строгой и селективной гимназии и не вылезала из библиотек. Но помимо школы были улица, пионерский лагерь, подружки из «простых» школ, где отношения были очень похожими: дружба могла в один день превратиться в предательство.

Любовь к мальчикам, любовь с мальчиками, курение в туалете, подвалы, дискотеки, по накалу страстей не уступавшие первому балу Наташи Ростовой. Ссоры с родителями и «уходы из дома». Разговоры шёпотом на тему «А у тебя уже это было?». Вино из пластиковых стаканчиков где-то между гаражами. Бесконечные прогулки в школьных дворах и на спортплощадках.

10

Я до сих пор помню дискотеку в своей суперстрогой школе, на которую чуть ли не за ручку меня отвели мои родители. И вместе с этим после дискотеки я со своей подружкой оказалась в «баре» — так назывались кооперативные кафе с пластиковыми столиками, предлагавшие посетителям мороженое и разноцветные яичные ликёры. Эти ликёры впоследствии были признаны вредными и навсегда исчезли из продажи.

Нам было по 15 лет, мы были обе сопливыми дурами, и когда незнакомые старшие парни в кожаных куртках и спортивных штанах предложили «поехать с ними в бар», мы не раздумывая сели в их раздолбанные «Жигули».

Это могло закончиться плохо, но дуракам везёт, и, выпив по бокалу ликёра в «баре», мы разошлись по домам и больше никогда не виделись с этими ребятами, так как не представляли для них хоть сколько-нибудь интереса.

11

Я хорошо помню все эти приключения, любовные драмы и драки в пионерском лагере, которые происходили хоть и не со мной, но на моих глазах. Если говорить честно, и мне случалось перед отбоем выбираться за территорию пионерлагеря с незнакомыми «нелагерными» парнями и пить с ними портвейн у костра. Влюбляться, ревновать, следить за траекторией «объекта» на дискотеке, размазывать тушь по лицу вместе со слезами, удирать от старших девчонок и курить на костровой площадке. И хотя моя юность имела мало общего с жизнью героев, мои внутренние ощущения были очень созвучны.

12


Я решила вымыть голову перед тем, как мне поставят капельницу, и дождаться собственно самой капельницы, которую мне должны были поставить в три часа ночи, чтобы утром начать химию. В шесть я проснулась и пошла в туалет, но спросонок перепутала клавиши и стала исступлённо давить на кнопку вызова медперсонала.

13

В палату ворвался помятый доктор с вытаращенными глазами. Я вместо того, чтобы просто попросить какую-нибудь таблетку, сказала ему всё как есть. Врач удалился с таким выражением лица, как будто я только что призналась, что руководила террористической операцией одиннадцатого сентября. В этот момент мне стало ясно, что день не задался и уже не задастся.

14

В восемь утра ко мне в палату поочерёдно ворвались санитарка с завтраком, медсестра с таблетками и медбрат с воплем:
— Почему вы ещё не одеты и лежите в кровати?!

На мой немой вопрос он сообщил, что я давно должна быть в кабинете кардиоисследований. Я впервые слышала об этом, но встать и по-военному одеться не могла физически: для того чтобы встать, мне надо принять таблетки и подождать примерно час, пока они подействуют, а чтобы принять таблетки, мне надо дотянуться до столика с завтраком и что-то в себя впихнуть.

Медбрат дал мне полчаса на всё и исчез.

15

Надевать мне было нечего, так как накануне однокурсница забрала мои вещи постирать. Я всё же кое-как собралась, и медбрат повёл меня в кабинет исследований. В кабинете мне кололи то в одну, то в другую вену какие-то вещества и долго рассматривали моё сердце. Когда через два часа я вернулась в палату, там меня ждали мой друг Дамиан и пакет с выстиранными вещами, а также записка от однокурсницы, которая меня не дождалась.

16

Дамиан пришёл по моей просьбе. Я просила его поприсутствовать во время моего разговора с врачом и проследить, не упустила ли я чего-то, записать ответы и пояснить мне, если будет непонятно.

До этого я видела своего онколога всего дважды. Первый раз она зашла ко мне на пять минут, из которых четыре отвечала на звонок по мобильному. Второй раз она зашла накануне химии на одну минуту и сказала, что придёт сегодня с 10:30 до 11:00. Мы с Дамианом прождали целый час, но и в двенадцать она так и не появилась.

17

Я проводила Дамиана, и мне принесли обед. В это время в палату ворвалась онколог со свитой практикантов, интернов и медсестёр. Я отодвинула обед и стала задавать вопросы, которые накопились у меня за месяц ожидания лечения.

Врач сказала, что «не может ответить на большую часть из них, так как мне пока не поставлен точный диагноз», и что химию начнут в понедельник, когда, быть может, придут результаты генетики и что-то прояснится. Если же результаты не придут, то всё равно начнут делать химию по принципу «надо же что-то делать».

Она также объявила, что после обеда я поеду в больницу, где пролежала весь январь, чтобы встретиться с профессором гинекологии. Цель встречи — выяснить, почему у меня с августа нет месячных, и попросить заморозить яйцеклетки до начала химии. Я стала спрашивать про облучение, но врач уже в дверях сказала, что пока неизвестно, когда оно начнётся и вообще будут ли его делать.

18

Я осталась одна и стала крутить всё это в голове, ковыряя холодный обед. Звонил мобильник, я давилась едой и рассказывала звонящим о том, как продвигаются мои дела. Потом принесли кофе, и я немного успокоилась. Скорая должна была приехать к трём, в ожидании я лежала на кровати в сапогах, шапке и шарфе и пыталась листать журнал. Мне изменили схему лечения и отменили дневную дозу обезболивающих, и у меня уже поднималась сильная боль.

19

Наконец скорая приехала, меня положили на носилки и повезли к выходу. Я обратила внимание, что у санитаров нет ни одного документа, попросила их остановиться и поинтересовалась, где моя медицинская карта. Санитары, не замедляя шага, сказали, что «все данные отправлены по факсу принимающей стороне». Я ещё раз уточнила, не нужно ли взять документы на случай, если, например, факс не прошёл, но санитары вкатили меня в лифт ногами вперёд, и мой вопрос повис в воздухе.

20

Мы добрались с опозданием, и у входа в больницу выяснилось, что мои «Иваны Сусанины» не знают, куда меня везти. Санитары долго катали меня по коридорам, и в конце концов мы оказались в гаражном подвале среди мусорных баков и брошенных ящиков. Я думала, что они не знают, где находится кабинет врача, но дело было хуже: санитары не знали ни имени врача, ни должности, ни названия отделения. Более того, они не знали моей фамилии, не могли её произнести и постоянно переспрашивали. Наконец мы выбрались в холл, и после долгих расспросов нас направили в другой корпус. Там мы оказались в узком коридоре перед закрытой стеклянной дверью. Санитары долго звонили в неработающий звонок и стучали, а потом тупо уставились друг на друга.

21

Мы опаздывали на встречу уже больше чем на час. Ситуация напоминала фильм ужасов или фильм-катастрофу. Я железным голосом приказала санитарам спуститься вниз и отвезти меня в главное здание на ресепшен. Когда мы наконец добрались, я слезла с носилок и велела санитарам ехать, не дожидаясь меня. Когда они сказали, что скорая заказана в обе стороны и они будут ждать, я закричала, чтобы они убирались прочь и что я поползу на четвереньках, но не сяду больше в скорую их страховой компании. Меня трясло. Я стала выяснять у пожилого француза на ресепшене, где найти моего врача, и по буквам диктовать свою фамилию.

22

Француз стал звонить в онкоцентр и спрашивать, к какому врачу меня отправили. Прошло ещё минут пятнадцать, пока его наконец соединили с моим отделением и объяснили, к какому врачу я должна была попасть полтора часа назад. Я снова похромала через холл в другое здание. Боль в ноге и спине была нестерпимой, но я уже была настолько на взводе, что меня можно было сажать в самолёт и направлять в сторону башен-близнецов.

23

Наконец я попала в приёмную нужного мне врача, и секретарша предложила мне присесть. Я объяснила, что не могу сидеть из-за защемления нерва. Секретарша попросила продиктовать по буквам фамилию, потом стала записывать имя, год рождения, номер телефона, адрес и номер страхового свидетельства, потому что факс не пришёл. Я поинтересовалась, знает ли она наизусть одиннадцатизначный номер своего страхового свидетельства. В этот момент зазвонил офисный телефон, и она стала долго и подробно кому-то объяснять, как подготовиться к УЗИ и как проехать в больницу. Я стояла, подавшись вперёд и опираясь на спинку стула. В моей голове всё звенело. Я не чувствовала свою ногу.

24

Закончив беседу, секретарша повесила трубку и снова спросила мой номер страхового свидетельства. Звенящим от ярости голосом я сказала ей, что госпитализирована в онкоцентре, где есть все мои данные, что я не могу ходить, мне больно даже стоять, и что мой приём должен был начаться два часа назад, что ровно в шесть профессор поднимется и уйдёт, и у меня осталось совсем немного времени, чтобы выяснить то, что должно было быть выяснено ещё в течение января. Секретарша изменилась в лице, елейным голосом пообещала немедленно связаться с онкоцентром и проводила меня в кабинет профессора. В дверях я напомнила ей проследить, чтобы онкоцентр заказал мне перевозку обратно.

25

Профессор сидел за столом и смотрел на меня бесцветными глазами, в каждом из которых было по циферблату с цифрами «18:00». На столе, помимо медицинских карт, лежало несколько научных журналов.

Он сухо предложил мне сесть, но я отказалась, сославшись на защемление нерва.

Профессор сказал, что поговорил с моим онкологом и ничем не может мне помочь, что после химии функции яичников нарушаются и забеременеть невозможно, что заморозить яйцеклетки они не успевают, так как химия должна начаться со дня на день, что даже если теоретически допустить возможность зачатия, при саркоме костных тканей я никогда не выношу ребёнка, и что мне лучше сосредоточиться на своём лечении и не отвлекаться на второстепенные вещи.

26

Я подошла ближе к столу и посмотрела профессору прямо в глаза-циферблаты.
— Доктор, у вас есть дети? — спросила я.
— Мадемуазель, у меня уже есть внуки, — ответил доктор, и циферблаты в его глазах уступили место пятничному ужину в кругу большой семьи.

Я понимала, что веду себя как в дешёвой мелодраме, но у меня больше не было сил сдерживаться. Я стала кричать.

Я кричала, что мне исполнилось тридцать четыре года, что у меня нет детей, что я находилась в гинекологическом отделении этой больницы ровно четыре недели и у меня уже пять месяцев нет критических дней, но мне не сделали никаких обследований, чтобы узнать причины аменореи.

Я кричала, плакала, снова кричала.

27

Профессор сухо сказал, что нарушения моего цикла его не волнуют, потому что я всё равно никогда не забеременею после химии. Следовательно, нет смысла тратить время на пустые анализы.

Я выкрикнула:
— Неужели вам как специалисту неинтересно узнать, почему у здоровой молодой женщины месяцами нет критических дней?! Вы же врач, я же находилась у вас под наблюдением четыре грёбаных недели! Может быть, аменорея каким-то образом связана с раком? Может быть, мы могли бы восстановить цикл и заморозить яйцеклетки, пока не началась химия? Может быть, я выживу!

Может быть, клетка окажется жизнеспособной! Возможно, всё это ничего не даст, но если ничего не делать, тогда у меня точно никогда не будет детей. А если что-то делать, то у меня, возможно, не будет детей.

28

— Вы понимаете разницу между «никогда» и «возможно никогда», доктор?

29

Врач начал снова твердить, что после химии я никогда не забеременею.

30

Я крикнула:
— Забудьте про мою химию и про мою саркому, доктор! Я требую, чтобы меня осмотрел гинеколог, чтобы мне сделали УЗИ и гормональное исследование!

31

Я кричала ещё очень долго. Наконец циферблаты в глазах профессора перестали пульсировать, и он устало выписал направление, протянул мне и сказал:
— Просто чтобы сделать вам приятное. Эти анализы ни к чему вас не приведут и ничем вам не помогут.

32

Я взяла бумажки, крикнула:
— Помогут, потому что, к счастью, кроме вас в этом мире есть более человечные специалисты! — и вышла из кабинета.

33

Несмотря на поздний час, меня немедленно отвели на УЗИ. Секретарша долго шепталась с врачами, и по их опасливым взглядам я поняла, что меня считают ненормальной. Результаты  отправили в онкоцентр, там же у меня возьмут кровь на гормоны.

34

Я доковыляла до выхода на улицу и долго ждала скорую, прижавшись лбом к стеклу.

Как ни странно, несмотря на всё происходящее, я ещё более отчётливо поняла, что обязательно выживу, защищу диссертацию, счастливо выйду замуж и на этой земле будут малыши, которые будут называть меня мамой! Я пройду химию, вернусь к обычному образу жизни, отращу волосы, найду работу.

Настанет день, и я посмотрю своими большими зелёными глазами в глаза Никиты. В глаза Сергея. В глаза своего первого парня. В глаза-циферблаты профессора гинекологии. В глаза своего онколога. В глаза очень немногочисленных людей, которые бросали меня в смертельно опасных ситуациях. Я посмотрю в их глаза и пойму, что простила этих людей и мне нечего им сказать.

35

Пришла скорая и отвлекла меня от моих мыслей.
Я вернулась в онкоцентр.