Подарок

Конечно, это был я. В пёстром фраке, с длинными фалдами над раздвоенной тенью, и толстый лик с холмом посредине, выпестованный неопрятной жизнью моей - тоже мой. Как и эти глаза, эти пустые болванки, смотрящие с некоторым слабоумием. Уж не хочется признавать, но и гладкие руки мои - без умений, а потому постоянно скрещены за спиной, как и эти нежные крылья. Но никак, никак не могу я принять, что этот попугай Кривцов (ты и мою фамилию ему присудила!), подарком отправленный тобой из дивных стран Африки, где ты сияешь под очередной чёрной рукой, - может походить на меня: из-за дешёвых реплик, снабжённых тобой.

По сей день я считал нас если не прохладными приятелями, то парой бывших заключённых в темнице брака. Теперь же я вижу, что твоё уничижительное отношение разрослось в стадию далёкой и долгой неприязни. Более того, эта неприязнь - громкая с птичьим акцентом и неблагими намерениями - разодрала подаренную тобой (мной любимую) подушку из гусиного пуха, проявляя наклонности садиста, какими я, подчёркивая пишу - обделен. И эти его фразочки, простые, без дисциплины и как бы виноватые раздражают своей поддельной искренностью. Не те я речи метал, когда разгорячённый, с диким пламенем слов выказывал тебе свои извинения.

Я смотрю на Кривцова: на его силуэт в светлом углу под платьем шёлка, и как бы вижу прищур хитрых глаз и чую его желание вскрыть подвал прошлого. Но жалко мне Кривцова. Всё же есть в нём знакомая мне череда глупых поступков, что ли. Потому кляп, прикупленный в магазине, так и лежит в тумбе рядом с твоей ярко-красной помадой и журналом с глянцевыми на ощупь безделушками внутри. А птица, меж тем, продолжает озабоченно, со сноровкой оскорблять живые (всё ещё при мне) воспоминания.

Но какое тебе дело до точности давних событий! Ты, со своей насмешкой, научила попугая грязной неправде, изыскивая и составляя так слова, выкручивая так предложения, что диву даёшься изобретательности твоей лжи!

Разве можешь ты помнить, как седовласый шар с завитком на макушке медленно стекал с вафельного рожка в твоей руке, пока твой взгляд - прицельный и такой живой, - бегал от одной мартышки к другой, с ветки на ветку? Как твой почти детский лик радовался каждой обезьяньей гадости? Как моя ладонь схватила наконец опавший холодный комок, и ты брезгливо буркнула: "Выбрось!" Нет, ты запомнила, как верблюд липкой влагой обдал тебя, после того как я увернулся. И к чему было столько подробностей о вольере, в котором тигр омывал свои круглые сочленения? Да, мне было смешно, но и ты же смеялась!

Мерзким пунктиром Кривцов напевает ту мелодию, по которой сохло моё горло долгие месяцы. Как она фальшива: весьма черна, грязна и с избытком! Не теми красками мой баритон рисовал тебе сонеты, когда в порыве беспричинной страсти я обрушивал на тебя всю высь моих вокальных возможностей, и при сердце держа скрипичный ключ, раскрывал им твою заржавевшую черепную шкатулку.

В твоей вымаранной «африканским» солнцем записке пишешь о радостях, которые приключились с тобой после отъезда из Питера. О комарах, всасывающих сразу литр крови, и шаманах с львиной пышностью на тонкой шее, о прогулках по песчаному морю, о тёплых нигерийских плечах…

Так знай же: этого попугая я видел в магазинчике на окраине – ещё в начале нашей разлуки. Бессонными вечерами, не смыкая влажных глаз, я гулял по одной из набережных, свернул на дышащую людьми улочку и среди прозрачных витрин зацепил взглядом галантного пернатого красавца, так похожего на меня. Каково было моё удивление, когда мальчик (курьерской породы) выдал мне его и твоё письмо.

Теперь о главном. Как же я радовался сегодня, когда жарко навалилось солнце, будто овеяв мою жизнь твоей африканской небылицей, и вдруг сквозняк дал прохладу в квартиру.

Ребристая дверка закачалась в углу. У подоконника лежало перо.

Тишина наступила, да вот знаешь: грустно и зябко стало.