Тамара, или Поцелуй проклятого

В ту ночь над Кавказом не было звёзд.

Они исчезли одна за другой, словно чья-то невидимая рука задёрнула чёрный полог небес. Луна ещё оставалась — бледная, ущербная, похожая на лицо мертвеца, заглянувшего в окно собственной гробницы. Но и она едва светила, будто страшилась увидеть то, что должно было совершиться в монастырской келье.

Тамара стояла перед образом Богородицы.

Лампада давно погасла, однако вокруг её лица сохранялось слабое сияние. Оно не исходило ни от свечей, ни от луны. Казалось, сама печаль сделалась светом и легла на её чело.

Она молилась.

Слова едва шевелили губы, но я слышал каждое.

Я слышал их сквозь камень, сквозь ночь, сквозь вечность.

— Господи, спаси меня от него…

От меня.

Я ждал за стеной кельи, расправив крылья над пропастью. Ветер бился в них, точно стая обезумевших птиц, но я не чувствовал холода. Тому, кто помнит ледяное безмолвие между мирами, не страшен горный ветер.

Я мог войти сразу.

Ни дверь, ни монастырские стены, ни крест над узким окном не могли остановить меня. Но я медлил.

Впервые за бесчисленные века я медлил.

Мне говорили — если только мёртвые способны говорить тому, кто проклят жить вечно, — что любовь делает сильным. Ложь! Любовь сделала меня слабее последнего из людей. Перед этой дверью я, повелевавший бурями, стоял как нищий. Я боялся не молитвы Тамары и не небесного гнева.

Я боялся её взгляда.

Наконец она произнесла:

— Я знаю, что ты здесь.

Дверь отворилась сама.

Тамара не обернулась. Она стояла на коленях в белом одеянии, и длинные чёрные волосы падали ей на плечи, словно траурная вуаль.

В келье было тесно. На стенах темнели иконы. Лица святых, освещённые луной, казались строгими и неподвижными. Но когда я переступил порог, мне почудилось, что все они повернули глаза в мою сторону.

Я улыбнулся.

Иконы всегда смотрели на меня одинаково.

Тамара поднялась.

— Зачем ты пришёл?

Её голос дрогнул, но не от страха.

— Ты звала меня.

— Я молилась, чтобы ты исчез.

— Разве молитва и зов не одно и то же, когда в них произносят моё имя?

Она обернулась.

Никогда прежде человеческое лицо не причиняло мне боли. Я видел прекрасных женщин в дворцах, озарённых тысячами свечей; видел цариц, перед которыми склонялись народы; видел спящих девушек, чьи сны были чище утреннего снега. Все они казались мне прахом, заранее обречённым на могилу.

Но Тамара…

В её глазах жило то, чего я не мог ни понять, ни уничтожить. Там были скорбь по погибшему жениху, ужас передо мной и — о мука! — жалость.

Она жалела меня.

— Это ты убил его? — спросила она.

Я мог солгать. Я столько раз лгал, что сама ложь стала моим вторым голосом.

Но перед ней я ответил:

— Да.

Тамара вздрогнула, словно я ударил её.

— За что?

— За то, что он ехал к тебе.

Она закрыла лицо руками.

Я приблизился, и моё крыло коснулось стены. Пламя погасшей лампады вдруг вспыхнуло синим огнём. На мгновение лики святых стали живыми — суровыми, скорбными, обвиняющими.

— Я ненавижу тебя, — прошептала Тамара.

— Ненависть связывает крепче любви.

— Ты проклят.

— Я знаю.

— Ты одинок.

И тогда я отступил.

Не проклятие поразило меня. Не ненависть. Одно лишь слово — одинок — проникло туда, где некогда было сердце.

Да, я был одинок.

Один среди звёзд, когда они ещё пели. Один в бездне, когда песнь умолкла. Один над землёй, где поколения людей рождались, любили и умирали, оставляя после себя тёплые могилы. Я завидовал даже мёртвым, потому что смерть принимала их, как мать принимает утомлённого ребёнка.

Меня же не принимал никто.

— Тамара, — сказал я, — пойдём со мной.

— Куда?

— Туда, где нет разлуки.

— В ад?

— Ад — это место, где нет тебя.

Она смотрела долго. За окном завыл ветер. Где-то в монастыре ударил колокол, хотя ни одна человеческая рука не касалась верёвки.

Один удар.

Потом второй.

На третьем Тамара подошла ко мне.

— Поклянись, что не обманешь.

— Чем может клясться тот, кому не принадлежит ни небо, ни земля?

— Поклянись своей вечностью.

Я опкстил голову.

— Клянусь.

Она подняла руку и коснулась моего лица.

Её пальцы были тёплыми. От этого прикосновения я содрогнулся сильнее, чем когда был низвергнут в бездну.

— Какой ты холодный, — сказала она.

— Согрей меня.

Я произнёс эти слова почти беззвучно.

Тамара закрыла глаза.

И я поцеловал её.

Говорят, мой поцелуй убил её. Так записали люди. Так повторяли монахи, склоняясь над её телом. Так потом рассказывали поэты, желавшие придать смерти красивый и страшный смысл.

Но всё было иначе.

Когда мои губы коснулись её губ, я почувствовал, как из неё уходит жизнь — лёгкая, светлая, трепещущая. Я хотел удержать её. Я обнял Тамару, прижал к груди, закрыл крыльями, точно мог защитить от собственной природы.

Но её сердце остановилось.

Она открыла глаза.

В них уже не было страха.

— Ты обещал, — прошептала она.

— Я не знал… Тамара, я не знал!

Впервые с начала времён я сказал правду слишком поздно.

Её голова склонилась мне на плечо. Лицо побледнело. Последний вздох сорвался с губ — тихий, почти счастливый.

И тогда келью наполнил свет.

Он был страшнее огня, потому что не жёг — он обнажал. В этом свете я увидел себя таким, каким был на самом деле: не властителем тьмы, не гордым изгнанником, не печальным духом, но существом, обречённым губить всё, к чему оно приближается.

Над Тамарой склонилась тень с белыми крыльями.

Я прижал её тело крепче.

— Она моя!

Но ангел не ответил.

Он лишь посмотрел на меня с той же жалостью, что была в её глазах.

И душа Тамары поднялась из моих объятий.

Она была похожа на тонкое пламя. На миг задержалась рядом и коснулась моего лба.

— Я прощаю тебя, — услышал я.

Потом свет исчез.

Я остался один, держа её мёртвое тело.

Колокол умолк. Ветер стих. Даже лики на иконах словно закрыли глаза, не желая более смотреть на меня.

До рассвета я не выпускал Тамару из объятий. Я шептал её имя, приказывал ей проснуться, обещал отдать ей всю мою вечность за один удар её сердца. Но губы её оставались холодны, а на лице застыла странная, почти счастливая улыбка.

Она была спасена.

А я — нет.

Когда первые лучи проникли в келью, тело Тамары сделалось лёгким, словно сотканным из утреннего тумана. Оно медленно растаяло в моих руках. Напрасно я пытался удержать её: пальцы мои сжимали лишь воздух, наполненный слабым ароматом роз.

На каменном полу осталось одно белое перо.

Я поднял его — и оно почернело от моего прикосновения.

С тех пор миновали столетия. Монастырь обратился в развалины, стены кельи рухнули, а имена тех, кто знал Тамару, давно стёрлись с могильных плит. Но каждую ночь я возвращаюсь туда.

В полночь над пропастью раздаются три удара невидимого колокола.

После первого передо мной возникают стены кельи.

После второго зажигается погасшая лампада.

После третьего я вижу Тамару.

Она стоит перед иконой в белом одеянии, такая же прекрасная, какой была в последнюю ночь. Услышав мои шаги, она медленно оборачивается и спрашивает:

— Зачем ты пришёл?

Я знаю всё, что последует. Знаю каждое её слово, каждый взгляд, каждое движение. Знаю, что должен остановиться, исчезнуть, бежать на край мироздания, прежде чем она приблизится ко мне.

Но проклятие сильнее моей воли.

Я снова говорю ей о любви.

Она снова касается моего лица.

Я снова прошу:

— Согрей меня.

И наши губы встречаются.

Тамара умирает в моих объятиях, свет уносит её душу, а я остаюсь среди безмолвных икон, обречённый ждать следующей ночи.

Так будет всегда.

Прежде я думал, что моим наказанием было изгнание с небес. Потом — одиночество. Но небеса приготовили для меня кару страшнее бездны и вечного мрака.

Они позволили мне полюбить ту, к которой я не мог прикоснуться, не убив её.

Прежде я был проклят тем, что не умел любить.

В ту ночь меня прокляли любовью.