Экскурсия по храмам Илиона

     RLD

     Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
     Так, под сияющим солнцем и твердью небесною звездной
     Сколько ни зрится градов, населенных сынами земными,
     Сердцем моим наиболее чтима священная Троя,
     Трои владыка Приам и народ копьеносца Приама.
     (Гомер.  «Илиада»).
     В час казни впавшего в немилость у верховного императора римлян - августа Флавия Констанция II, сына первого христианского императора Константина Великого, - назначенного им управлять римским Востоком цезаря Флавия Галла сводный брат казненного - царевич Флавий Юлиан, втайне отвратившийся от христианской веры и уклонившийся, как ему мнилось, в древнее эллинское язычество, ведомый по своему новому пути богиней мудрости Афиной («Девой, не имеющей матери») и богом Солнца Илиосом-Гелиосом, также получил от блаженного (по выражению самого Юлиана) императора Констанция (своего двоюродного брата) приглашение посетить его в фактической столице римской Италии - городе Медиолане (нынешнем Милане). Подобно Галлу, Юлиан также оказался  мгновенно окружен усиленной вооруженной охраной – разумеется, исключительно ради обеспечения его же безопасности. Тем не менее, приставленные  к Юлиану по повелению августа Констанция II конвоиры – по крайней мере, в начале поездки в Италию – следили за своим царственным подконвойным не слишком строго. Во всяком случае, царевичу даже было дозволено во время одной из остановок по пути в Медиолан посетить – так сказать, в качестве туриста, знаменитый малоазиатский город, воспетый Гомером. В одном из сохранившихся до наших дней писем Юлиана содержится описание этого достойного упоминания визита в прошлое.
     В ту пору город Илий, или Илион, еще не деградировал до позднейшего уровня жалкого скопища хижин-развалюх и руин у склона холма, получившего впоследствии турецкое название Гиссарлык (или, по-нашему, по-русски -  «Крепость»). Во времена Юлиана Илион располагался на большой, тогда все еще исправной, римской дороге, проходившей вдоль берегов Геллеспонта и Пропонтиды. Его стены и башни еще возвышались над развалинами древней Трои, и память о его славном прошлом еще не померкла на берегах рек Скамандра и Симоэнта. когда вечер нисходил на печальную Троадскую равнину, скрывавшую в своих недрах прах бесчисленных  героев, павших на ней, если верить поэмам Гомера, сердца пастухов, гнавших по ней свои стада, охватывал священный трепет, ибо им грезились тени оставшихся без достойного погребения ахейцев и троянцев.
    Время от времени высокопоставленные особы, включая венценосцев, совершали паломничество в Илион (к слову сказать, топоним «Илион», используемый в «Илиаде» Гомера как другое название Трои, содержал в себе явную отсылку к имени солнечного Бога Илиоса-Гелиоса,  столь почитаемого Юлианом). Нам известны имена многих эллинистических царей и римских императоров, посещавших это место древней эллинской и в то же время римской военной славы (ведь осаждавшие Трою-Илион гомеровские «меднобронные» ахейцы считались предками позднейших греков, а гомеровские  же «пышнопоножные» троянцы – предками позднейших римлян), чтобы поклониться праху славнейшего из гомеровских героев – Ахилла, которому засвидетельствовали свое почтение не только македонский царь Александр Великий, римские императора Адриан и Каракалла, но и, скажем, персидский «царь царей» Ксеркс Ахеменид, хотя последний и воевал с греками (впрочем, в армии и флоте Ксеркса служили азиатские греки-ионийцы; да и в армии главного врага Александра Македонского – персидского «царя царей» Дария III Кодомана – служило не меньше, если не больше греческих наемников, чем в армии воевавшего с ним Александра), а также друга Ахилла – Патрокла - и второго по силе, после Ахилла, ахейского героя – Аякса Теламонида. Примерно в то же время, когда родился Юлиан, его дядя - император Константин Великий -, выбирая наиболее подходящее место для столицы восточной половины Римской «мировой» империи, первоначально остановил свой выбор на Троянской равнине. Именно данного место имело для Константина огромное политическое значение в момент, когда снова стала возрастать роль эллинизма в судьбах средиземноморской «мировой» империи. Как совершенно справедливо утверждал крестный батюшка автора настоящей исторической миниатюры - выдающийся отечественный историософ Владимир Игоревич Карпец: «Святой равный апостолам Константин Великий перенес столицу империи на земли древних троянцев отнюдь не случайно. Основание "Нового", "Второго" Рима (Константином Великим на Босфоре недалеко от Трои-Илиона - В.А.), выглядит как его возвращение на те земли, где он уже некогда существовал: ведь согласно римскому преданию, изложенному Вергилием (в поэме "Энеида", ставшей  для римлян подлинным национальным эпосом, как для эллинов-греков - "Илиада" Гомера - В.А.), именно с восточного побережья Эгейского моря прибыл на Апеннинский полуостров прародитель римских правителей Эней. Т.О. сам "старый" италийский Рим было бы справедливо называть "Новой Троей" или "Второй Троей" ("Солнечный род и колено Даново"). Еще во времена преемника Юлиана, достигшего со временем верховной власти над Римской державой, но недолго просидевшего на римском императорском престоле – августа Иовиана, восстановившего христианство в качестве государственной религии империи «потомков Энея и Ромула» , да и позднее, во времена историка Созомена, путешественники, проходя морем через Дарданеллы, могли видеть близ мыса Сигий, или Сигион, мощные крепостные ворота, возведенные архитекторами Константина Великого. Оставшиеся незавершенными строительные работы были начаты зодчими равноапостольного царя именно в том месте, в котором, согласно Гомеру, верховный предводитель ахейского войска – «пастырь народов» Агамемнон, царь златообильных Микен, приказал вытащить корабли на берег и разбить шатры.
     По пути в Италию Юлиан сделал остановку в Александрии (не Египетской, а Троадской) – единственном в то время порту поблизости от Трои. Восстав ото сна «ранним утром», он пустился в путь по пыльной дороге, ведшей от Александрии к равнине Скамандра. Царевич вброд перешел глинисто-бурые воды мелкой речки и, судя по всем, был разочарован при виде, вместо бурного потока, который ожидал узреть, узкого ручья, мостом через который мог бы послужить простой перекинутый через него ивовый ствол. Царевич добрался до Илиона еще до полудня, в тот самый час, когда жизнь на обширной рыночной площади этого не слишком большого, по позднеантичным меркам, города уподобилась деловитой суете пчелиного роя. «Рынок был полон». Вскоре Юлиан увидел городского епископа, спешившего ему навстречу со словами приветствия. Епископом города Илиона был в то время некий Пегасий, которого Юлиану аттестовали самым нелестным,  с точки зрения адепта эллинизма, образом - как беспощадного разрушителя статуй и алтарей старых богов, нечестивого осквернителя и грабителя их храмов. Юлиан сообщил ему, что пришел осмотреть достопримечательности города. В действительности это было лишь предлогом. Подлинным, тайным желанием царевича было засвидетельствовать свое почтение «отеческим» богам в многочисленных языческих святилищах, сохранившихся в городе. Обходительный, предупредительный епископ Пегасий любезно предложил любознательному царевичу свои услуги в качестве гида или экскурсовода (выражаясь современным языком), показав ему все монументы и святилища, которые Юлиан пожелал увидеть.
     Впрочем… не лучше ли дать слово самому Юлиану, достаточно подробно описавшему то, как епископ наблюдал за ним, а он, в свою очередь – за епископом – или, точнее, слова и поступки Пегасия, свидетельствующие о том, что сей христианский церковный иерарх «имел мудрость почитать и прославлять богов».  «Пегасий вышел меня встречать, поскольку я хотел познакомиться с городом, – это был мой предлог для посещения храмов – он стал водить меня повсюду и всё мне показывать. И вот, послушай, его дела и слова не оставили меня в неведении, что он и сам отнюдь не лишен чувства (почтения – В.А.) к богам. <…>Там есть героон (святилище героя – В.А.) Гектора (главного, если верить Гомеру, ратоборца троянцев, убитого в поединке Ахиллом – В.А.), его бронзовое изображение находится в крошечном храмике, а напротив, в открытом дворе, стоит громадный Ахиллес. Если ты видел это место, ты, конечно, представишь то, о чем я говорю. Ты мог бы узнать от своего провожатого историю о том, почему большой Ахиллес был установлен напротив [храма Гектора] и занял весь открытый двор. Я увидел, что на алтарях еще горит жертвенный огонь, что они, можно сказать, пылают, и блестит умащенное изображение Гектора. Я взглянул на Пегасия и сказал: «Что же это? Разве илионяне приносят жертвы?» Так я испытывал его, чтобы выяснить его собственные взгляды. «Разве нелепо, – отвечал он, – служить благому мужу, своему соотечественнику, так же, как служим мы мученикам?» Это [сравнение] не было, конечно, разумно, но это произволение и взгляд определенно принадлежали человеку образованному и тонкому, особенно если принять во внимание тогдашнее время».
     Представляется совершенно естественным тот факт, что места погребения гомеровских героев сохраняли для паломничавших  ним последователей возрождавшегося эллинизма свою притягательную силу в эпоху, в которую гордость эллинов получила, так слазать, новый стимул, импульс и посыл. Таков был благочестивый обычай, всецело отвечавший религиозной потребности, способствовавший в описываемое время в рамках практики христианской церкви, развитию почитания мест, связанных с жизнью и смертью святых и мучеников, и царевич было небезынтересно повстречаться в Илионе с епископом «галилеян», объяснявшим особенности языческого культа  героев (то есть – полубогов) с помощью тех же аргументов, посредством которых со временем стали обосновывать и объяснять все более распространяющийся культ мощей и христианских святых реликвий.
    При встрече с Пегасием Юлиан выступал как бы живым воплощением образа мыслей и чувств истинного эллина.  Никто из язычников не мог вместить в свое сознание, примириться с мыслью, вообразить себе, что можно преклоняться перед скромными смертными людьми, чаще всего - низкого происхождения, перенесшими жесточайшие и позорнейшие страдания во имя своей веры; язычники ограничивали свое почитание и преклонение знаменитостями античной истории (и, прежде всего – мифологии), упрекая исповедников веры в Распятого Спасителя в том, что они, «галилеяне», путем восхваления всех и всяческих форм унижения человека  привлекают  к себе жалкие, низкие, низменные души. То, что люди, бывшие никем и ничем не владевшие, плевать хотели на все блага мира, презирали их из благочестия и делали из нужды добродетель, было в глазах язычников,  если не прямым и откровенным надувательством, бессовестным мошенничеством в стиле лукиановского Перегрина Протея, то несусветной глупостью. «Для иудеев – соблазн, для еллинов – безумие». Однако церковь, видимо, все еще опасается возрождения подобных языческих воззрений или настроений, по сей день требуя от верующих при Святом Крещении отрицаться Сатаны и всех дел его, и всех аггелов его, и всего служения его, и всея гордыни его…
     Впрочем, дадим Юлиану возможность самому досказать историю своей достопамятной встречи с епископом славного города  Илиона:
     «Осмотрели все остальное. «Пойдем же, – сказал он, – в ограду Афины Илионской. Радушно он привел меня и открыл храм, и как если бы свидетельствовал, показал мне все изваяния в совершенной сохранности, не предпринимая при этом ничего из того, что делают обычно нечестивцы (христиане – В.А.), напечатлевая знаки на свои нечестивые лбы (осеняя себя Крестным знамением – В.А.), он также не свистел себе под нос (в знак презрения и неодобрения – В.А.), как это они делают. Ибо эти две вещи суть вершина их богословия: свистеть демонам и крестить лбы.
      Про эти два обстоятельства я обещал сказать тебе. Но вот подвернулось еще и третье, и думаю, не следует обходить это молчанием. Этот самый Пегасий зашел вместе со мной в храм Ахиллеса (расположенный на расстоянии двух или трех километров от Илиона близ мыса Сигий – В.А.) и показал мне его вполне сохранившийся гроб, в то время как я был осведомлен, что он был им разбит на куски. Но он даже приближался к нему с великим благоговением, и я это видел собственными глазами. Я слышал от тех людей, что сегодня являются его врагами, что он возносит с молитвою жертвы Гелиосу и почитает его втайне. Неужели же ты не примешь этого моего свидетельства, даже если бы я был частным лицом? Но об отношении каждого из людей к богам кто может дать достовернейшее свидетельство, нежели сами боги? Мог ли я назначить Пегасия жрецом (языческого культа, после начала религиозной реформы ставшего августом Юлиана – В.А.), если бы имел некое свидетельство его неблагочестия относительно богов? И если в те, прошедшие времена потому ли, что он стремился к могуществу, или для того, как он часто говорил мне, чтобы спасти храмы богов, он облачился в те одежды (облачение христианского епископа – В.А.) и только притворялся нечестивым до той степени, до какой обязывал его сан – а ведь и в самом деле ясно, что он не нанес ущерба ни одному храму (старых богов – В.А.), разве что немногим камням, как предлог, чтобы спасти остальное – так что же, если мы примем это в расчет, то разве будем поносить его за его поступки, как это делает Афобий, и о чем молятся все галилеяне, то есть чтобы увидеть его пострадавшим? И если тебе не безразличны мои желания, ты воздашь честь не только ему, но и всем обратившимся, чтобы они с большей готовностью слушали меня, когда я призываю их к добрым делам, и чтобы остальные имели меньше причин для веселья. Но если мы отвергнем тех, что приходят к нам по своей доброй воле, то никто не будет готов услышать нас, когда мы призовем их.» («О Пегасии»).
     Поведение епископа Пегасия Илионского позволило Юлиану разгадать его тайные помыслы. Царевич внимательно наблюдал за ним, задавая ему многозначительно-коварные вопросы. А епископ, наверняка посвященный в тот или иной тайный культ – возможно, почитатель Митры (каковым,  к тому времени, был и сам Юлиан), проживал и окормлял духовно свою «галилейскую»  паству слишком близко от Пергама (кстати говоря, Пергамом, по Гомеру, назывался городской кремль-цитадель Трои-Илиона) и Эфеса, чтобы не знать того, что оставалось неизвестным «широким массам»; он вел себя крайне тактично, сумев заинтересовать и привлечь к себе внимание пытливого царевича многозначительной и изящной манерой ответов на поставленные вопросы…
     Случай этого двуличного христианского душепастыря – типичного «волка в овечьей шкуре, не менее успешно, чем сам Юлиан, практиковавшего «двоемыслие» -  не представлял собой ничего необычного: он снисходительно-терпимо относился к умащению своими согражданами изображений «идолов» елеем, приближался  к «истуканам», не оградив себя предварительно крестным знамением. Впоследствии же, став, по воле императора-вероотступника, языческим иереем-жрецом, не раз давал повод для обеспокоенности своему новому «священноначалию» - главам реорганизованного Юлианом (во многом – по христианскому образцу) культа «отеческих» богов. В ходе ожесточенных религиозных конфликтов IV столетия в «пограничной зоне» обеих враждующих между собою партий было немало авантюристов-«флюгеров», державших нос строго по ветру и всегда готовых молниеносно переметнуться на сторону победителя.
     Вскоре в паруса галеры сводного брата казненного по приказу Констанция II цезаря Галла подул благоприятный, как для курса корабля царевича, так и для его, Юлиана, судьбы, попутный ветер. Беспрепятственно проплыв Эгейским морем, пройдя вдоль побережья столь любезной его сердцу Греции, он благополучно прибыл к берегам Италии. Непредсказуемый август Констанций  II ожидал царевича в Медиолане.
     Здесь конец и Господу Богу нашему слава!