Алёна Малова. Глава 42. Между страхом и свободой

Леонид Смургин вздрогнул от резкого, почти надрывного звонка в дверь. Он медленно подошёл к двери, припал к глазку, вглядываясь в полумрак лестничной клетки. Свет тусклой лампы выхватывал из темноты стройный женский силуэт.

- Кто там? — голос прозвучал чуть хрипло.

- Это я! – услышал он знакомый девичий голос.

Он быстро открыл дверь. В проёме стояла Лейсан Баязитова. Не та Лейсан, которую он привык видеть в потрёпанной куртке, с опущенными плечами, будто она старалась стать меньше и незаметнее. Сегодня она выглядела иначе: тёмная юбка мягко облегала фигуру, тонкий свитер подчёркивал хрупкость плеч, поверх было накинуто лёгкое пальто, застёгнутое на все пуговицы. Даже шарф был повязан аккуратно, концы ровно уложены.

— Как ты… здесь оказалась? — заикаясь, произнёс Смургин, не веря, что она стоит перед ним. Потом опомнился, отступил на шаг, впуская её внутрь — Проходи!

Лейсан скользнула внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь.

Его квартира оказалась просторной. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет, который поскрипывал под ногами. В гостиной стоял массивный диван, обитый тёмно-зелёной тканью, на стене висел большой ковёр с узорчатым орнаментом, а на полке выстроились в ряд хрустальные бокалы.

Леня щёлкнул выключателем, но основной свет зажигать не стал — комнату залил тусклый, желтоватый свет настольной лампы. Тени легли на углы, спрятали лишнее, оставили только два силуэта: девушку на краю дивана и парня в кресле напротив.

— Садись, — он кивнул на диван, сам опустился в кресло напротив, ссутулился, словно пытался стать меньше, незаметнее.

Лейсан села на самый край дивана, сжала пальцы в замок, чтобы унять дрожь.

— Я завтра пойду на встречу с журналисткой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Расскажу всё. Про то, как меня обманули, как втянули… Про Булата, про Регину. Я её знала. Она была хорошей. И она не хотела…

Леня откинулся на спинку кресла, уставился в потолок. Потом медленно опустил взгляд на Лейсан.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — спросил он негромко, и в голосе не было ни упрёка, ни злости — только усталость. — Если ты с ней заговоришь, обратной дороги не будет. Если они узнают… А они узнают, Лейсан. Обязательно узнают. И тогда…

— Тогда пусть будет, — перебила его Лейсан. — Пусть будет. Я больше не хочу жить в страхе. Каждый день я просыпаюсь и думаю: «А вдруг сегодня меня не найдут? Вдруг я смогу просто пойти в магазин, выпить чаю, посмотреть на небо — и никто не будет меня дёргать, никто не будет мне указывать, что делать?» Но этого не происходит. И я поняла: если я не сделаю этого сейчас, я никогда не смогу.

Наступила немая пауза. Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Лейсан опустила глаза, разглядывая свои сцепленные пальцы, будто в них был спрятан ответ на все вопросы.

— А я ведь хотела свести счёты с жизнью, — тихо произнесла она. Если бы не мама, так бы и сделала.

Леня помолчал ещё несколько секунд, потом медленно достал из шкафа бутылку виски — тяжёлую, с тёмным стеклом. Поставил её на низкий столик, щёлкнул крышкой, но не налил.

— Будешь? — спросил он, не глядя на неё.

Она молча покачала головой.

— А я буду, — сказал он и налил себе полстакана. Жидкость плеснулась, глухо ударившись о стекло. Он сделал глоток, поморщился, будто вкус напомнил ему о чём-то неприятном. Поставил стакан, провёл ладонью по лицу, стирая невидимую усталость.

— Знаешь, — произнёс он вдруг, и голос его звучал теперь совсем иначе — не как у человека, который пытается удержать, а как у того, кто хочет быть честным. — Я ведь тоже когда-то думал, что можно просто держаться в стороне. Что если не лезть, не высовываться, то тебя не тронут. Отец эту квартиру купил, хотел, чтобы я жил как человек. Чтобы у меня всё было: и стены крепкие, и крыша над головой, и чтобы никто не смел меня обидеть. Он говорил: «Здесь ты в безопасности». А оказалось, что крепкие стены не спасают. Они просто запирают тебя внутри, пока снаружи всё рушится.

— Прости, — тихо сказала она. — Я не хочу втягивать тебя. Но я не могу молчать. Алёне можно доверять.

— Алёне? — переспросил он, будто имя прозвучало впервые, и оно не имело никакого смысла.

— Да. Так зовут журналистку. Алёна Малова.

Увидев удивлённое лицо Смургина, Баязитова спросила:

— Ты её знаешь?

— Конечно, — медленно произнёс он, и в его глазах мелькнуло что то, похожее на тень улыбки, едва уловимой, как отблеск солнца на воде. — Ещё с школьных времён, когда она ещё не была журналисткой. Да. Ей можно доверять. Она всегда была такой — прямолинейной, упрямой, не умела молчать, когда видела несправедливость. Иногда это даже раздражало.