Оркестр моей памяти

 
Красносулинская духовая капелла, 1 мая 1948 года. Второй справа, с тромбоном — мой отец. Музыка была для него всем.


 Мы рождённые в пятидесятые — дети тех, для кого война была частью жизни. Мой отец был немногословен. В далёком детстве я не понимала, почему он каждый раз в День Победы украдкой смахивает слёзы... Понимание пришло позже.

Утро 9 Мая всегда начиналось светло и радостно. Едва открыв глаза, я вдыхала атмосферу праздника: окна в домах распахнуты настежь, и из них доносится чуть хрипловатый голос Марка Бернеса и марш «Прощание Славянки».

Папа бреется, надевает белую рубашку, костюм, берёт футляр с трубой. ; Я цепляюсь за его руку, и мы идём на площадь. Я важно поглядываю вокруг: «Неужели вы не видите — это мой папа! И это он сегодня будет играть в оркестре, который совсем скоро пойдёт по улицам нашего города!»

* * *

На площади уже выстраиваются колонны... Папа с кем-то здоровается, кто-то треплет меня за косы. Гордость переполняет меня. От счастья я начинаю скакать на одной ножке, кружиться и бегать вприпрыжку: «Как вы не понимаете, этот высокий дяденька с трубой — мой папка!!!».

Откуда ни возьмись появляется мой старший брат Женька и уводит меня от папы. Я реву, брыкаюсь и не хочу верить, что сейчас я папе обуза. «Я не могу быть ему обузой, я не могу ему мешать!» Но тут как-то разом оркестр «вдохнул», и грянула «Славянка». Колонна зашевелилась и пришла в движение. Я вырываюсь из рук брата и бегу навстречу людям. Много людей с цветами и шарами. Они смеются, поют песни, кто-то подхватывает меня на руки, и вот я уже высоко-высоко... Выше всех. И вижу далеко-далеко, а главное — я вижу своего папу.

Но мой брат Женька непременно должен всё испортить. Я оказываюсь на земле. Но нет, праздник мне никто не испортит. Вот оркестр совсем рядом, ровняется со мной, папка подмигивает, и я бегу вровень с музыкантами. Господи, какое это счастье — бежать вприпрыжку и слышать, как твой папа выдувает такие замечательные звуки!

Многие годы «Прощание Славянки» было для меня олицетворением счастливого детства и вызывало добрую улыбку с лёгким налётом грусти. Теперь при звуках этого марша щемит сердце и слёзы наворачиваются на глаза. Уже два года, как нет рядом папы. Но это сейчас, а тогда...

* * *
Тогда папа был со мной рядом. Покупал мне сладкую вату — незабываемое блаженство! Сажал меня себе на плечи, и мы шли домой.

Дома гости. Это мне уже неинтересно. Я убегаю на улицу похвастаться перед друзьями своим путешествием. Когда набегавшись к вечеру возвращаюсь домой, то большинство гостей уже разошлись и остались самые близкие. Я подсаживаюсь к папе и с удивлением замечаю, что он сидит, свесив голову, и украдкой вытирает слёзы.

Внезапно папа поднимает голову, со смехом берёт меня в охапку, целует и сажает себе на колено.
— Вот что я тебе расскажу, друг мой Светик! Было это под Кёнигсбергом. Там у немцев почти в каждом доме были пианино. А музыка для меня — это всё... Давненько в руках не держал ни одного музыкального инструмента. Соскучился.

Дай, — думаю, — проберусь в дом и хоть побренчу немного. Руки так и чешутся... Погода как назло - дождь. Немцы во всех щелях сидят. Да, собственно говоря, не поймёшь где наши, а где фрицы. Думал-думал и надумал. Предупредил своего друга Ромашку, чтоб прикрыл если что, и отправился в путь, где ползком,где перебежками. А пуля-дура туда-сюда ... Не зацепила. Как живым добрался не знаю. Добрался до дома: окна выбиты, двери раскурочены... Глянул в окно - стоит родимое! А как играть-то? Может, где-то фриц притаился. Э,думаю, была - не была, зря что ли рисковал. да такой путь проделал?! И как бабахну... «Собачий вальс». Больше ничего к тому времени на фортепиано и играть-то не мог!

Вокруг всё внезапно затихло, будто ошалело от моей такой наглости. Ну, думаю сейчас жахнет. Ноги в руки - и бежать. И тут ка-а-как рвануло,засвистело со всех сторон. И наши, и немцы ну давай лупить по этому дому! Еле ноги унёс. И - ни одной царапины.
А смелости ему было не занимать — всю войну связистом под огнём, с катушкой за спиной проходил. «Привык», — говорил.

* * *

Он мало рассказывал о войне. Да что греха таить — мы не очень-то и расспрашивали, как они воевали, наши отцы. Война была рядом — в каждом доме. Она катком прошлась по нашему Роду: воевали все мужчины.

Для папы война — это оккупация, которую они пережили вместе с мамой, моей бабушкой, потом фронт. И была личная трагедия — его средний брат Евгений ушёл на войну со студенческой скамьи и пропал без вести (в его честь назвали моего брата). Старший Леонид прошёл войну с первых дней. Сестра Лида — санитарка.

Мамин папа (мой дедушка), врач с переломом позвоночника, попал в плен и погиб в 42-м году; захоронен в братской могиле. Мамин брат Василий был ранен под Сталинградом; старшая сестра Татьяна исколесила многие версты фронтовых дорог на своей полуторке; а бабушка с четырьмя младшими детьми (среди которых была и моя мама) пережила оккупацию.

* * *

А двоюродные, троюродные дядья, братья и сёстры... Сколько их воевало? А сколько не вернулось...

Папа умер у меня на руках. Тихо вздохнул и ушёл. Теперь он с теми, кто остался на той далёкой и такой близкой войне.

Время неумолимо. И знаешь, я больше не думаю про «связь поколений» как про какую-то большую задачу. Я думаю про то, как важно просто не прятать эти истории, не сглаживать их, не делать из них парадную картинку. Про то, что, пока я помню, как он подмигнул мне из оркестра, пока слышу в голове этот марш и чувствую ту сладкую вату на губах, — он ещё здесь, со мной. И пока я рассказываю про «Собачий вальс» под огнём, про его руки, которым так хотелось музыки, про всех наших, — они тоже здесь. Это и есть наша связь: не громкие слова, а вот эти живые кусочки памяти, которые я держу в ладонях и стараюсь не расплескать.

Это часть нашего Рода.
Часть меня.