Тарзанка

Июльское солнце плавило воздух, превращая его в густое, дрожащее марево. Над головой висело пронзительно-синее, выцветшее от зноя небо, по которому лениво ползли редкие ватные облака. Внизу, под самым обрывом, тяжело ворочалась река Ворона — широкая, ленивая, цвета старой стали с проблесками расплавленного серебра. От её поверхности поднимался густой запах речных водорослей, прогретой тины и сладковатой речной сырости.

Берег здесь сходил к воде отвесной стеной из рыжей глины, испещренной причудливой сеткой трещин, похожей на высохшую кожу невиданного зверя. На самом краю этого глиняного лезвия стояла старая плакучая берёза. Её белый ствол был исчерчен черными шрамами, а длинные косы ветвей свисали до самой земли, словно пытаясь удержать сыпучий край от падения в бездну. Именно за один из самых толстых узловатых суков мы зацепили нашу тарзанку — толстый канат, сплетенный из пеньки, чья шершавая поверхность въелась в ладони сотней мелких заноз. На конце веревки болталась отполированная тысячами детских ладоней автомобильная покрышка.

Первым вызвался Димка — самый отчаянный сорванец нашей компании, конопатый и белобрысый, со свежим лишаем содранной кожи на загорелой коленке. Он подошел к кромке, примериваясь босыми ногами к осыпающейся земле. Мы замерли, даже стрекот кузнечиков в выгоревшей траве показался неестественно тихим.

— Была не была! — выдохнул он, зажмурился и шагнул в пустоту.

Веревка натянулась с глухим, вибрирующим звоном, который эхом ударился о высокий противоположный берег. Раздался оглушительный всплеск — плюм-бах, взметнувший веер холодных брызг, пахнущих озоном и донным илом. Канат упруго спружинил, описывая в раскаленном воздухе широкую дугу. Димка вылетел из воды мокрым, блестящим, как тюлень, истошно вопя от смеси первобытного ужаса и абсолютного, незамутненного счастья. Его майка прилипла к лопаткам, а капли с волос разлетались радужной пылью. За ним пошла Танька. Она пищала всю дорогу, но прыгнула так изящно, что вошла в воду без единого лишнего звука, лишь оставив на поверхности расходящиеся серебряные кольца. Потом полетели остальные: кто солдатиком, вытянувшись в струну, кто мешком плюхаясь животом, поднимая фонтаны искрящихся на солнце брызг, которые тут же оседали солоноватой пленкой на губах.

Воздух наполнился гомоном, визгом, запахом мокрой ткани, нагретой резины и нашего общего мальчишеского триумфа. Вода принимала нас в свои прохладные объятия, мгновенно смывая липкий пот и городскую пыль. Река оказалась обманчивой: сверху она грела ступни ласковым парным молоком, но стоило оттолкнуться от илистого дна чуть сильнее, как ноги сводило ледяным ключом, поднимающимся со дна глубоких омутов.

Мы барахтались у самого берега, где дно было песчаным и чистым, устланным мелкими круглыми камушками. Солнечные лучи прошивали толщу воды насквозь, зажигая золотым светом каждый поднятый со дна пузырек воздуха. Мальки, похожие на быстрые ртутные стрелки, бесстрашно щекотали нам пятки. Мы ныряли, открывая глаза в зеленоватой подводной мгле, где колыхались длинные русалочьи волосы водорослей, хватали их пучками и пытались прилепить друг другу на спины, воображая себя водяными. Кто-то нашел гладкую палку-палку-копалку и поднял со дна перламутровую ракушку беззубки. Вода смыкала уши плотным гулом, искажала голоса друзей до смешного утробного бульканья, а время вокруг замедляло свой бег, становясь тягучим, как свежий мед.

Выбравшись обратно на крутяк, мы становились похожими на выводок неуклюжих водяных чертенят. Зубы выбивали мелкую дробь от холода, кожа покрывалась пупырышками-мурашками, хотя раскаленная глина жгла подошвы не хуже сковороды. Солнце тут же набрасывалось на нас, жадно слизывая каждую каплю. Волосы высыхали за минуту, превращаясь в жесткие, торчащие во все стороны пакли, покрытые белым налетом соли. Глина на ногах и руках запекалась серой коростой, сковывая движения.

Кто-то достал из тайника под корнями термос с бабушкиным компотом из сухофруктов — темным, почти рубиновым, с тяжелыми, разбухшими дольками яблок и груш. Стеклянная крышка запотела снаружи, оставляя на горячем песке темные влажные следы. Мы пили его прямо из одной алюминиевой кружки, передавая ее по кругу, обжигая губы о горячий металл, и этот вкус — терпкая сушка, курага и летний полдень — казался тогда главным вкусом на свете.

Старый канат тихо поскрипывал над обрывом, мерно покачиваясь на слабом ветерке. Берёза шелестела своей серебристой листвой, одобрительно глядя на нас сквозь резную зелень. Июльский день неторопливо катился к вечеру, удлиняя тени. Мы сидели на краю пропасти, болтали исцарапанными ногами, слизывали с локтей остатки соли и точно знали: это лето, эта тугая пеньковая веревка, эта рыжая глина и эта бесконечная прохлада реки навсегда впечатались в память горячим клеймом самого настоящего, ничем не замутненного детского счастья. А завтра, едва проснувшись, мы снова побежим сюда, чтобы слушать зовущий скрип старой тарзанки.