13

Песнь первая: Золото

И было золото.
Не очень блестящее. Не прекрасное. Золото как золото - тяжёлый металл, жёлтый, холодный на ощупь.
Но люди забыли, что это просто металл.
Они стали его собирать. Сначала те, у кого было мало, собирали, чтобы стало больше. Потом те, у кого было много, собирали, чтобы было ещё больше. Потом собирали все, потому что остановиться уже никто не мог.
И открылся закон: чем больше золота, тем больше внутри пустота.
Пустота эта была особого свойства. Она не болела. Она просто была. Как тень. Как второе сердце, которое бьётся не кровью, а жадностью. И чтобы её заглушить, нужно было ещё золото. Ещё. И ещё.
Люди строили хранилища. Под землёй, глубоко, чтобы никто не нашёл. Ставили решётки, замки, сигнализацию. Нанимали сторожей. Сторожа сидели в темноте, смотрели на мешки и тоже начинали хотеть золота. Так золото прорастало сквозь людей, как плесень на хлебе.
- Зачем тебе столько? - спросили одного.
Он открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не помнит. Язык отвык от слов. Язык умел только считать.
- Много, - сказал он наконец. – Мне надо много. У меня много. Значит, я есть.
Его похоронили в том же хранилище. Так завещал. Гроб поставили на мешки с монетами, сверху придавили слитками. Чтобы не встал. Чтобы не украл кто. Чтобы лежал и знал: всё при нём.
Но мёртвому было всё равно. Мёртвому золото не нужно. Мёртвому нужна только тишина. А тишины у него не было - сторожа ходили, считали, пересчитывали, скребли перьями по бумагам.
И лежал он, слушал этот скрежет и думал, не мозгом уже, а костями: «Зачем?..»
А сверху, над хранилищем, стоял город. В городе жили люди. Люди хотели есть. Люди хотели пить. Люди хотели тепла. Но вместо тепла у них было золото внизу, под ногами, тяжёлое, недоступное, чужое.
И мёрзли люди. И ели что попало. И пили грязную воду.
А золото лежало.
Оно всегда лежит. Ему всё равно.


Песнь вторая: Плоть

И восстала плоть.
Не как грех - как единственное, что осталось. Когда погасли звёзды в глазах, когда высохли слова, когда золото перестало греть, люди вспомнили: есть тело. Моё. Тёплое. Живое. Пока живое.
И началось.
Города превратились в один огромный базар. Торговали всем, что можно, что есть. Губами, пальцами, кожей, дыханием. Торговали открыто, при свете дня, с вывесками и прейскурантами.
- Красота на час - десять монет.
- Красота на ночь - двадцать.
- Нежность - дорого, по договорённости. Нежность нынче в дефиците.
И правда, нежности не было. Было мясо. Мясо искало мясо, чтобы забыть, что оно мясо. Ненадолго. На час. На ночь. До утра.
А утром просыпались - и не помнили имён. Помнили только запахи, укусы, царапины. Смотрели друг на друга и не понимали: кто ты? Зачем ты здесь? Почему твоя рука на моем теле?
Женщина родила ребёнка. Не от любви - от случайности. Посмотрела на него и отвернулась. Ребёнок заплакал. Женщина заткнула уши.
- Уберите, - сказала. - Я не заказывала.
Ребёнка забрали другие, как товар. Вырастили. Он вырос и пошёл на базар. Продавать себя. Дороже, чем мать. Потому что молодой. Потому что нежный. Потому что нежность нынче в дефиците.
А старики сидели по углам и смотрели на всё это. Они ещё помнили другие времена, когда тело было не товаром, а домом для души. Но душа давно съехала. Сдала квартиру. Получала дивиденды.
- Куда она делась? - спросил один старик у другого.
- Кто?
- Душа.
- А не было никакой души. Нам показалось.
Старик хотел возразить, но посмотрел вокруг - на базар, на плоть, на торгующиеся губы - и промолчал.
Потому что если души нет, то всё правильно. Всё по-честному. Мясо продаёт мясо. Мясо покупает мясо. Мясо жрёт мясо.
Круг замкнулся.


Песнь третья: Слова

И размножились слова.
Так размножились, что заполнили всё. Воздух, эфир, бумагу, камни. Слова висели в небе тучами, лежали на земле слоями, забивались в уши так, что люди перестали слышать тишину.
Сначала слова что-то значили.
Потом перестали.
Потому что слов стало слишком много. Как воды в наводнение - можно утонуть, нельзя напиться.
Говорили все. Без остановки. Без смысла. Говорили одно и то же разными словами. Говорили разное одними словами. Слова скользили, сталкивались, лопались, как мыльные пузыри, оставляя на губах горький привкус мыла и пустоты.
Вожди всех стран, стоя на трибунах, говорили:
- Мы построим светлое будущее. Мы победим тьму. Мы дадим счастье каждому.
Внизу стояли люди и слушали. Они знали, что вожди врут. Вожди знали, что они знают. И люди знали, что они знают, что те знают. И все молчали. Потому что слова уже ничего не значили. Значило только то, кто говорит. А раз говорили вожди. Значит, правильно.
Писатель сидел в комнате и писал роман. О любви. О вечном. О том, что нельзя купить за золото и продать на базаре. Написал триста страниц. Перечитал. И заплакал. Потому что каждая фраза была ложью. Не потому, что он плохо писал - потому что слова сгнили. Как оставшиеся зубы у старика. С виду целые, а тронь - рассыплются в труху.
Он вышел на улицу и закричал:
- Молчите!
На него оглянулись и засмеялись:
- С ума сошёл. Как молчать, если столько всего нужно сказать?
- А что сказать?
Люди задумались. И поняли, что нечего. Совсем нечего. Говорить не о чем. Есть только золото, плоть и смерть впереди. Но про смерть говорить не хочется. Про золото – уже скучно. Про плоть - стыдно.
- Тогда зачем вы говорите?
- Чтобы не молчать, - ответили люди. - Если замолчать - услышишь себя. А себя слушать страшно.
И продолжали говорить. Всё громче. Всё быстрее. Чтобы не слышать. Чтобы не думать. Чтобы не вспомнить вдруг, что они - люди, а не говорящие машины.
А где-то в горах, в полной тишине, сидел мальчик, которого никто не научил словам. Он смотрел на закат и улыбался. Он был единственным, кто видел, какого цвета небо.
Когда за ним пришли, чтобы научить говорить, он умер. От ужаса. Потому что никогда не слышал человеческого голоса. А голос был как у зверя - бессмысленный, рычащий, требующий, чужой.
Его похоронили и забыли. А слова всё говорили. Сами по себе. Без людей. В пустоте.


Песнь четвёртая: Зрелища

И перестали люди видеть.
Не глазами - глаза видели. Сердцем перестали.
И тогда пришли зрелища.
Ящики поставили на площадях всех стран. Чёрные, блестящие, с гладкими боками. В ящиках показывали жизнь. Чужую. Далёкую. Опасную.
В понедельник показывали убийства. Красиво, с музыкой, с крупными планами. Люди смотрели и плакали. Хорошими слезами - теми, после которых не стыдно. Потому что это не их убивали. Не их кровь. Не их детей.
- Ужас какой, - говорили люди. - Надо посмотреть что будет дальше.
И кидали монеты в ящик. Ящик глотал монеты и показывал дальше.
Во вторник показывали болезнь. Девочку, которая умирала, потому что не хватало лекарств. Лекарства стоили денег. Девочка умирала на экране три дня подряд. Люди смотрели, кидали монеты и шли ужинать. Девочка умерла на четвёртый день. На экране показали её фотографию в траурной рамке. Люди вздохнули и переключили канал.
В среду показывали одиночество. Старую женщину, к которой три года никто не приходил. Она говорила в камеру, гладила кота и ждала смерти. Люди смотрели и узнавали себя. Но узнавать себя - больно. Поэтому они решили, что это про кого-то другого. Про тех, у кого нет семьи. У них-то есть семья. У них-то всё хорошо.
В четверг ящики сломались.
Люди пришли на площадь, а экран чёрный. Постояли, подождали, потыкали
кнопки. Ничего.
- А что теперь делать? - спросили они друг друга.
- Не знаю. А у тебя дома есть ящик?
- Есть. Поменьше.
- Пойдём к тебе, посмотрим.
Разошлись.
А у подножия ящика, прямо под чёрным стеклом, лежал человек. Он замёрз ночью. Просто лёг и заснул навсегда. Рука была протянута не к монетам. К людям. К теплу.
Но люди смотрели вверх. В ящик. В чужую жизнь.
А своя лежала под ногами и остывала.


Песнь пятая: Стены

И начали люди строить.
Не дома - стены. Стены между собой.
Сначала маленькие - заборы, ограды, калитки на замках. Потом побольше - кварталы для богатых, кварталы для бедных, кварталы для тех, кто молится не тем богам. Потом совсем большие - границы, рубежи, кордоны, пояса колючей
проволоки в три ряда.
Строили старательно. С расчётом. С инженерной мыслью.
- Чтобы чужие не лезли, - говорили одни.
- Чтобы свои не убегали, - говорили другие.
И стены росли.
Два соседа жили на одной улице. У одного росла яблоня, ветки свешивались к другому. Второй сначала радовался - яблоки падали к нему. Потом подумал: а почему это его яблоки падают ко мне? Может, он специально ветки тянет, чтобы я привык, а потом потребует плату?
Позвал строителей. Поставил стену ровно посередине двора. Ветку спилил, чтобы не лезла на моё.
Первый сосед увидел стену, обиделся. И поставил свою стену. Выше. Толще. С битым стеклом поверху.
Так они ставили стены, пока не перестали видеть небо. Только узкая полоска света осталась где-то наверху, как напоминание, что мир больше, чем их ссора.
Первый сосед умер. Второй умер. Дети их выросли за стенами и никогда не видели друг друга. Внуки уже не знали, из-за чего спор. Но стены стояли.
- Так завещано предками. Наверное, деды знали, зачем это, - говорили внуки. – Надо поддерживать традицию.
И надстраивали стены выше. До неба. До облаков. До того момента, когда свет погас совсем.
Стало темно. Холодно. Тесно.
- Зато безопасно, - сказал кто-то в темноте.
- Зато мы у себя, - сказал другой.
- Зато правильно, - сказал третий.
Они сидели в своих клетках, отдельно, сытые, тёплые, и не слышали, как за стеной плачут дети. Это же чужие дети. Не наши. Пусть плачут.
А стены всё стояли.
Им всё равно, кого отделять. Стены бессмысленны. Они просто камни, сложенные друг на друга. Значение им придают люди. А люди молчали.
Потому что если открыть рот и крикнуть: «Эй, там, за стеной! Я здесь! Я тоже человек!» - придётся ломать стену. А ломать накладно, хлопотно. Легче сидеть и ждать.
Ждали долго.
Дождались тишины.


Песнь шестая: Время

И побежало время.
Не само - его погнали. Люди впряглись во время, как лошади в телегу, и погнали кнутами. Быстрее, быстрее, ещё быстрее.
Человек вскочил утром и побежал. На работу, с работы, в магазин, домой, ужинать, спать. Завтра снова.
- Постой, - сказало время. - Куда ты?
- Я не успеваю! - крикнул Человек на бегу.
- Что не успеваешь?
Но он уже не слышал. Уши заложило ветром.
Он бежал мимо детства - мелькнуло что-то жёлтое, вроде солнца, но некогда смотреть. Бежал мимо юности - кто-то звал, махал рукой, но некогда обернуться. Бежал мимо любви - стояла у обочины, протягивала руки, но он проскочил, не заметил.
- Потом, потом! - крикнул на бегу.
- Когда потом? - спросила любовь.
- Когда всё сделаю!
А дела не кончались. Наоборот, их становилось больше. Каждое сделанное дело рождало два новых. Как гидра. Как раковая опухоль. Как жизнь, которая решила, что смерти мало и надо ещё суетой добить.
Человек старел на бегу. Волосы выпадали, зубы крошились, спина гнулась, а он всё бежал. Уже не помня зачем. Уже не видя куда. Уже не разбирая дороги.
- Остановись, - сказало сердце.
- Потом, - ответил Человек.
- Потом меня не будет.
- Все так говорят.
Сердце обиделось и остановилось прямо на бегу. Человек упал лицом в асфальт и затих. Ноги ещё дёргались, делая последние шаги в пустоту.
Когда его нашли, в кармане был телефон. Тысяча неотвеченных сообщений. Тысяча несделанных дел. Тысяча причин, по которым он так и не пожил.
- Успел? - спросил кто-то.
- Успел умереть, - ответили другие. - Всё остальное не успел.
А мимо бежали новые люди. Молодые. Быстрые. С такими же телефонами в руках и такой же пустотой в глазах.
Они бежали к финишу. Там никого не было. Только надпись: «Вы пришли. А когда вы жили?»
Никто не читал надписей. Некогда.


Песнь седьмая: Гордыня

И возомнили о себе люди.
Не сразу. Постепенно. Сначала научились летать - и решили, что они как птицы. Потом научились лечить - и решили, что они как боги. Потом научились делить атом - и решили, что они выше богов.
- Мы великие, - сказали люди.
- Мы победили страх.
- Мы победили боль.
- Мы скоро победим смерть.
- Мы - цари природы.
Природа молчала. Она умеет ждать.
Собрались люди на горе. Самые главные. Самые умные. Самые богатые. Сели за круглый стол и стали решать судьбу мира.
- Надо лететь к звёздам, - сказал один.
- Надо лечить всех, - сказал второй.
- Надо сделать так, чтобы никто не умирал, - сказал третий.
- Надо, - сказали все.
И только один, маленький, в углу, поднял руку:
- А совесть?
- Что - совесть? - удивились главные.
- Совесть - это как? Оставить или с собой взять?
Главные переглянулись. Они уже забыли это слово. Оно было старое, неудобное, пахло деревней и бабушкиными сказками.
- Совесть - это пережиток, - сказал самый главный. - Мы сами решаем, что хорошо, а что плохо. Мы достаточно взрослые.
Маленький хотел возразить, но ему дали конфету и отправили играть. А взрослые продолжили решать судьбу мира.
В этот момент мир качнулся.
Не от землетрясения. Не от взрыва. Просто исчезла точка опоры. Та самая, невидимая, на которой всё держалось. Совесть - это не про бога. Совесть - это про то, что есть вещи, которые нельзя делать, даже если очень хочется. Даже если все делают. Даже если никто не видит.
А люди решили, что можно всё.
И стёрлась последняя грань.
В тот же день один посмотрел на другого и подумал: «А почему это у него есть, а у меня нет?»
Наутро третьего убили.
К вечеру четвёртый отомстил.
Через неделю уже никто не помнил, с чего началось. Помнили только: можно всё. Значит, надо брать.
Где-то в подвале сидела девочка и шептала в темноту:
- Мама, почему они молчат?
Мама молчала. Ей тоже было можно всё. Даже молчать, когда ребёнок
плачет.
А сверху, с горы, главные смотрели на этот пожар и улыбались.
- Зрелищно, - сказали они. - Красиво горит.
- Мы построим новый мир, - сказали они. - На пепле. Ещё лучше.
- Мы же боги.
В ту ночь никто не смотрел на небо. А небо давно уже ждало. Ему было всё равно, кто в кого стреляет. Оно ждало, когда люди поднимут головы.
Они не подняли.


Песнь восьмая: Ящик

Был ящик.
Не деревянный. Не железный.
Из страха сбитый, надеждой обитый.
Стоял он в сердце мира, где сходятся все дороги.
И начертано на нём было: «Правда».
Боги, уходя, оставили его людям.
И сказали:
- Не открывайте. Там то, чего вы не вынесете.
Люди кивали. Люди клялись.
И в ту же ночь, едва спины богов скрылись за горизонтом, собрались у ящика самые мудрые.
И сказали:
- Мы сильны. Мы вынесем. Откроем.
Открыли.
И вырвалось оттуда всё.
Войны. Мор. Голод. Предательство. Ложь. Ненависть. Страх.
Вырвалось и разлетелось по свету -
саранчой,
чумой,
чёрным прахом.
А на дне осталась лишь одна малая вещь.
Надежда.
Но ящик глубок.
Руки коротки.
Так и осталась Надежда на дне.
Навсегда.


Песнь девятая: Волки

И настало время, когда не стало пастухов.
Стада человеческие бродили по миру.
И каждый волк подумал: «А почему бы и нет?»
Волки вышли на охоту.
Первый волк, бледный, с глазами цвета льда, пришёл к стаду.
- Вы неправильно живёте. Я вас исправлю.
И начал исправлять. Зубами.
Второй волк, чёрный, с глазами в которых тлел белый фосфор, пришёл к другому стаду.
- У вас неправильные волки. Я убью их. Чтобы вы наконец захотели
свободы.
И начал убивать. Именем свободы.
Третий волк, рыжий, с глазами желтыми, как у змеи, смотрел и молчал.
Он не ходил. Он ждал.
Ждал, когда устанут бледный и чёрный.
Чтобы выйти и пожрать обоих.
А овцы смотрели и блеяли:
- Где свобода?..
- Где равенство?..
- Где братство?..
И суда не было. Ибо судьи давно стали волками. А волки не судят волков.
Никогда.


Песнь десятая: Пир

И воссели волки за круглый стол.
На столе лежала карта мира.
И каждый ткнул лапой в свой удел.
- Это моё, - изрёк бледный.
- А это моё, - молвил черный.
- А это пока ничьё, - промолвил рыжий.
И улыбнулся.
Так, что всем стало ясно: это его. Просто он пока молчит.
И начался пир.
Пили кровь. Закусывали мясом. Пели песни о величии.
А внизу, под столешницей, белели кости.
Кости тех, кто когда-то верил, будто волки способны договориться.
- А суд? - спросил молодой волчонок, ещё не научившийся молчать.
Волки переглянулись.
И расхохотались.
- Суд? - оскалился бледный. - Это когда я говорю, а ты слушаешь.
- Нет, - возразил черный. - Суд - это когда я говорю, а ты
платишь.
- Нет, - отрезал рыжий. - Суда нет. Есть только сила.
Пока ты силён - ты прав.
Стал слаб - виноват.
Волчата запомнили этот урок.
И понесли его дальше.
В вечность.


Песнь одиннадцатая: Глас

И в один день - не лучший и не худший, простой день посреди недели -
раздался Глас.
Не с неба.
Не из земли.
Изнутри.
Каждый человек услышал самого себя.
Говорящего с собой.
- Здравствуй, - произнёс Глас. Без звука. Прямо в мозг.
- Я - это ты. Все вы. Разом.
Я - совесть, которую вы заглушили.
Я - память, которую вы стёрли.
Я - суд, от которого вы бежали.
Я пришёл.
И показал.
Показал каждому каждую смерть.
Не на экране - в сердце.
Каждый ощутил: каково это - быть убитым.
И каждый ощутил: каково это - убивать.
Мать, теряющая дитя под обломками дома.
Отец со связанными руками и пулей в затылке.
Девочка, чья тень навеки вплавлена в камень.
Мальчик, которого уводят в лес. «Не бойся», - говорят.
Солдат в окопе, смотрящий на часы. Три минуты. Две. Одна.
Тихо.
Генерал в бункере, нажимающий кнопку. «Это приказ».
Ребёнок в подвале, шепчущий в темноту:
- Мама, почему они молчат?
Всё это - разом.
В каждом сердце.
Без прикрас. Без оправданий. Без проклятого «но».
И мир закричал.
Кричали все.
Три дня и три ночи.
Кто-то лишился рассудка.
Кто-то пал замертво.
Кто-то просто лёг и не встал.
Ибо вставать было не для чего.
А на четвёртый день Глас вопросил:
- Ну что? Будете судить?
И безмолвствовали люди.
Ибо каждый ведал:
судить - значит судить своих.
Судить - значит признать: твой волк - такой же волк, как чужой.
Судить - значит перестать делить мир на чёрное и белое.
- Не можете, - молвил Глас.
- Понимаю. Своих не судят. Своих любят.
Даже если они убийцы. Даже если палачи.
Ибо они - свои.
А чужих - можно.
Чужих - должно.
Чужих - вы готовы вздёрнуть хоть завтра.
Глас вздохнул.
Тяжко. Так, что стены домов содрогнулись.
- Что ж, я ухожу.
Но подарок вам оставлю.
Вы просили безнаказанности?
Получите.
Полную. Абсолютную. Вечную.
Живите, как хотите.
И смолк.


Песнь двенадцатая: Тишина

Поначалу люди возрадовались.
Нет Гласа - нет стыда.
Можно снова лгать.
Можно снова убивать.
Можно снова делить мир на чёрное и белое.
Но что-то надломилось.
Волки вышли на охоту.
А овцы не разбегались.
Стояли и смотрели.
Ибо помнили. Помнили, каково это - быть съеденным.
И смотрели на волков так, что волкам становилось не по себе.
Волки кусали - овцы не кричали.
Волки рвали - овцы смотрели.
И мясо их было горьким.
Ибо пропиталось памятью.
Тогда волки перестали есть.
Полегли на землю и завыли.
Выли на луну. На небо. На пустоту.
Звали Глас вернуться.
Молили о суде.
Молили о том, кто скажет: «Ты прав».
Или: «Ты виноват». Всё равно. Лишь бы кто-то.
Но Глас безмолвствовал.
Он ушёл навсегда.
А вместе с ним исчезло и время.
И осталась только вечность.
Пустая.
Студёная.
Безнаказанная.


Песнь тринадцатая: Пепел

Последний человек сидел на камне.
Там, где некогда высился город.
Города не стало.
Не потому, что его разрушили - потому что некому стало в нём жить.
Люди разбрелись. Растворились. Сгинули в тишине.
Последний человек держал в горсти пепел.
- Вот вы и дождались, - сказал он пеплу. - Ни суда. Ни бога. Ни
совести.
Только это.
Пепел безмолвствовал.
Он всегда безмолвствовал. То было главное его свойство.
- А ведь мы могли иначе, - продолжал человек.
- Могли открыть ящик по-другому. Могли вызволить Надежду, а не
выпускать страхи.
Могли...
Он осёкся.
Ибо понял: не могли.
Не умели.
Не желали.
Человек поднялся, отряхнул руки и побрёл туда, где садилось солнце.
Шёл долго. Пока не рухнул.
И когда рухнул, земля приняла его безмолвно.
Как принимает всех.
И правых, и виноватых.
И волков, и овец.
И не осталось никого.
Только ветер.
Только пепел.
Только ящик.
Брошенный в средоточии мира.
Распахнутый. Пустой. Никому не нужный.
На дне его, в самой глуби, куда не дотянуться,
по-прежнему лежала Надежда.
Крохотная.
Тёплая.
Живая.
Но руки, что могли бы её достать, давно истлели.


Занавес

Солнце всходило над опустевшей планетой.
В сорок третий раз кряду.
Никто не встречал его.
Никто не провожал.
Никто не ведал, зачем оно восходит.
Где-то в космосе летел спутник.
Последний свидетель человеческого величия.
Он передавал в пустоту запись, сделанную тысячу лет назад:
- Мы победили страх.
Мы победили смерть.
Мы победили время.
Мы - боги.
Спутник умолк.
Кончилось топливо.
Он полетел дальше.
Просто так.
По инерции.
Потому что некому нажать «стоп».

Навсегда.

Requiescant in pace.