Цвет ваших желаний

Самое неприятное в моей способности то, что я вижу ваши желания. Не угадываю по лицу, не считываю по жестам и не пытаюсь представить, что у вас в голове. Я действительно их вижу. Они светятся разными цветами, пахнут, иногда звучат и даже касаются меня. Вы можете улыбаться, говорить правильные слова, уверять, что пришли просто так, но ваше желание всё равно будет стоять рядом с вами, как слишком откровенный спутник.

Больше всего я не люблю алчность. У неё коричневый цвет, глубокий, насыщенный, почти бархатный. Модный сейчас оттенок, наверное. Только совсем не шоколадный. И запах тоже не шоколадный. Алчность воняет так, что мне трудно дышать, и сколько бы человек ни улыбался, я всё равно чувствую эту тяжёлую, тёплую вонь.

Впервые я увидела её лет в пять, когда к маме пришла подруга. Во всяком случае, подругой она называла себя сама. Женщину звали Тома. Она сидела на нашей кухне, пила чай из маминой любимой чашки и рассказывала, как хорошо они вместе работают. Вокруг неё дрожало густое коричневое свечение, и пахло так, будто она наступила в навоз и решила не снимать обувь.

Я терпела сколько могла, а потом спросила:

— Мам, почему тётя так плохо пахнет? Она хочет, чтобы ты сделала за неё работу?

Тома замерла с чашкой у рта, мама побледнела, а я получила по шее и была выгнана из кухни.

Вы, наверное, думаете, что после этого я поняла: со мной что-то не так. Ничего подобного. В пять лет я была уверена, что все видят мир так же, как я, а взрослые просто делают вид, будто не замечают очевидного. Поэтому мамина реакция удивила меня сильнее, чем наказание. Я не понимала, зачем сердиться на ребёнка за правду.

Раньше людей с таким свечением я не встречала, но его значение знала точно. Так ребёнок знает, что горькое нужно выплюнуть, а от огня отдёрнуть руку. Мне не требовалось объяснять, что Тома хочет взять чужое и выдать за своё.

Через некоторое время мама рассказывала папе о проекте, над которым работала вместе с ней. Вернее, работала мама, а Тома присутствовала: приносила кофе, кивала и говорила: «Нам нужно ещё подумать». Потом она отправила готовый проект начальнику под своим именем. Её хвалили на общем собрании, выдали солидную премию за рацуху и предложили назначить начальником отдела.

Мама рассуждала, как теперь работать с этим человеком, да ещё под его началом. Наверное, придётся переходить в другой отдел, хотя ей совсем не хотелось.

Обычно мама светилась бирюзовым, чистым и спокойным, как вода на мелководье. Когда она смеялась, в этом цвете появлялись серебристые пузырьки. В тот вечер бирюзовый почти исчез. По её плечам пробегали жёлто-красные всполохи, сталкивались и рассыпались искрами, а пахло от неё резко, как горчицей.

Папа сначала не изменился. Его привычный зелёный цвет оставался ровным, и пахло свежескошенной травой. Он молча слушал маму и водил пальцем по ручке чашки. Потом поверх зелёного появился бежевый ореол, а запах травы потускнел и начал отдавать тиной.

Теперь я понимаю, что он тогда чувствовал. Бессилие. Наверное, поэтому его цвет напугал меня сильнее свечения Томы. Алчность хотя бы чего-то хочет и тянется к этому обеими руками. Бессилие уже ни на что не надеется.

Лет в восемь я наконец узнала, что остальные люди не видят мир так, как я. Мама вернулась с работы поздно, я услышала ключ и выбежала в коридор. Обычно при виде меня от неё во все стороны летели бирюзовые брызги. В тот вечер навстречу ударил жёлто-бежевый всплеск. Я остановилась и попятилась: в нос полез запах горелого жира, воздух стал густым и липким.

Мама посмотрела на меня и сказала:

— Иди спать.

Я ушла в свою комнату и долго не могла уснуть. Всё думала, что сделала неправильно и почему мама сердится именно на меня. Через некоторое время она зашла и присела на край кровати. Жёлтый цвет почти исчез, остался приглушённый зеленоватый с бежевым ореолом. Теперь от неё пахло васильками.

Я обняла её за руку.

— Мамочка, тебя кто-то сильно обидел. Но я рада, что ты его почти простила.

— С чего ты взяла?

— Когда ты пришла, ты была жёлтая и пахла плохо, а сейчас всё почти хорошо. Ты зелененькая и пахнешь васильками.

Так мама узнала, что я вижу людей иначе.

Следующую неделю меня проверяли. Родители показывали фотографии родственников и спрашивали, какого цвета бабушка, чем пахнет дядя Коля и почему на одном снимке папа зелёный, а на другом к зелёному примешивается серый. Я честно отвечала, пока не заметила, что взрослые переглядываются.

В конце недели меня отвели к врачу. Она показывала картинки, задавала вопросы, а я отвечала невнимательно, потому что смотрела на её серебристо-лиловое свечение и вдыхала аромат лаванды.

Врач заметила мой взгляд.

— Почему ты так на меня смотришь?

Я рассказала, какой её вижу. Лилового цвета стало больше, запах лаванды усилился. Врач передвинула стул так, чтобы родители оказались у неё за спиной, и наклонилась ко мне.

— Я знаю, что ты умная девочка. Поэтому расскажу тебе большой секрет. Его нельзя говорить даже родителям. Понимаешь?

Я кивнула.

— Никогда и никому не рассказывай, что видишь желания людей и чувствуешь их запах. Я похожа на тебя. Только для меня люди звучат.

— А почему нельзя говорить?

— Люди боятся тех, кто видит больше, чем они. Они могут решить, что ты больна, и запереть в комнате, где ты проведёшь всю жизнь. Поэтому запомни: молчание — твоя защита.

Потом врач долго разговаривала с родителями и сказала, что всё нормально: богатое воображение, высокая чувствительность, детские фантазии. Нужно не заострять внимание, и со временем это пройдёт.

Мама облегчённо выдохнула, папин зелёный цвет стал ярче, а я сидела на стуле, болтала ногами и хранила свой первый большой секрет.

С того дня я научилась молчать. Когда мама спрашивала, какого цвета её настроение, я пожимала плечами. Когда от учительницы пахло кислым яблоком и вокруг её пальцев вились нити раздражения, я смотрела на доску. Когда одноклассник говорил, что не боится выходить к доске, а по его шее бегали холодные синие муравьи, я делала вид, будто ничего не замечаю.

Молчание действительно защищало меня. Только позже я поняла, что оно умеет не только защищать. Иногда оно запирает человека изнутри куда надёжнее любой двери.

Вы когда-нибудь хотели читать мысли? На первом курсе мы с однокурсниками отмечали Новый год. Сидели в общежитии, ели салаты из пластиковых тарелок, пили дешёвое шампанское и строили планы на такую долгую жизнь, что она казалась бесконечной. Разговор зашёл о суперспособностях. Кто-то хотел летать, кто-то мечтал стать невидимым, а один парень предпочёл бы останавливать время, особенно на экзаменах. В конце концов все решили, что лучше всего читать чужие мысли.

Я молчала, и это заметили.

— А ты какую способность выбрала бы?

Я пыталась отшутиться, но от меня не отставали. Тогда я сказала, что никогда не хотела бы знать чужие мысли.

— Почему? Это же удобно!

— Потому что люди часто бывают алчными. Очень неприятно однажды увидеть в друге не друга, а человека, которому от тебя что-то нужно. Если постоянно знать правду, можно совсем остаться без друзей.

Все притихли, а я зачем-то продолжила. Сказала, что ещё тяжелее видеть чужое горе, понимать, что человек давно не находит смысла в жизни, хотя улыбается и уверяет, что у него всё хорошо. Видеть, как ему не хочется просыпаться по утрам, и знать, что одними словами это не исправить. Светлых людей мало.

Как вы думаете, остались ли у меня друзья после этих слов?

Остались. Тогда мы были молодыми, искренними и полными планов. Нам казалось, что впереди непременно будет что-то важное и прекрасное. В нас ещё не успела поселиться алчность. Или она была такой маленькой, что я её не замечала.

Мы дружили ещё несколько лет, а потом жизнь постепенно оставила меня без друзей. Никто не объявлял, что дружба закончена. Просто однажды человек начинал пахнуть иначе, а в его свете появлялась коричневая примесь. Одним были нужны мои знания, другим связи или деньги. Кто-то приходил, чтобы снова и снова складывать в меня свои беды, ничего не отдавая взамен. Люди редко признаются в алчности даже самим себе. Они называют её дружбой, любовью, заботой или необходимостью.

Постепенно я научилась уходить раньше, чем коричневое марево заполняло комнату.

Так я и жила много лет. Молчала о своей особенности, старалась держаться подальше от людей, рядом с которыми трудно дышать, любила зелёный, бирюзовый, золотой и доверяла цветам больше, чем словам. У моего мира были понятные правила: каждое ощущение кому-то принадлежало. Если человек уходил, вместе с ним исчезали его свечение и запах.

Потом я начала замечать, что желания людей растут. Особенно алчность. Раньше она держалась возле одного человека коричневым облаком и исчезала вместе с ним. Теперь всё чаще казалось, что она переходит от одного к другому, словно болезнь.

Стоит одному захотеть больше, чем нужно, как рядом появляется другой, который тоже не хочет отставать. Один покупает дорогую машину, второй берёт кредит на ещё более дорогую. Один хвастается новым домом, другой перестаёт радоваться своему, потому что он меньше. Люди сравнивают, завидуют, бегут быстрее, хватают больше и уже не помнят зачем.

Деньги давно перестали быть просто деньгами. Для многих они стали целью, мерилом успеха, почти божком, за которым бегут толпы. И знаете, лучше не стоять у такой толпы на пути. Те, у кого над головой клубится густой коричневый цвет, растопчут и не заметят.

Вы, наверное, назовёте это преувеличением. Или скажете, что я слишком долго всматриваюсь в чужие чувства и теперь вижу больше, чем есть на самом деле.

Может быть, произнесёте другое слово.

Шизофрения.

Я не стану спорить. Мне не так важно, как вы это назовёте. Вы видите покупки, рекламу, очереди и людей с пакетами. Я вижу, как алчность растёт, тянется к соседнему человеку и заражает его.

Особенно хорошо это заметно в больших торговых центрах. Поэтому я их не люблю. Там слишком много людей и желаний под одной крышей. Уже у входа пахнет превосходством, тревогой и алчностью. Один хочет продать как можно больше и накрутил такие проценты, что от его свечения темнеют витрины. Другой покупает подарок не для того, чтобы порадовать близкого, а в ожидании благодарности, услуги, любви, прощения или возможности потом напомнить: «Я же для тебя ничего не жалел».

Конечно, не все такие. Молодой отец выбирает дочке куклу и пахнет тёплым молоком. Старушка считает мелочь, чтобы купить внуку машинку, а вокруг её пальцев светятся золотые нити. Мужчина стоит у витрины с духами и пытается вспомнить, какой запах любит жена. Я вижу их всех.

Только алчность в торговом центре огромная. Она поднимается от пола, собирается под потолком, заползает в лифты и примерочные, шевелится в словах «только сегодня», «последний шанс», «вы этого достойны». Она заставляет купить ненужное, а потом убеждает, что без следующей покупки человек всё равно недостаточно счастлив.

Иногда мне кажется, что коричневый туман уже не принадлежит отдельным людям. Они сами входят в него, дышат им, приносят домой на одежде, передают детям. Ребёнок ещё не знает, зачем ему новая игрушка, но уже плачет, потому что у другого она есть. Взрослый ещё вчера был доволен жизнью, а сегодня посмотрел на чужую и почувствовал себя нищим.

Разве это не похоже на вирус?

Раньше алчность хотя бы пыталась прятаться. Теперь её называют амбициями, правильной мотивацией, умением брать от жизни всё. Человеку советуют не упускать выгоду и обязательно превращать в деньги всё, что он умеет делать. Помощь пытаются продать, дружбу превратить в полезное знакомство, любовь оценить подарками. Даже добро иногда совершают ради красивой фотографии и рассказа о собственной доброте.

И всё это пахнет.

Поэтому я предпочитаю маленькие магазины. Там мне легче дышать. Конечно, и там продавец хочет заработать. Это нормально. Мы все хотим есть, платить за жильё, покупать одежду и иногда радовать себя чем-нибудь ненужным. Но желание заработать и алчность пахнут по-разному.

В маленьком магазине продавец чаще видит перед собой человека. Может честно сказать, что дорогая вещь ничем не лучше дешёвой, отложить товар до зарплаты, подсказать, где найти нужное, или признаться, что сегодня привезли не самое удачное. Там меньше света, громкой музыки и плакатов, убеждающих вас, что без очередной вещи жизнь неполноценна. И коричневого там меньше. Не потому, что люди святые. Просто им труднее забыть, что перед ними живой человек, а не кошелёк.

Среди людей мне становится всё тяжелее. Иногда запах алчности преследует меня даже дома. Я открываю окно, умываюсь, переодеваюсь, глажу кота и жду, пока воздух снова станет чистым.

Вы спросите, где заканчивается моя способность и начинается болезнь.

Не знаю. Возможно, нигде.

Когда коричневый цвет тянется от одного человека к другому, это алчность передаётся между ними или мне только кажется? Когда над толпой собирается облако и начинает двигаться само по себе, я вижу то, что скрыто от вас, или уже то, чего нет?

Для вас разница огромна. Вам нужно понять, синестезия это, галлюцинация или псевдогаллюцинация. Назвать, разложить по полочкам и, желательно, записать в медицинскую карту. Для меня всё проще: я это вижу и мне приходится с этим жить.

Я по-прежнему люблю волонтёров, эту сине-зелёную братию с цветочно-фруктовыми ароматами. Конечно, и среди них встречаются люди, которым нужны благодарность и восхищение. Только большинство всё же помнит, ради кого пришло.

Я люблю художников, хотя не каждый пишет ради искусства. Некоторые картины пахнут деньгами сильнее витрин торгового центра. Зато другие светятся много лет после смерти создателя. В них остаётся столько любви, боли, надежды и красоты, что рядом с ними коричневый цвет отступает.

Я люблю детских писателей, вокруг которых цвета бегают, смеются и не желают стоять по порядку. Люблю детей, потому что их желания пока не научились притворяться. Ребёнок прямо говорит: «Хочу!» Взрослый сначала объяснит, почему его желание справедливо, полезно для всех и вообще является вашей мечтой.

Я люблю мужа. Мне не нужно спрашивать, любит ли он меня. Я это вижу. Любовь не всегда яркая, иногда скрывается под усталостью, раздражением и тревогой, но остаётся на месте.

Я люблю дочь и понимаю, когда ей нужна помощь, хотя стараюсь не врываться в её чувства без разрешения. Даже если видишь чужую боль, это не значит, что тебе позволено немедленно раскрывать её и начинать лечить.

И, конечно, я люблю животных. Особенно котиков. Кот хочет есть, спать на моей подушке, лежать на чистом белье и выходить в дверь именно тогда, когда я решила её закрыть. Но он не станет уверять, что делает это ради моего блага. Просто посмотрит в глаза, мяукнет и потребует своё. По крайней мере, это честно.

Если бы мне снова предложили выбрать суперспособность, я бы не захотела читать мысли людей. Мне хватает того, что я уже вижу. Я предпочла бы понимать язык птиц, зверей и рыб. Хотела бы знать, о чём спорят воробьи в мокрых кустах, что рассказывают друг другу киты через тысячи километров тёмной воды и о чём думает кот, когда смотрит в пустой угол комнаты.

Хотя последнее, пожалуй, лучше оставить тайной. В моей жизни и без того достаточно того, чего другие не замечают.

Теперь вы знаете мой секрет. Знаете, что я вижу ваши желания, их цвет и даже чувствую запах.

Только рассказать об этом всё равно никому не сможете.

Ведь если расскажете, вас ждёт комната с белым потолком и решётками на окнах.

Молчание — ваша защита.