Сказка о вечности

Ох, и давно переменилась царская светелка — не узнать её ныне! Прежде тут ларцы да прялки стояли, пахло мёдом да сушёной мятой, а нынче воздух звенит, будто натянутая струна, и пахнет не травами полевыми, а чем-то острым, железным, словно гроза только-только прокатилась над теремом.
На самом почётном месте, посреди светелки, лежит царь-батюшка-амператор. Величав даже в немощи своей. Вокруг ложа его — не бояре с кувшинами, а мудрецы в белых полотняных одеждах, лица строгие, в глазах — сосредоточенность да тревога великая.
Над самим царём нависла железная птица с горящим глазом — светит нестерпимо ярко, будто полдень среди ночи. От птицы той тянутся по терему змеи тонкие, гибкие, не ядовитые, а целебные: по ним бежит сила неведомая, прямо в жилы царские, чтоб кровь горячее текла, чтоб сердце не сдавалось. А у изголовья — доска волшебная: на ней огоньки бегут, столбики то вверх взмывают, то вниз падают, словно волны в бурю. Мудрецы на эти знаки поглядывают, шепчутся меж собой, да только речи их непонятны, будто на языке заморском говорят. Один мудрец держит трубку серебряную, к груди царской прикладывает и слушает, как бьётся сердце державное — ровно ли, сильно ли? Другой колдует над склянками стеклянными: смешивает зелья прозрачные, что крепче богатырского кваса, и по змеям железным отправляет их, чтоб хворь из тела государева выгнать.
А ложе-то под царём — хитрое, на колёсиках, гладкое, будто ледяное, и двигается оно чуть слышно, словно плывёт по тихой воде. Воздух в светелке холодный, чистый, будто с горных вершин принесённый, — чтоб ни одна злая хворь не посмела рядом дышать.
И стоит тишина напряжённая, только приборы пищат да щёлкают, отсчитывая мгновения, что между жизнью и смертью висят, как паутинка на ветру. А мудрецы всё трудятся, не смыкая глаз, ведь на их плечах — судьба всей земли, пока царь-батюшка-амператор борется за каждый вздох свой державный. А как иначе, если царю-батюшке-амператору в обед вcе сто тридцать годиков, из которых он девяносто уже как избранный царь на этом свете живет.
И тут забегает в светелку.
- Царь-батюшка-ампиратор, посол заграничный из страны дружественной пожаловал, аудиенции просит!
Дрогнул палец на руке гаранта стабильности и тут же засуетились знахари-кудесники. И склонились мудрецы над ложем державным, лица их строги, в глазах — огонь решимости. Старший из них, седой, будто инеем припорошённый, хлопнул в ладоши — и в светелке разом вспыхнули все огни, да так ярко, что тени по углам задрожали и попрятались, словно нечисть от креста.
— Начинаем! — возгласил он.
Тотчас закрутились колёса у ложа, задвигались рычаги, будто само ложе вздохнуло и ожило. Мудрецы забегали, как пчёлы в улье перед грозой: один крутил ручку на железном ящике — тот заворчал, загудел, будто медведь из берлоги ворочается; другой приладил к груди царя серебряную трубку и замер, прислушиваясь, будто ловит шёпот ветра в поле. Третий склонился над склянками — смешивал зелья прозрачные, что искрились, словно утренняя роса на паутине, и лил их в тонкие змеиные жилы, что тянулись к руке царя-батюшки-императора.
А железная птица над ложем распахнула стеклянные глаза и уставилась на государя немигающим взглядом, будто хотела силой своей воли вернуть ему дыхание. По стенам побежали огоньки — то красные, как угли в печи, то зелёные, как трава на лугу, то синие, как лёд на реке в морозный день. И каждый огонёк будто шептал: «Держись, государь, держись!»
И чудо! Сердце державное, что доселе билось редко и глухо, словно колокол с перебитым языком, встрепенулось, забилось чаще, будто вспомнило, что ему положено гнать кровь по жилам да держать в страхе врагов. Столбики на волшебной доске взметнулись вверх, огоньки выстроились в ровный ряд, и даже змеи-провода чуть слышно вздохнули, будто и они порадовались.
И правда: царь-батюшка-амператор шевельнул пальцами, сжал край ложа так, что дерево чуть не треснуло, потом медленно, будто сквозь бурю пробиваясь, приподнялся на локте. Глаза его, прежде тусклые, словно затянутые пеленой, вдруг вспыхнули прежним огнём — строгим, властным, не терпящим возражений.
Он оглядел светелку, увидел мудрецов в белых одеждах, железные чудища, сверкающие огни — и брови его грозно сошлись над переносицей.
- Одеть!  - рявкнул царь-батюшка-ампиратор.
И тут же с треском распахнулись дубовые двери светелки, и вбежали холопы — не чинно, не степенно, а вихрем, будто ветер их принёс.
Впереди всех — старший ключник, седой, как лунь, да шустрый, словно молодой: в руках у него — соболиная мантия, тяжёлая, густая, чёрная, будто полночь в глухом бору, а по краю — нить серебряная вьётся, словно ручьи по лугам бегут. За ним — отроки с ларцами дубовыми, окованными железом; из ларцов торчат рукава парчовые, золотые, расшитые узорами хитрыми: там и птицы райские, и травы невиданные, и звери сказочные.
Не мешкая ни мига, кинулись они к царю. Старший ключник ловко набросил мантию на плечи державные — та легла ровно, будто сама просилась на царские плечи, и запахнул её на груди золотой застёжкой в виде орла двуглавого: крылья распростёрты, клюв остёр, глаза из гранатов горят. Отроки тем временем торопливо натягивали на государя порты бархатные, тёмно-красные, будто закатное небо, да рубаху льняную, тонкую, но крепкую, как воля царская.
А следом — кафтан парчовый, тяжёлый от золотого шитья: на каждом узоре — целая былина вышита, и не прочесть их за день, и не сосчитать за год. Холопы застёгивали пуговицы жемчужные, поправляли складки, чтобы ни одна не легла криво, чтобы всё было по чести, по закону, по обычаю стародавнему.
Один отрок, самый ловкий, подскочил с короной — та в руках у него дрожит от важности: самоцветы на ней переливаются, рубины горят, как угли, изумруды мерцают, будто лесные озёра в тихий час. Осторожно, двумя руками, возложил он ее на главу царскую — и будто сама земля под ногами крепче стала, будто небо ниже склонилось, чтобы лучше слышать слово государево.
Другой холоп подал скипетр — тот самый, с птицей много головой: перья из жемчуга, глаза из гранатов, и держится он в руке царя твёрдо, будто сам в ладонь просится. А третий — державу: круглую, золотую, с крестом наверху, что мир земной в ладони держит.
И вот уже стоит царь-батюшка-император во всём своём величии: осанка прямая, будто струна тетивой натянута; взгляд острый, насквозь видит, ни одна мысль тайная мимо не проскользнёт; борода расчёсана, в ней седина искрится, словно иней на утренней траве. Холопы отступили на шаг, склонились в низком поклоне, лбы чуть не до пола достали, и замерли, дыша едва слышно, будто боялись спугнуть это чудо — что государь, только что с ложа поднявшийся, уже снова весь в силе, весь в власти, весь в славе.
А царь-батюшка-император оглядел себя, потрогал застёжку золотую, сжал в руке скипетр — и губы его тронула едва заметная усмешка, гордая да спокойная.
- Эй Никодим, - прозвал царь-батюшка-ампиратор своего секретаря, а тот еле на ногах стоит, ему аж девяносто годиков давеча стукнуло.
- Да твое светлейшее величество, - отвечает он ртом беззубым, - чего изволите?
- Не изобрели там знахари еще способ до двух сотен лет дожить?
- Покуда нет.
- Жаль, но подождем, время у меня езе есть, - вздыхает царь-батюшка-ампиратор, - а то неравен час помру, кто вам стабильность то обеспечивать будет? 
- Что ты светлейшее величество, не помирай, нам без тебя худо будет, на тебе милай, почитай, все и держится, особливо стабильность наша, ну и народная тоже.