Зашей грехи мои. Глава 9

Она выдохнула. Шумно, облегчённо, как будто до этого и не дышала вовсе. Подошла к двери, отодвинула цепочку, повернула замок. Гавриил стоял на пороге. Лицо в тени не разобрать.


— Извини, что поздно, — с долей неловкости произнёс он, говоря тише, чтобы голос не отражался от чутких подъездных стен, — можно войти?


Люся отступила, пропуская. Гавриил шагнул внутрь, остановился в прихожей, глядя на иконы в углу, на лампадку, которая всё ещё теплилась у образа.


— Ты чего? — обеспокоенно спросила она, закрывая дверь. — Случилось что-то?


— Нет, — он помолчал, будто и сам не был уверен в ответе. — То есть… да.


Он повернулся к ней, и в свете свечи Люся увидела его бледное и встревоженное лицо.


— Ты как? — спросила она, и это самое глупое, что можно было спросить.


— Паршиво, — честно ответил он и тут же поправился, — Немного.


Люся не знала, что сказать. Она никогда не видела Гавриила таким. Расстроенным, потерянным. Всегда светлый, всегда улыбающийся, всегда готовый подставить плечо, но никогда не просящий помощи.


— Проходи.


Девушка провела его на кухню, усадила на табурет. Сама встала у стола, засыпая травы в кружки и заливая кипятком, глядя сверху вниз на его макушку, на светлые волосы, которые упали на лоб, закрывая глаза.


— Это из-за тех дураков? — спросила Люся тихо. — Меня, если честно, тоже задело. Не люблю, когда сравнивают с отцом.


Гавриил не ответил. Смотрел в стол, на свои руки, которые лежали на коленях, сцепленные в замок.


— Не принимай близко к сердцу. Они глупые и озлобленные на мир. Подрастут, поймут, что были неправы.


— Но ты тоже, похоже, принял их слова слишком серьёзно? Я заметила.


— Не совсем. Просто... не люблю несправедливость. Я не сделал ничего плохого в своей жизни, тем более того, в чём меня обвинили. Но почему-то с этим я сталкиваюсь почти постоянно. Судят по слухам, выдумывают невесть что, просто потому что кому-то не нравлюсь, хотя что я сделал?


Люся поставила перед ним кружку с травяным отваром. Ромашка, мята, чуть-чуть зверобоя. На дне распускались желтоватые лепестки. Гавриил обхватил кружку руками, но не пил. Просто держал, глядя в зеленоватую жидкость, будто искал ответы на дне кружки или же в собственном отражении.


— Ты ничего не сделал, — согласилась она, садясь напротив. — Просто они злые. Злым не нужна причина.


— Знаю, — он поднял глаза, и в них блеснула влага. — но… иногда думаю: а может, я и правда что-то не так делаю? Может, я слишком… не знаю. Слишком мягкий? Слишком тихий? Слишком добрый? Слишком…


— Хороший? — закончила за него Люся.


Он усмехнулся. Горько, не той своей обычной улыбкой.


— Хороший, — повторил он. — Да. Почему-то в мире быть хорошим это уже повод для насмешек.


Люся молчала, глядя на него. В голове крутились слова, которые она хотела сказать, но не знала, как. «Ты не должен оправдываться перед ними». «Они просто никто». «Забудь». Всё это виделось правильным, но было абсолютно бесполезно.


— В наше время тяжело верить людям, — объяснила она. — Потому многие воспринимают доброту как притворство.


— Неважно. Правда. Неважно.


Люся хотела добавить ещё, но что-то в его лице остановило её. Банальная усталость. Такая же, как у Ильи, только спрятанная глубже, под слоями света и доброты, которые он носил как рясу.


— Спасибо, — всё же добавил он после недолгой паузы.


— За что?


— Что не выгнала.


Люся фыркнула, подошла к плите, протёрла лежащей на столе тряпкой, не зная чем занять руки.


— Ты поэтому пришёл? — спросила она, не оборачиваясь. — Чтобы не быть одному?


— Наверное, — он помолчал. — Дома сегодня как-то пугающе. Может, из-за последних событий, может... — парень с сомнением замолк, не зная, стоит ли продолжать.


— Может...?


— Не знаю, кажется, в соседней квартире кто-то есть.


Люся нахмурилась. Гавриил жил на втором этаже. На площадке было четыре квартиры. В одной жил сам парень, напротив – старушка Зоя, торгующая зеленью на рынке. Две другие пустовали. Смежная с Зоей служила дачей. Хозяева жили в соседнем городе и приезжали только летом. А вот смежная с Гришей... Она была бесхозная. Разбитая. Как раз одна из тех, куда мог войти любой. Обычно туда захаживали школьники ради интереса. Иногда и люди подозрительные, ища убежище на ночь. Может и сегодня туда кто забрёл.


— С чего взял?


— Стук. Сначала думал показалось, но прислушался, там будто кто-то по стене стучит. Я пытался различить что-то ещё, но в остальном тихо. Дверь приоткрыта, но я не рискнул зайти.


Люся замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползёт озноб. Слова Гавриила повисли в воздухе, тяжёлые, липкие, как тот самый туман за окном.


— Стук? — переспросила она, натирая одно и тоже место на и без того выцветшей клеёнке. — Какой стук?


— Не знаю, — голос парня звучал глухо, он всё ещё смотрел в кружку, не поднимая глаз. — Размеренный. Будто костяшками по стене. То тише, то громче. Я сначала подумал, что трубы опять. Но трубы обычно воют, а не стучат.


Люся бросила тряпку подошла к окну, отодвинула край занавески. Двор был пуст. Фонарь тускло горел, отбрасывая жёлтые блики на мокрый асфальт. Где-то вдалеке, на другой стороне улицы, горело окно. Кто-то не спал, смотрел телевизор, синий свет мерцал на стёклах. Всё как обычно. Всё спокойно.


Но внутри уже поселился холод.


— Может, бомжи? — предположила она, возвращаясь к столу. — Туда же иногда забираются. Особенно когда холодает. Ты сам рассказывал.


— Знаю, — согласился Гавриил, но в голосе не было уверенности. — Я не стал проверять. Решил сначала к тебе зайти. Мало ли…


Он не договорил. Но Люся поняла. Мало ли что. После того, что случилось сегодня утром, после Борьки с зашитыми глазами, после того как она сама видела его тело, накрытое простынёй, после этого злосчастного письма, которое теперь не давало покоя, любая мелочь чудилась угрозой.


— Ты боишься? — спросила она, наконец обессиленно садясь напротив.


— Немного, — тот поднял глаза, прищурился. — А ты нет?


Люся хотела сказать «нет». Но это была бы ложь. А лгать нехорошо, это грех. Жаль не всегда об этом вовремя вспоминаешь.


— Боюсь, — призналась она. — Но Господь даёт испытания тем, кто способен их вынести.


Гавриил посмотрел на неё долгим взглядом. В свете свечи его лицо казалось ещё более бледным, тени под глазами глубже. Он хотел что-то ответить, но передумал, только покачал головой и снова уставился в кружку. Молчали. Слышно было только, как тикают настенные старые часы с кукушкой, которая уже давно не вылетала.


— Ты веришь, что людей можно наказывать за грехи? — вдруг спросила Люся. — Не Богом. А кем-то другим?


Гавриил поднял брови.


— Ты про убийцу?


— Да.


— Не уверен, — он помолчал, обдумывая. — Я верю, что люди заслуживают наказания. Но не такого. Не смерти. И уж точно не того, что сделали с Борисом.


— А если этот человек чудовище? Если он мучает других, убивает? — Люся услышала свой голос со стороны, что начал дрожать. — Разве его смерть не защита невинных?


Гавриил смотрел на неё с недоумением. И с чем-то ещё. С тревогой, может быть. Или с испугом.


— Люда, — начал он осторожно, — ты говоришь странные вещи.


— Я просто спрашиваю.


— А я отвечаю: нет. Даже самый страшный грешник не заслуживает, чтобы кто-то брал на себя роль палача. Потому что тот, кто убивает, сам становится убийцей. И ничего святого в этом нет.


Она опустила глаза. Пальцы сжали кружку так сильно, что отвар в ней дрогнул. Внутри что-то было не согласно. То самое, тёмное, что она пыталась залить молитвами и постом, но оно не уходило, только пряталось глубже, чтобы выползти в самый неподходящий момент.


— Ты прав, — выдавила она. — Ты абсолютно прав. Прости. Я просто… не подумала.


— Устала, — он провёл рукой по лицу, пытаясь сбросить ту же усталость и с себя. — Ты сегодня много работала. И видела то, чего видеть не должна была. Это нормально задаваться такими вопросами.


Люся кивнула, не поднимая глаз. Ей хотелось верить, что это только усталость. Только страх. Только потрясение от смерти и крови. Но где-то глубоко, на самом дне, она знала: нет. Это что-то другое.


Они допили отвар молча. Гавриил согрелся, перестал дрожать, но бледность не уходила. Люся смотрела на него и думала: какой же он беззащитный. Как будто из мира, где нет ни убийств, ни зашитых глаз, ни тёмных мыслей, от которых хочется креститься и молиться до рассвета. Что он тут забыл, в этом скверном доме, городе, планете?


— Оставайся сегодня, — вдруг предложила девушка, отодвигая кружку.


Он поднял голову.


— Что?


— Оставайся, — повторила Люся, удивляясь собственной решимости. — У меня диван есть. Можешь переночевать. А завтра разберёмся с твоими соседями.


— Люда, я не хочу тебя стеснять…


— Не стеснишь. — она встала, убирая кружки в раковину. — Мне одной тоже… страшновато. После всего.


Это была правда. Но не вся. Потому что боялась она не убийцы, который бродит где-то в темноте. Гавриил помолчал, потом кивнул.


— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты очень добра.


Люся усмехнулась про себя. Добрая. Если бы он знал, какие мысли бродят в её голове, он бы не назвал её доброй. Он бы перекрестился и ушёл, закрыв за собой дверь.


Она достала из шкафа чистое постельное бельё, пахнущее лавандой, которую мать когда-то сушила в шкафу. Расстелила диван, который помнил её детство, скрипучий, с облезлыми подлокотниками. Гавриил стоял в дверях, глядя, как она хлопочет, и выглядел потерянным.


— Раздевайся, — сказала Люся, не оборачиваясь. — Я выйду. Ванная знаешь где.


Она прошла в спальню, закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В голове варилась каша. Письма, убийства, хулиганы на площадке, Илья, встревоженный Гавриил. И его голос сломленный, тихий, когда он сказал: «Я не сделал ничего плохого».


«А если сделал? — шепнул внутренний голос. — Если он не такой светлый, каким кажется? Если он притворяется? Все притворяются».


— Замолчи, — прошептала Люся, прижимая ладони к ушам. — Замолчи, замолчи, замолчи.


Она прочитала молитву. Потом ещё одну. Когда сердце успокоилось, переоделась в длинную серую рубашку, подошла к иконам, перекрестилась. Лампадка горела ровно, масло потрескивало, и тени от ликов скользили по стенам, как живые.


Люся легла, но не спала. Слушала, как Гавриил ходит по кухне, как шуршит простынями, как скрипит диван. Потом тишина. Только часы тикают, да ветер за окном шуршит мокрыми листьями.


— Люда?


— М?


— Спокойной ночи.


— И тебе.


Она закрыла глаза. Мысли не уходили. Они кружились, как те самые листья за окном. Чёрные, мокрые, бесконечные. Она думала об Илье. О письме, которое он забрал. О фотографии с подписью «Духовный круг. 1978». О словах отца Георгия: «Ты сильная, Людмила. Я это всегда в тебе видел». И о том, как сегодня, когда парни на скамейке оскорбляли Гавриила, она хотела ударить. Не просто ударить уничтожить. Так, чтобы запомнили. Так, чтобы пожалели.


— Господи, прости меня, — прошептала она в темноту. — Прости меня, грешную.


Ответа не было.


Только где-то далеко, за квартирой, может быть, в соседнем подъезде, может быть, в том самом доме, куда Гавриил боялся вернуться, глухо стукнули. Раз. Два. Три.


Люся открыла глаза. Всмотрелась в темноту. Стук не повторился. Только часы тикали, да ветер выл в стенах.


— Приснилось…


Бормоча под нос, девушка перевернулась на бок. Но до рассвета так и не уснула.