Возвращение Пиковой дамы Гл. 5 Легенда о картах

Глава 5. Легенда о трёх картах

Надо решить, что делать с работой. Он лег на койку, задумался, и его петербургская жизнь начала медленно всплывать в ожившей памяти.
Петербург встретил Германа туманом и гулом Невы, величием и холодом. Мраморные набережные, строгие фасады, парады на Дворцовой площади – всё казалось продуманным до линии, до миллиметра. В этом городе не было места беспорядку, а красота выражалась в симметрии и дисциплине.
Он поселился в казённом общежитии Академии инженерных наук, где изучал математику, фортификацию, архитектуру, химию и механику. Немцы, голландцы, швейцарцы – иностранцы здесь не были редкостью. Россия в те годы охотно принимала специалистов из других земель: приглашала архитекторов, инженеров, врачей, учителей. Между странами существовали мирные, хотя и настороженные отношения – союзнические при Александре I, напряжённые при Николае I, но обмен знаниями и культурой продолжался.
Герман учился прилежно и замкнуто, быстро снискал уважение наставников за точность и холодную рассудочность. Сослуживцы звали его "немцем без улыбки", но именно эта сдержанность и дисциплина открыли ему дорогу в службу. Шутили: – Герман родился с линейкой в руке.
В 1831 году окончил академию с отличием и был определён в Инженерный корпус Санкт-Петербургского гарнизона, занимавшийся укреплениям. Он поселился в казённой квартире на Литейной части, неподалёку от Инженерного замка. Окно выходило на канал, где по утрам медленно плыли барки с дровами, а по вечерам раздавался колокольный звон. Вставал на рассвете, пил крепкий кофе, перелистывал учебники по механике и отправлялся на службу в корпус инженеров.
Работа его не отличалась романтикой. Он рассчитывал толщину стен бастионов, чертил планы, проверял смету на мост через Невку. Всё исполнял, не пил, не кутил.
Все шесть лет он редко писал родителям – лишь короткие письма, сухие, без чувств, но аккуратные, как рапорты. Герман избегал разговоров, особенно о деньгах и женщинах – двух тем, что чаще всего оживляли петербургские офицерские вечера. Он сидел в стороне, наблюдая. Только глаза его – серые, внимательные – выдавали напряжённый ум и тайную страсть к порядку, успеху, власти над обстоятельствами.
Иногда он бродил один по набережным, глядя, как в мутной воде отражаются огни фонарей. Петербург казался ему шахматной доской: фигуры – это люди, каждый движется по правилам, но всегда есть рука, которая расставляет их заново.
Он мечтал подняться, заслужить чин, звание, уважение. В этом была его вера – не религиозная, а рациональная: труд, расчёт и благоразумие должны привести к успеху. Так учили его родители, так внушала немецкая строгость.
Через год Герман получил должность инженера, приличное жалованье, но жил по-прежнему скромно. Он ничего не тратил на удовольствия, даже свечи берег. Деньги копил – для чего, он и сам не знал. Может быть, потому что богатство казалось ему формой власти.
Иногда, возвращаясь вечером домой, он смотрел в окно чужого дома, где горел свет и смеялись дети. Что-то шевелилось в груди – не зависть, не грусть, а будто воспоминание о чём-то, чего он никогда не знал.
В те годы Петербург жил в двойном ритме: снаружи – парады, маскарады, рауты, а под поверхностью – тревога. Шла подготовка к турецкой кампании, строились новые крепости, и Герман всё чаще выезжал на инспекции. Он работал с фанатичной точностью, за что получил первую медаль и чин штабс-капитана.
Мысль пришла неожиданно, как слабый луч сквозь зимний мрак: Поехать домой. Уехать. Сбежать. Начать сначала. Или хотя бы умереть среди своих. Он ещё раз перечёл последние строки письма матери – и впервые за много дней почувствовал, как в груди теплеет. Не от вина. Не от безумия. А от того, что где-то его ждут.
Однажды на приёме, где Герман оказался случайно, заменяя заболевшего коллегу, он впервые увидел людей иного мира – богатых, беззаботных. В углу стоял карточный стол. Звон монет, шелест карт, приглушённые голоса. Он наблюдал, как один из игроков, проигравшись, бледнеет и смеётся; как дама в чёрном, облокотившись на спинку кресла, лениво бросает карту, не глядя – и выигрывает.
С того вечера Герман впервые понял, что и в человеческой жизни есть свои формулы, свои тайные вычисления, как в инженерном деле. Только нужно знать правила, скрытые от остальных.
Он начал интересоваться карточной игрой. Сначала теоретически – изучал вероятности, считал комбинации. Потом – на практике. Поначалу осторожно, за копейки, но уже тогда в его холодном рассудке рождалось опасное убеждение: выигрывает не тот, кто удачлив, а тот, кто умеет ждать и считать.
  Так незаметно в его жизни появилось то, что со временем станет судьбой.
Как-то зашёл он к своему товарищу по службе поручику Томскому, который жил в просторной квартире на Миллионной улице. Комната была наполнена дымом сигар, смехом и карточным шелестом. Герман, как всегда, держался в стороне, наблюдая, как играют другие.
– Ну что, инженер, будешь играть мирандолем или попытаешь счастья? – поддразнил Томский, сдавая карты.
– Я не верю в счастье, – сухо ответил Герман. – Только в расчёт.
– Вот уж настоящий немец! – рассмеялся поручик. – А между тем, послушай-ка историю, – вот где расчёт и счастье сошлись вместе!
Так он впервые услышал историю о старой графине и трех картах и спросил, возможно, ли это математически?
– Ах, милый мой инженер,– подмигнул Томский, – если бы в жизни всё решалось по формулам, мы бы с тобой оба были генералами.
Возвращаясь домой по пустынной улице, Герман долго шёл пешком. Снег искрился при свете фонарей, из-за угла выезжала карета, и сквозь опущенные шторы мелькнул силуэт пожилой женщины в чёрной вуали. Он остановился, и странная мысль мелькнула у него в голове: а вдруг это она?
С того вечера он не мог избавиться от образа старой графини. Сначала – из холодного любопытства, потом – из тайного, почти болезненного интереса. Он начал расспрашивать, кто она, где живёт, что с ней связано. Легенда о трёх картах стала для него не сказкой, а задачей, которую можно и нужно разгадать.
А потом была эта ужасная ночь.
Надо дождаться завтрашнего вечера, от этого будет зависеть его решение. Они обсудят ту роковую игру и решат, можно ли вернуть его выигрыш и наказать мошенника. Будут Томский, Сурин и Нарумов. Захотят ли, а главное, смогут ли они помочь? Хорошо, что Томский видел колоду, сам разложил карты и заметил, что бубновый туз отсутствует. Мой рассказ выглядел бы сомнительным. У него большие связи, открыты двери в дома, куда Сурину и Нарумову – нет. Это он рассказал о графине. Попрошу его возглавить операцию.    
  Сурин лучше всех помнит, что было. Он восстановит шаг за шагом всю игру, вспомнит, кто сидел от меня справа и слева, карту мог подменить только сосед. Наметит план действий. А Нарумов не подведет, мы давно знакомы, если нужно будет кого-то к стенке прижать, лучше него это никто не сделает. И, потом, он почувствует себя обязанным, ведь именно он ввел меня в клуб Чекалинского. До завтра…
И с этой мыслью он уснул.