Калякин и ежи

КАЛЯКИН И ЕЖИ



1.


Калякин сидел на коммунальной кухне за своим колченогим, покрытым липкой клеенкой столом и стучал по клавиатуре ноутбука.

С видом всемирно известного пианиста.

Бацал, чебучил, отжигал.

Виртуозно. Элегантно. Конгруэнтно.

Глаголы: летать, танцевать, пылать и фонтанировать даже не хочется доставать с полки. Где они лежат, как пирожки с повидлом, приз победителю.


О чем писал он?

Ни о чем, обо всем.

О жизни и смерти (верьте-не верьте).


Почему?

А потому что так хотел.

Армянское радио (стар. советск.) спрашивают: почему аист стоит на одной ноге?

Армянское радио отвечает: потому что он так хочет.

Калякин и был таким аистом поднебесным, зависшим над бездной.

Высоко над всем миром стоящий в своем гнезде, на одной ноге.


Зачем писал?

Дабы слиться в экстазе со всем миром.

Постичь непостижимое.

Объять необъятное.


Все сущее увековечить.

Безличное вочеловечить.

Несбывшееся воплотить.


И то, что мир не замечал его писаний, как, впрочем, и его самого, решающего значения не имело.

Ни лайчат-зайчат, ни колокольчиков-счастья укольчиков у него в блоге почти что и не водилось.

Блогер-блохер.

Для миллионщиков рейтинга - блоха.


Кнопку ГМЛ? - где мой лайк? на калякинском ноу-ноутбуке - надо было бы заменить на кнопку ВП - всем пофиг.

Эту бы жали.

И тем самым хоть чуть-чуть Калякина б удорожали.


Да, подписчиков хвост - не на тысячу верст.

Литературо-центристы.

Тайные строкулисты.

И мертвые классики - целый погост.

Случайно уцелевшие культурологи истовые, сокращенные хейтерами до аббревиатуры - СУКИ.


Кликаю.

Вселенную окликаю.

Родное Отечество,

Вечное человечество,

А также отдельного смертного Кая.



2.


Каляев был мизантроп.

И даже - мы-за-труп.

Завернитесь вы уже, люди, в белую простыню и ползите в сторону кладбища.


А зачем им жить, всем этим людишкам-то?

Человечество - провальный проект.

На месте Бога, коли он есть, я бы его закрыл.

Не оправдали мы, дети божьи, возложенных на нас великих надежд.

Не заслужили бессмертия.


И я лично провалил вселенскую миссию.

Ниасилил.

Слив защитан.

Незачет.


Аз многогрешный.

Житие мое!

Коррикулум вита, у разбитого корыта.

Паки, паки.

Висят баки, как хвост у собаки.

Собачья жизнь, сказать по совести.

Нет печальней повести.


Он витийствовал.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

И половицами с утра
Потрескивает конура.
 
Не царь, не раб,
Не бог, не червь.

Быть может, пес,
Да только чей?

В цепочке тридцать три звена,
И с пуговки свисает хлястик -
А знал получше времена -
Как трепаный несчастный хвостик.

Мне в час, когда выходит тать,
Младенчики боятся буки,
Нырнуть бы с головой в тетрадь
И ставить синенькие буквы.

Ах незабудки, незабудки,
Внутри щелястой песьей будки!

Ища счастие, мучался отчаянно.

Очевидно было, что обретается счастье на проторенных дорогах.

Куда все люди, туда и я.

Все побежали, и я побежал.

Мне что, больше всех надо?

Мне чтоб не хуже, чем у людей.

Полированная стенка, ковер на стене и хрустальная люстра.

Или что там сегодня по списку.

Главное - не отставать от Ивановых из третьего подъезда.

Не супер, но океюшки.


Нужно быть обыкновенным, обыкновеннейшим.

Чо выделываться?

То, что большинство считает за щасте, к чему рвется, выскакивая из штанов, то оно самое и есть.


Он размышлял.

Чаша счастья.

Час твоего в нем участья.

Что случается нечасто.


Как твое имя, сладости вымя?


Году эдак в 1812-м в России выразились бы - шарман (тре бьен, уник, перфе жоли).

В 1825-м - майский день, именины сердца.

В бель эпок - долче вита, мон аморе.

После февраля - на ять! (и на том стоять).

В первую мировую войну - во страх врагу.

После Октября - точка и ша.

В Отечественную - победа будет за нами!

При сталинщине - железно!

При хрущевщине - вперед к коммунизму!

В застой - туши свет (пиши письма, сымай декорации, сливай воду).


Ну а потом, что же.

Оно самое.

Приснопамятное:

Круто (не в смысле вареных яиц или подъема на гору).

Клево (не в смысле рыбалки).

Кавайно (не в смысле коварно).


Девяностые:

Ачуметь

Зашибись.

Шикардос.


Нулевые:

Эппл (хавай, пипл!)

Лакшери (лук, шери!)

Да? Мавроди, да.


Десятые:

Брендо-тренд.

Супер-пупер.

Люксо-смарт.


Двадцатые:

Хайп.

Вайп.

Тик-ток-тайп.


Какого же счастья ему-то надо?

Ничего из вышеперечисленого.

Другого человека рядом.

Родную душу, вот чего.



3.


Калякин совокуплялся с пластмассовой Клавой.

Затем, что живого человека не нашел.

Ласкал смело, пытал умело.


Убей меня нежно!


Кабы и текст его был таким же убийцей.

Но ежели полюбить Каляева, хоть за что-нибудь, и возможно было бы, то убить - просто не за что.

А тот, кого не за что убить, и не значит для мира ничего.

Не представляет собою ценности.


Ключевое слово - если (ежели).

Ежели достучался бы он до барабанной дроби избранников.

Домчался до Кассиопеи.

Объял необъятное (речь не о толстушке).

Несбывшееся сбыл (не о прибыли речь).

Задрожала бы перед ним, и прогнулась, и сдалась на милость победителю - магия русского слова.

Черная, белая, золотая.

Увы...

Таланту не хватало.


А где его возьмешь, талант-то, если Бог не дал.

Тут хоть лоб о стенку расшиби, хоть крокодила съешь, со шкурой и костями - всё  без толку.

Сие не от нас зависит.

Фарт литературный -
Фортеля Фортуны.

Не высидишь задом,
С надсадом и адом.

Одному - пот,
А другому - джек-пот.

Труд, честность -
Сказки для бабья.

Сегодня - ты,
А завтра - я.


И все же -

Да здравствует Клава!

Наилучшая из Клав.

Вечная лав.


Лавы вал (палиндромон).

Дрим он!


Поцелуй тети Клавы.

Он же коктейль Слеза Комсомолки.


Дуновение славы.

Возьми пирожок с полки.


Кланя!

Клавдия!

Клавочка!

Клайв!


Лайв из лайф, а вайв из вайв.

Клайв из вайф.

Вайв из лайф.


И клавиатура, жена-жизнь, обнажала в улыбке крупные свои, щелястые зубы.


По ходу Калякин был Клавдиин любовник верный, друг нелицемерный, супруг примерный.

Такой вот мем.


Но при этом еще - музыкальный момент.


Мелодия мира,

Звучащая лира,

Гармония мифа.


Аплолон-Мусагет,

Конь крылатый, Пегас

И ключа Ипокрены бессменная нимфа.


Всей поэзии братия, примите в объятия.


4. 


Вместе с Калякиным на кухне сидели его соседи по квартире.

Полу-коммунальной - так как все восемь комнат ее были переделаны (передернуты с предоплатой, переплюнуты с переплатой)в отдельное жилье.

Жулье!

Санузел (бывший тараканник) - в СПА-центр, а кухня, вот эта самая (бывший крысятник) - в салон образцовой культуры быта.

Как в лучших домах Конотопа и Кыржополя.

Пардон, Порижа и ЛондОна.


Комси комса. Протри глаза.

Полная Икея, тридцать три окея.

Пуркуа па. В ах*е толпа.


Больше всего подходит коммуналке: а ля гер ком а ля гер.

Короче, в полу-салоне за полу-кухонными столами сидели полу-соседи.

Не на голом полу, не переживайте - один на пухлом пуфике мадам Помпадур, другой на занозистом табурете Мартина Лютера, третий в вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.

Калякин так и вовсе - на троне Александра Македонского. Спертом из запасников ТЮЗа (с воздухом спертым).

Полу-люди, так как всегда наполовину тут, а наполовину в мире ином.

И лучшем ли?

Живы наполовину, и наполовину - лживы.

Мнимые мемы.

В Интернете много людей. Они приходят туда, чтобы отдохнуть от людей.

Я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ваш муж тайно посещает VPN.


Огласите весь список, пожалуйста.

1. Петруша Драницкий. Студент. Сферический в кубе. И даже феерический. Перпетуум студиозус. Петя Трофимов, коли посягать на литературную высоту.

2. Старик Федькин, по прозвищу Баба Яга В Тылу Врага - с виду безобидный, но обуянный внезапными приступами бешенства.

Бесовства.

В чем душа держится.

Мышью шмыгал по коммунальному коридору.

Ацтой застоя.

Соплей перешибешь.

Костяная нога, хоть суп на ней вари.

Но в бложке своем (берложке) клыками железными вгрызался в оппонента.

Порывал его на лоскуты, урча.

Как выскочу, как выпрыгну - пойдут клочки по закоулочкам.

Опять забыл принять таблетки дед.

Рунето-людоед.


3. Карина, девушка известной профессии (она еще называла себя, по настроению, то Афродитой, то Дианой, то Авророй, то Зоренькой).

И нежно просила каждого клиента - повысьте мне социальную ответственность!

Позвякивая мелочью в кошельке.


4. Самозанятый (т.е. только собою любимым и занятый) накачанный, прокачанный, с крепким кочаном на плечах - Виктор Анисимович Ушатов.

Почему? По кочану.
 
Самим собою понятый (не за понты), принятый и не покинутый.

Покемон.

По-модному прикинутый.

Стильные ники.

Сникерсы - с крылом Самофракийской Ники,

Брендом Найк.

Ставьте лайк.


Черт его знает, бог его суди, кто он таков. 

Бандит, должно быть, а не то, фээсбэшник.

Из тех, у кого в комоде под бельем хранится заряженный пистолет, а кочан-то и полететь с плеч долой может.


5. Красавица за 80, легенда столичного мюзик-холла Милица Петровна Гольштейн.

Частица черта в нас заключена подчас.

Да, я всегда была Пэпита Дьябола, Пэпита Дьябола.

Карамболина, Карамболетта, ты пылкой юности мечта.

Без женщин жить нельзя на свете, нет.

Пусть это был только сон, мне дорог он.


Дама от души пошалила,

Смерти - не спеши! - насолила,

Над землей промчавшись в полете,

К облакам вспорхнув в пируэте.


5.

И даже время от времени входила, дыша духами и туманами, брела сомнамбулически по узкой дорожке, к своему подвесному шкафчику, что-то вынимала из него, оборачивалась и вновь исчезала за дверью - бывшая жена Калякина, Вероника.

Соседи не реагировали, привыкши  к лунатическим ее появлениям (глюки, блики из созвездия Волосы Вероники).

Не отрывая глаз, ковырялись в телефонах. Но не столь конгруэнтно, как Калякин.

Щупали, тискали, натирали чуть не до дыр свои айфаки.

Он про себя называл их мастерами мастурбации.

Переписывались они, играли, свинговали, в сущности, сами с собой.

Тет а тет.

Промискуитет онлайн.

Не желая, видимо, давать любопытным соседушкам информацию о себе, повторяли слова, могущие обозначить что угодно.

Драницкий: Ничего!

Главное русское слово, ницшего.

Ничего - значит, без изменений. На западном фронте без перемен.

И - не стоит извинений.

Нет новостей - хорошая новость.

Упаду на колени я, попрошу обнуления.

Ничего - это не только, собственно - никак.

Но и (по нисходящей) - отлично, хорошо, нормально, так себе, более-менее, на худой конец сойдет, печально, скверно, стремно, непереносимо, мертво.

Живу мертво.


А также - не ссы, прорвемся!

Потом разберемся.


Росчерк жизни.

Ее печать.

И в чате - чать!


Ушатов: Ну!

Ну-ну!

Ну и ну!

Говорящая лягушка в цирке, дрессировщику настырному: Ну, что ну-то, что ну? Ну, ква.

Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю.


Давай!

Вперед!

Рожай уже!

Ну-у-у!


Да не понукай ты, не запрягал!

Баранки гну (антилопа-гну).


Карина: Ла-а-дно! (согласие).

Или - да ла-а-дно! (отказ).

Тут согласие делало отказом, как положено в мистическом языке нашем, всего лишь присоединение  "да".


Федькин (он же Палыч, как кому):

И чо?

И што?

И що?

Чиво-чиво?

Да вы чо?

А то чо?

Да я ничо.


Милый, чо, да милый, чо,
Навалился да на плечо?
А я, милая, ничо.
И вздыхает горячо.
 

Через плечо, да по лбу.

Поскорей бы чокнуться, и чтоб потом не чокнуться.

Милка чо, да милка чо,
Ты обиделась на чо?
Али люди чо сказали,
Али выдумала чо?

Милка-жись не чокала, но языком цокола.


Милица Петровна (с фиоритурами в горле): Да нет наверное.

Не да, и не нет, и не наверное.

И то, и другое, и третье.

А вместе - непостижимое.


Плюс сакральное междометие УГУ.

У Палыча - АГА, у студента - ОГО, у Ушатова - ЭГЕ.


Верю, боюсь, прошу! (не верь, не бойся, не проси).

Люблю, убью, умру! (там, где любовь,проливается кровь).

Озолочу, женюсь, в мраморе изваяю! (нимфа, туды ее в качель).


Угу, ого, эге.



6.


Калякин-дитя никогда не задавал вопроса, откуда берутся дети.

Из-за ширмы, вот откуда.

В его комнате, общей с родителями, стояла ширма.

А в любой ширме имеется дырочка.

н лишено шарма - сказал бы он сейчас.


Теперь уже старый молодой писатель, он помнил, как к сортиру ежеутренне выстраивался длинный хвост.

И пасть у этого хвоста имелась, и глотка.

Крики:

- Ты что там, повесился?!

Угу. Из чувства самосохранения.


Глотохвост.

Уроборос.

Сам себя кусаю в пятки.

Вечный символ самодостаточности.


А на кухне шипели, брызгались салом сковородки шалые.

Шкварки жаркие.

Сальса сальца.

Сплетен сольцА.

Некто поджарый выходил на кухню в одних трусах (поклал я на мнение окружающих) и в галстуке (чтоб, не дай бог, не осудили).

И старому профессору философии тут надавали всем скопом за то, что имел обыкновение слушать по радио "передаем классическую музыку".

А не строй из себя культурного уровня.

Все Риголетто у него да Травиата. Кто ж это вынесет.

ТОска - тоскА.

Мраморные полы в парадном, чугунные перила, дубовый паркет, витражи по эскизам Коровина, а также услужливого швейцара в ливрее Калякин не помнил (столько не живут), но ему рассказывали.

А война всех против всех, слышь?

Плевали в соседский чайник (классика жанра), засыпали весь пол сахаром из сахарницы (подскользнись, сволочь!), в кастрюлю с борщом бросали дохлую мышь.

Ишь.

Отчего в воспоминаниях теперь все сахаром усыпано?

Как, бишь, его звали? - возвращаясь домой, сдирал  с ног и швырял об стену сапоги, будя весь дом, а однажды кинул лишь один сапог, и никто всю ночь не мог уснуть, ожидая, когда же о стенку стукнет второй.

Яшенька, морда ящиком.

Спит на коврике под лестницей.

Домой его не пускает кот.  Котяра-понтяра.Как вселился, сменил дверной замок, на стук высовывает бошку через цепочку, и воет диким воем, и матерится, и замахивается топором.


7.


Калякин раздваивался.

Ему подмигивало в зеркале его отражение.

Близнец в тучах.

Титулярный советник Голядкин Яков Петрович.

Тень, сбежавшая от хозяина и притворившаяся им.

Тут я, и здесь тоже я.


Стучали в дверь.

Он выходил в коридор, спрашивал, кто там?

- Я, - отвечали за дверью.

И за дверью - тоже я!


Я,я,я!
Что за дикое слово!
Разве тот, за стеклом - это я?

Разве мама любила такого,
Желто-серого, полу-седого
И всезнающего, как змея?

Калякин звонил с айфона сам себе.

- Да! Слушаю! - отвечал на том конце его голос.


Не так страшно идти ночью по кладбищу, как чихнуть в пустом коридоре и услышать от пустоты (не из пустоты, а от пустоты): будь здоров!


Он всю ночь в постели разговаривал с самим собой.

И его не понимали!


Знакомый незнакомец.

Неродной родственник.

Приятель неприятный.


Тот, в зеркале, не хотел с ним вожжаться.

Я не любило я.

Дружить с собой не позволяло.

Даже просто понять его было невозможно.

А не то, чтоб познать самого себя.


Калякин сам себя не понимал ни разу.

Чего уж от других требовать.


8.


Ему, разведенному и бездетному, представлялось, что семеро на седалищах "салона культуры быта" - это семья.

Семь я.

Старушка-мама, в молодости фам фаталь.

Старик-отец, пристрастный, опасный.

Таинственный старший брат. Агент влияния. Двойной, притом, агент -  и бога, и черта.

Любимая беспутная сестра. Погибшее, но милое созданье.

Сынок - ревет в углу, побит за двойку с плюсом.

И даже жена - бывшая, но настоящая. В смысле, не исчезнувшая в прошлом.


И он пытался наладить с ними контакт.

Не на манер "ВК".

Слиться в единую сущность.

В счастливое семиглавое чудовище.

Он простирал к ним объятия.

Но они ускользали из ласковых рук его.

Не существущие существа.

И не взыскущие даже вещества.

Посты, перепосты, подкасты.

Пойманные в сеть, во всемирную паутину, запутавшиеся в ней и уже не имеющие шанса вырваться.


Кто все эти люди?!!

Мама!

Папа!

Брат!

Сестра!

Жена!

Друг!

Подруга!


Вы ли это?



9.


Если в детском саду (где никакого сада как раз-то и не было) Калякина дразнили:
Каляка-маляка! - то в школе дразнилка уточнилась, утончилась: Каля-маля, купи коня!

Прикалывались ровесники, судьбы вестники - прикалывали к спине его бумажку:

У кого нет коня, садись на меня!

Норовили на нем проехаться - забирались на спину, пришпоривали пятками.

- Ты никто. Конь в пальто!


Но он, вырастая, продолжал калякать, устно и письменно.

Это бяка-закаляка кусачая, я вот сам из головы ее выдумал.


У меня ячество,

А у вас мычество.

Писательство - мое отечество.

Имя и отчество.


Отличный я. От других.


Поэт и чернь.


Вот, вы хотели меня, не такого как все, прогнуть под вас, под всех, под большинство.

А я вам не дался.

Таким, как был, таким и остался.


Мимика, жест, интонация.

Это важней, чем пол, возраст и нация.


Клеймо обособленности.

Ушибенности, недолюбленности, больной совести.

Люди сразу это считывали в нем.

Отверженный. Поверженный.

Изгой. Другой.


Он боялся, что прозвище Каляка-маляка неизбывно.

Прибитое гвоздями к спине.

Но в институте его стали называть Юрка с Лурки (имя его было Юрий), так как он в ту пору переселился в Луркоморье.

В мнимый мир мемов.

И все луркал и луркал мор.

Луркал мир.

Истинно сказочный.


Мурлыкал, гламурное киссо:

У Лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том.
И днем, и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом.

Идет направо - песнь заводит,
Налево - сказки говорит...


Дядя, у тебя лурчанка.

Мемо-зия.


Да я так, мимо проходил.

Не кот.

Кот бы говорил.

Мнимо-крокодил.

Кусачий, однако, крокодиляка.


Потом стали называть - Юрка с дурки, так как он дважды попадал по скорой и трижды сам сдавался в психо-неврологический.

Он вызывал такси.

До-ре-ми-фа-соль-ля-си.

- Куда вам? - спрашивал таксист.

- Не-е-е-т! К удавам не хочу!

Ко всем этим резиновым трубочкам - клистирам, зондам, кишкам, ко всем этим шкурам змеиным - нет, нет и нет!


Однако, покорялся.

Жить-то надо.

Хоть жить-то не с кем.


Глотни аминазин болотистых низин.

С галоперидолом - да по райским долам.


В итоге перестал всасывать контент.

А ты сосни!


С Лурки его погнали ссаными тряпками не за излишнюю жестокость.

Наоборот, за гуманизм абстрактный и либерализм мелкобуржуазный.

Неизжитую эмпатию, скрытую социопатию.


Жалел подписоту, интернет-пехоту.

А чего ее жалеть, со всеми ее жалами и кинжалами.

Зубастая копипаста.

Кусаетесь?

Баста!


Его попросили на выход, с вещами.

В Бобруйск, жывотное!

Ф топку!

Ф газенваген!


Но он не очень-то расстроился.

Ну, не тянет он теперича на толстый троллинг, а тем более на тонкий.

Исхудал и ожирел одновременно.


Но можно ведь еще - набигать и грабить корованы.

Нагибать и гробить.

И вообще, все педерасы, а я - д Артаньян.


Не удалось ежу пристроиться к ежихе по амурным делам.

И так - колко, и эдак - колко.

Уж он кувыркался.

Упал, отжался.

Даже лесенку подставлял.

Никак.

Пыхтел, пыхтел и отступился.

- А мне не очень-то и хотелось!


Ах, Лурка, Лурка,

Содранная шкурка!


Лурка изгваздалась.

Дубу дала, в ящик сыграла, переставилась.

Кони двинула, коньки откинула.

Если ее как зоопарк воспринимать, то - щелкнула хвостом и околела.

Сбегемотилась. 

Ну - пропела лебединую песнь.


Дурдом закрыт, все ушли в Интернет.

Лурка закрыта, все ушли в дурдом.


На луну.

В тишину.


Как страшно жить!

- А если мне вай-фай отключат?!

- Попробуй перебиться воображением.

...Там на неведомых дорожках
Верблюды пляшут в босоножках.


На сегодня Юрий Калякин, ветеран движения "Реальный виртуальный мемориал" считался лучшим переводчиком с олбанского (он же язык падонкафф, он же луркояз) на литературный русский (он же толстоевский).

Среди немногих его достижений на избранном поприще было одно, которым он особенно гордился.

Он перевел на руслит слово камвхора.



10.


Об айфон нельзя же кончить, сколько б него не трись.

Или все ясно - вплоть до оргазма.


Ай-фак.

Шлюхо-фон.

Сам дурак.

Выйди вон.


"Кам" - камера.  Гип-гип, ура.

"Вхоре" - шлюха. Бляха-муха.

Ремнем бы ее, с бляхой.


Хора - люди по-славянски (отсюда - хоровод).

Кам в хора.Добро пожаловать в люди, камвхора. В народ. В людской хоровод.

Нам бы по-русски, и одним словом, о которое не надо язык ломать.


Ночная бабочка, черная моль, летучая мышь.

Черная бабочка с мордой мыши, вихляющаяся в воздухе, как отравленная нафталином моль.

Ведь я институтка, я дочь камергера.

Ведь я проститутка, я Катя-холера.

Вампир по вызову.

Дальнобойщица (всяко, не уборщица).

Плечевая (а не тряпка половая).

Куртизанка, гетера, лоретка, баядера, кокотка-кокетка.

Шалашовка, подстилка, давалка, шмара, блудня, шалава, втыкалка.


Магдалина с воровской малины.

Клеопатра с погорелого театра.

Аспазия - тридцать три безобразия.


В Севильи танцует Кармен, и кто в нее бросит камень.

Нинон де Ланкло, чтобы стало тепло.

Манон Леско, пропитаться, увы, нелегко.


- Вы откуда, дама? - Я из Амстердама.

Манька Облигация, нечего лягаться.

Верка-модистка, та еще киска.

Царица Тамар, ночной кошмар.


Не то, не то.

Не подходит никто.


Где вообще-то все это - в реале?

В виртуале?

В астрале?


На соседней звезде?

В Караганде?

Сами знаете, где.


Эскортница скоро не испортится.

Светская львица, и хоть удавиться.


Ты, мон шер, без пантолон -

Дикой страсти эталон.


Что на витрине,

То и в магазине.


В конце концов, он назвал камвхору конфоркой.

Сам не поняв, почему.

Не углубляясь в ассоциации с каким-то огнем конфорочным, который можно включить и выключить.

Однако это "конфора" прижилось.

Жило оно и в его полу-коммуналке под ником Карина (Клеопатра, Аспазия, Мессалина).

Обитало, живучее, скручивая клиентов и мучая.

Интересно, что на памяти Калякина, Карина и Милица Гольштейн никогда меж собою ни о чем не беседовали.

Молодая прости господи и старая не дева - а дива.

Да и что они могли бы сказать друг другу?


Что все мужики сволочи?

Что секс это гадость?

Что любовь - психическое заболевание?

Что - ай билив ин лав! Эбав!

Что на дорогах Отечества встречаются не только Дон Жуаны, но и Дон Кихоты.

Что секс - это радость.

Что жизнь прекрасна.

Что жизнь ужасна.


Не то страшней всего, что она ужасна, и даже не то, что она прекрасна.

А то, что ужасна и прекрасна она в один и тот же момент.



11.


Каликин шастал туда-сюда по узкому полутемному коридору, натыкался на стены и запертые двери.

Расшибался до синяков и ссадин.

Ругался хриплым шепотом, потом полушепотом, потом уже молча.

И всем своим опытом, пес на цепи.

Вы-ы-ы-ыл.

Тюрьма!


А в тюрьме сейчас ужин. Макароны.

Ему и макароны варить для себя одного было противно.

Ек-макарек.

Опарыши, бич-пакеты, лапша быстрого реагирования.


Хотелось, чтобы жена согрела воду.

И чтоб она сгорела в аду.


В тюрьме хотя бы имеются сокамерники.

Бла-бла-бла.

Любовь зла, полюбишь и козла.

Тары-бары насчет тары.

Бля-бля-бля, всё за три рубля.


Лишь бы одному не оставаться.

Овация.


Или на нары тоже сейчас интернет провели?

В рамках гражданских свобод и прав человека.


Лечь костьми, крокодила съесть, почку продать, дочку в аренду сдать, но выбраться из коммуналки.

На памяти Калякина лишь один его сосед, Трефилов, осуществил мечту жизни.

Верняк-особняк.

Калякин раз встретил его на улице и спросил, ну как.

- Да никакой разницы, - был ответ.

Понимаешь, охранники, помощники, повара, садовники, уборщицы... Никуда от них не денешься. Как жил в коммуналке, так и живу.

Выдернул себя, как зуб, из коммуналки, коммуналку из себя не выдернул.

Приросла.


Боится стоматологов и темноты.

- Ну а темноты-то почему?

- А сколько в этой темноте может быть стоматологов, стоматологов, стоматологов!

Со шприцами и щипцами.


Калякин попросил у него денег.

Трефилов развел руками.

- Не могу, любезный. Недавно заплатил тут за свет, воду и газ, и опустился на три пункта в списке Форбс.



12.


На ней лица не было.

Это нельзя было лицом назвать.

В полумраке коридора физиономия Милицы, плывущая навстречу, показалась ему  маской из содранной человеческой кожи.

В глубоких даже не морщинах, а рубцах, шрамах, незаживших язвах жизни.

И вместо туловища - надетый на пустоту халат.

Будто какая-то кикимора его жевала-жевала, да выплюнула.

- Милиция Петровна! Вы ли это, Карамбулина-Карамбулетта? Пылкой юности мечта! Погладились бы утюжком-то!

Сейчас из каждого утюжка фэйс-лифтинг рекламируется.

- Вам не нравится мое личико? Погодите минутку, я нарисую другое.

Раньше, деточка, у меня было гладкое лицо и мятая юбка. А теперь вот - наоборот.


Он стоял перед легендой первого Московского мюзик-холла.

Сколько мужиков-то эта Карамболина под себя подмяла, боже ж ты мой!

Карамба!

Ему хотелось вопросить ее:

- Мама! Вы прожили долгую жизнь! Вы все уже видели. Все знаете. 

Скажите, что делать, если она не любит меня?


- Мама, а ты кого-нибудь любила?

- Мама, что такое любовь?

- Мама, а женщины правда - люди?


Вместо этого он включал Красную Шапочку:

- Бабушка, почему у тебя такие длинные когти?

- Это акрил, внучек.

- А почему у тебя такие страшные глаза?

- Анаша попалась крепкая.


Акрил, шорох демоновых крыл.

Анаша - смерти антраша.


Он сталкивался на узкой тропке и с Ушатовым.

Усатый.

Сам с усам.

Таракан-тараканище.

Гитлер-лайт.


- Виктор! В чем счастье? Неужели в том, чтобы всемерно, непрерывно повышать дофамин?

- Счастье, Калякин, в построении светлого будущего человечества!

- Это про коммунизм, что ли?

Ушатов бросал на него уничтожающий взгляд.

- Вам лишь бы сиську найти и сосать. Консуматоры с тележками. Поколение! Никаких принципов. Продались врагу за сто сортов колбасы. У кого денег больше, тот и прав?

Калякин не был так прост.

Зная, что у счастья есть своя темная сторона.

Что оно не создает новых смыслов.


Ничего счастливому не хочется.

Ни построения бесклассового общества.

Ни покорения пространства и времени.

Ни демократических свобод, ни севрюжины с хреном.

Сидит себе тверезый, под березой и любуется закатом.


И вообще, дозволено ли быть счастливым, когда вокруг столько горя.

Когда раковый больной брошен родней и в комнатенке своей заедаем крысами.

Когда матери не на что купить еды для детей.

Когда двадцатилетнему солдату оторвало ногу.

Меж тем, как вы, в адепты позитива, оптимизации оптом, с приклеенными улыбками повторяете хором:

Вселенная дарит мне гармонию!

Мир меня лелеет, холит, в люльке радости качает!

О, какое блаженство - знать, что я совершенство, знать, что я идеал!


Я выбираю себя!

Пароль эпохи.


Ушатов затрясся.

Брови задрожали, подбородок задергался.

- Юра! Вы полагаете, что знаете о жизни что-то, чего не знаю я?


13.


Мимо Калякина в полутьме пробегая, Карина заливалась русалочьим смехом.

Шалила - хватала его пальчиками за носик.

За хвостик.

И однажды оторвала ему хлястик.

А нечего ему висеть на одной пуговице.

За стеной, в ее студии всегда поскрипывала кровать, что его бесило.

Он не мог себе позволить регулярную, большую но чистую любовь.

Недавно заплатил за воду, свет и газ (три кита, на коих мир стоит), и опустился на три пункта в списке Форбс.


Федькина (Палыча) в майке-алкоголичке и трусах семейных, в хлюпающих шлепанцах, встретив на маршруте, Калякин пропускал вперед.

Беса злосчастного - все равно ведь не остановишь.

Остается только вжаться в стену.

Тот несся мимо, тяжело сопя, борясь с бешенством.

Выкрикивал, удаляясь в перспективе:

- Человеком надо быть, Юрий! Всегда надо человеком оставаться!


Калякин долго глядел ему вслед.

Человеком, значит.

А он, Калякин - то пес на поводке, то аист на одной ноге, то жук в муравейнике, а то и вовсе крокодил.

На столе стоит стакан,
А в стакане лилия.
Что ты смотришь на меня,
Морда крокодилия?

Он, конечно, не лилея белоснежная, что уж там говорить.

В безгрешных, нет, не верю, сам грешен.

Ничто человеческое мне не чуждо.


Но человеком-то как раз и нельзя показаться миру.

Человека-то мир сожрет.


А не ходи со своим лицом.

Ходи с чужою рожей.

Прикинься подлецом.

Так надежней.


Кто же я, кто же?

Сто одежек.

И все без застежек.

Сто иголок -

А чтоб не голым.


Еж.


Расчеловечение на марше.

Сквозь кожу колючки прорастают - не подходи, больно сделаю!

Помесь ежа с ужом - два метра колючей проволоки.


Сидя за лэптопом, Калякин хихикал: надо "Дневник" переименовать в "Ежедневник".

Он так и сделал, и удивился. В дневнике хоть какая правда была, а в ежедневнике, во всех этих его сторис и рильсах - сплошь одно вранье.

Если не наврано, то разве по ошибке, случайно.

Никому не верь, подписчик!

Все эти рожи только доят тебя.

Всё на свете не такое, каким кажется.


Мимикрия, мимикрия, мне с тобою - эйфория.

Носи маску (это к Илону Маску).

Чадру, паранжу, хиджаб (и вовсе он не для жаб).

Забрало носи, забрало!

Покуда тебя не забрало.

Не забрали.

Не отхиджабили.


Стал, найдя на сайте магия-плюс нужное заклинание, заворачиваться в золотой кокон.

Невидим он был, этот кокон, для глаза людского.

Хоть выколи око.

Но от него отскакивали порчи и сглазы, стрелы и пули.

Не ссы, прорвемся!

Враг спину показал.


Впрочем, Калякин подозревал, что на пятках у Палыча имеется по дополнительной паре глаз.

На попе - вторая физиономия (штаны всегда малость приспущены).

Выражало то лицо - чем садятся на крыльцо.

Видел он все, что за спиной, не оборачиваясь.


Мертвец - существительное одушевленное.

А труп - неодушевленное.

Меня мучает один вопрос - если ты кой-кого забанил, заблокировал, в черный список занес - то когда он будет мимо проходить, ты его увидишь, или нет?

Если Федькин Борис Палыч таки шибанет меня башкой о стену - желаю я стать не трупом, а мертвецом.

Одушевленным.

Собственным, а не нарицательным.

Не склоняемым, мужского рода, единственного числа.

Забаненным, заблокированным, в ЧС внесенным, но воскресающим из облака.

Всей особеностью облика.

Заново рождаюсь, перезагружаясь.

Вот оно, бессмертье.


...Только никто не захочет меня презагрузить.



14.


Встречал на лунной тропе и Веронику.

Поникшую веру свою.

Незнакомцы. Друзья. Лучшие друзья. Любовники. Семья. Незнакомцы.


Я принес домой розы. Ключ не подошел.

Наша спальня. Два голоса.

Я все видел, дорогая, но соври.

Ах, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.

Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно!


Я уже выпрыгнул из окна, но потом передумал.


Если человек не понимает, то как же он поймет.

Никак не поймет.


Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Она ведь и сама себе объяснить себя не может.


Слова, слова, слова.

Лавы вал, лавы вал - любовь кольцо.


- Зачем ты это сделала?

1.Вопрос.

2.Угроза.

3.Душевная боль.

4.Отчитывание.

5.Сильное чувство сожаления.

6.Недоумение, переспрос.


Собирай вещи и уходи, хотя она не поймет и этого.


Она порядочная сука.

Или она сука непорядочная?

Разницы вовсе нет.


Пятая годовщина свадьбы. Столик на одного.

Время лечит, но когда оно вылечивает, выясняется, что за это время  ушло время.


Лучше прекратить все.

Это вот все, как оно там называется, объективная реальность.

Данная нам в наши ощущениях.

Окончательное решение вопроса.

Сложить всех Калякиных (их много в нем) в один мешок, да и с крыши.


А кто умрет?

Кто жил-то?


Жил-был я.

А кто это - я?


Достал с антресолей кусок картона, вывел на нем жирным черным фламастером:


Дорогие блогеры, хейтеры, лайкеры!

Подписота всея Руси!

Я устал!

Я ухожу.


Подумав, подписался не Калякин-Малякин, а:


Ваш русский язык.


Что я! - думал он со смирением - так, отдельная личность.

Современники! Соотечественники! Братья по разуму!

Мой труп, я знаю, вас ни в чем не убедит.

Но хотелось бы гибелью своей напомнить, что от вас сегодня уходит нечто большее.

То, без чего вы жить не сможете.

То, чего у нас на сегодня вообще почти не осталось - общий язык наш драгоценный, пропуск в вечность, один для всех.

Великий, могучий, правдивый и свободный.

Вы разрываете его на куски.

На лоскуты - у каждого свой.

От него остаются лохмотья и отдельные перлы.

Вы не можете друг друга понять.

Люди! Вам скоро не на чем будет разговаривать!


...На шею привязать картонку - "Ко всей России".

Нет, лучше "Всему роду человеческому".

Тебе лично - читатель!


И - вниз.



15.


А на моих поминках пусть въ**нят канкан.

(Из завещания Милицы Петровны Гольштейн).


Умерла легенда московского мюзик-холла.

Причалила на ледяной яхте к серебряной луне.

И похоронена была пока еще не выбывшими из земного притяжения обожателями.


Они постили открытки с хризантемами и смайлики с крупными алмазно сверкащими слезами.

Возводили ей памятник - плита каррарского мрамора, скульптуры скорбящих ангелов.

Бронзовая ограда, барельефы лироносных муз.

Камеи Ойкумены.

Шестикрылые серафимы.

Упитанные путти.

Авторские проекты на все готового (будьте-нате!) -  ИИ.

Визг - и-и-и!


Плясали.

Согласно воле покойной.

Ноги задирая выше ушей.

Кто против - того взашей.


Друзья на протезах, подруги в инвалидных креслах.

Коллеги-калеки.

Перехожие калики религии.

Поклонники - пузатые оники.

Без ропота биороботы.


Калякин плясал на поминках девы, завещавшей ему самое ценное, чем владела - айфон 17.

Не френч-канкан из Мулен Руж - миллион алых рож.

Истинно русскую цыганочку с выходом - в лучший мир.

Лучше чечетка, чем четки.

См. ссылку под видео.



16.


В комнату дивы, постоявшую было запертой, внезапно заселился некий Джон Бритни Уайльд.

Да, однофамилец Оскара.

Того, который: не стреляйте в пианиста, он играет, как может.

Да, тезка (не тетка и не тятька) этой самой Спирс.

Которая есть страсти пир-с.


Калякин схватил его в коридоре за пуговицу в первый же вечер.

Кто есть ху?

Ну, здравствуй, Мелкобритания!

Выяснилось, что Бритни, прожив 10 лет ин Москва (ква-ква), так толком и не выучил русский язык.

Хоть и старался, высунув язык.

Вой и зык.


Великий и могучий.

Великий, потому что на нем возможно было написать великий роман.

А могучий потому, что содержание этого романа можно было передать пятью словами, запрещенными в печати.


Глаголы русские (коими жечь бы сердца людей) англо-саксу не давались.

Дразнились и издевались.

Боялся он всех этих, из театра абсурда:

Сел в автобус, стою.

Сижу в тюрьме, хожу по камере.

Глаза разбегаются.

Двигатель полетел.

Проект накрылся (медным тазом).

Крыша едет (никто не крышует).


Россия сидела и шла.

Стояла и ехала.

Двигатели ее летели (и в космос тоже).

Проекты накрывались медным тазом (от всех бед).


Нет, не сомневался британец в крушении империи зла.

И в скорейшем окончательном решении русского вопроса.

И в то, что без него, безымянного волонтера четвертой мировой, эта миссия неосуществима.


Но все как-то откладывалось, со дня на день.

Ежечасно возникали все новые нюансы.

Отменяющие какие-либо шансы.


Руки не доходили (в других странах у людей - ноги не доходят).

Руки не доходили посмотреть!


Он шел дорогами Московии на руках.

Усыпанных пытливыми, туда-сюда бегающими глазами.

Но никак не мог дойти.

Туда, куда требовалось.

Дойдя, оказывался там, откуда начал путь.


Россия опасна.

История ее идет по кругу.


Русскость заразна.

Вирус: ви рус!


Добравшись под вечер до кровати, Джонни спал без задних ног - у него за десять лет отросли еще и передние. 

А в пятках свербила ушедшая туда душа.

Едва дыша.


Такой разговор Калякин готов был поддержать.

Его самого сводило с ума, например, это вот - "потому что" .


Ответ на все.

От слова - вообще, ваще, вапче.

Потому, что потому кончается на у.


Ему эта фонема казалась шаманским заклинанием:

Патамушта, патамушта, патамушта!

Вызов злого духа из преисподней.


Это бяка-закаляка кусачая.

Что ж, я сам из головы ее выдумал?


Патовая ситуация.

Граница двух миров.

Бессилие докторов.

Несовместимость цивилизаций.

Невозможность перевода.

Другая погода, природа, порода.


Личные границы в настоящее время охраняются суровей, чем государственные.


Джон Бритни, раскланявшись, ушел в свою студию.

Подумав, что дверь надо бы запирать.

И что зря он дал мистеру Калиакину свой номер на вайбере.


От того почти сразу пришло сообщение:

Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы? И при этом визжали?

Ели ли ежи лилии? Или лилий их лишили?

Колись, еж! Али в морду хошь?


Калякин всего лишь хотел подтвердить контакт.

Но Бритни испугался.

Не прикола и даже не угрозы драки - он был тренированный, экипированный боксер.

А двух лишних точек.

Не доверяй человеку, который ставит точки на Ё. Если он сумел дотянуться до этой крайне левой, самой верхней клавиши, то и до тебя дотянется.


Смартфон потребовал от него вечерних ласк.

- Очень ты мне нужен! - говорила Джоньке его девушка, Наташа.

Он понимал это как: ты мне очень нужен.

- Ты будешь сидеть у камина в своем шале! - обещал он ей.

- Не в шалЕ, а в шали,  - поправляла она с презрительной усмешкой в голосе.

Наташа! - кричал он в телефон, - Я десять лет имел желание хотеть тебя! Если ты и на этот раз откажешь, я не знаю, что я буду сделать с собой! Я или покончу в себя или наложу себе в руки!

Наташа хохотала.


Нет, никогда ему не стать русским.

Общего языка с Россией не было, нет и не может быть.


Он один и она одна.

Луна.

Тишина.


Но вдвоем они были бы еще одиноче.

Одинокее.



17.


Питомник ежей.

Вот мы все кто.


Ушатов: Лучше нас, лесных ежей нет на свете сторожей.

Карина: Скинь одежку поскорей, без колючек ты милей!

Федькин: Ёшь твою плешь, ежатинки жареной захотелось.

Джон Бритни: А слониха, вся дрожа, так и села на ежа.

Студент: в слове "еж" сделал четыре ошибки. В нем всего две буквы, говорите? А он написал - иошь.

Крепко заперт теремок,
На засов и на замок.
И теремок у каждого свой.


Раньше Каляев считал себя собакой на поводке.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

С ума сводила невозможность вырваться.

Перегрызть цепь и сбежать.


А теперь он - еж.

Свобода!

Свернись клубочком, и катись в любую сторону, куда хошь.


Но куда?

Направо волк, налево медведь, а прямо - лиса.


Следуя моде, Каляев сделал себе стрижку под нуль.

И понял, что еж, обритый наголо - это Колобок.


Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы, широкие просторы.

- Колобок, Колобок, я тебя съем.

Сядь ко мне на язычок. И молчок.

- Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, от медведя ушел и от волка ушел. От тебя, лиса, и подавно уйду.

Либо съедят тебя. Либо - катись дальше, один.



18.


Все люди хотят, чтобы было по-ихнему.

Но по ихнему не будет, потому что нету такого слова.


Камвхоры Калякину не звонили, но звонила Алевтина Пряхина.

Судя по голосу, еще ничего бабец.

А лица ее он никогда не видел.

Да и черт бы с ним, с лицом-то.

Был бы человек хороший, а рожу можно подушкой закрыть.

Но ему всегда казалось, что бабы с именем Алевтина, Агафья, Федосья, Глафира или какая-нибудь еще Евлампия во время секса кричат:

- Ой, Господи! Как мне справно-то! Как ладно! Ой, батюшки мои!

А вместо пеньюара накидывают поутру на плечи серую, вязаную, аккуратно заштопанную шаль.

И от этого почему-то уже ничего не хотелось.


Алевтина, ответственный редактор-корректор издательства небезызвестного, его поторапливала.

И в смысле лямур-тужур. Давала понять.

Понимала давать.

Надо ждать - надо ж дать.


И выхлопа насчет.

Трябва исчо.


Исчо, так исчо.
Не обвык я молчать.
Мне Известность нУжна и пОчет.
Что я накостряю, издатель в печать,
Нехай, побыстрей ухандочит.


Он, бывало, переводил руслит на езык падонкофф.

А теперь, в свете последних событий, требовалось перевести с луркианского на церковно-славянский.

Обратно революция.

Власть переменилась.


Калякин разделил печатный листок надвое.

Как свою жизнь, до и после.


Главою биясь о клавиатуру. - Клатяся главою о перо и хартию.

Ржу, не могу, пац сталом. - Зело забавляяся сверзихъся съ седалища под трапезу.

Не асилили. - Убояся бездны премудрости, вспять обратихся.

В Бобруйск, жывотное! - В Козельск, звере!

Аффтар жжет.- Писарь возжигаетъ.

Аффтар, уыпей иаду. - Писаръ, испей отравы!

Убейся ап стену! - Главою бихъ о срубъ свътлицы.

Афтар, пеши есчо! - Писарь! Твори паки и паки.


Тема сисек не раскрыта. - Почто, песъ, о персях не написал, коли ничегосоже?

Зачем пейсателя травите? - Почто гоните несчастного витию?

Падонокк! Дай отдохнуть говномету! - Сие творение смердит, а писец охальник.

Все пидарасы, а я  д Артаньян! - Первый есмъ, никто же мя яти не можетъ.


В "Стройматериалы" зашла, - ярилась Алевтина, - там, вещают в микрофон, продаются со скидкой обои.

Как все деградировало! Не обои, ведь, а оба!
 
Оба продаются! Неужели так трудно уразуметь?

Моветон это или просто не комильфо?


- Вы учтите скидку, - отвечал Калякин.

- Да, вот именно, скидку! На пещерный уровень культуры!


Не убий, не укради, не прелюбодействуй...

Для Алевтины самая важная заповедь Господня была:

"Не" с глаголами пишется отдельно.

И именно она (случай, попавший в сеть), увидев в Лидле ценник "Чипсы", вычеркнула басурманское слово и вписала: драники сушеные.

Кавиар, икра для бедных!

Драчена приспущенная.


Они уже были на ты.

Калякин угодничал:

- Промеж дюжины есмь и нечегосоже не убоюся! А кто будет позорить русский язык, великий  и могучий, правдивый и свободный, получит в табло без всякого базара и шухера.

- В интернете вы все такие храбрые, а мог бы ты повторить все это, глядя мне в глаза?

- Запросто. Пришли мне фотку.


Она и прислала.

Гюльчатай открыла личку.


Нет, не стар(в смысле, не селебрити).

Но и не старье (в смысле, не бабуся).

Алевтины, ему казалось, рождаются уже сорокалетними.

Еще ничего.

Ну, между "еще ничего" и "уже всё".

Что лучше, юная камфора с тонкой талией и с калькулятором, намертво вживленным в мозг или богато-духовная Алевтина в серой шали, пахнущей пылью, полынью?

Пачули! хули-юли.

Можно бы, конечно, встретиться, посидеть в кафе, погулять по парку (Калякин предпринимал с десяток таких вылазок).

И что?

Ничего. В его прямом значении.

Ницше, ты чего?


Разве что, на одну ночку.

Все мы одноночки.

Одноножки, прыгающие на одной ноге.


Врет математика. Один плюс одна не равняется двое.

Он один и она одна.

Но вдвоем им было бы еще одиноче.

Одинокее.



19.


Калякин заворачивался в невидимый золотой кокон, дабы защитить себя от людей.

Но люди, почуяв непробиваемую защиту, отворачивались от него.

Ишь! Твою плешь!

Он выходил к людям навстречу, протягивая им золотые цветы.

Но они, увидев дары его, проходили мимо, с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. На что они сдались-то, цветы эти.

Он отрастил себе золотые крылья.

Но и таковые оказались никому не нужными и неинтересными.


Забавно, что больше всего на свете люди боятся остаться одни.

Решительно не зная, что с самим собою делать в пустоте и тишине.

Пустоты этой самой и боятся.

Тишины не выдерживают.


Что ж это, люди!

Никто ни с кем жить не может.

Никто никого не понимает.

Никто никого не терпит.

Никто не любит никого.


Что-то случилось с миром.

Армагеддец.

Апокалипсец.

Долина Иосифата.

Пипо-звездо-трындец.

Фатум.


Столько лет вы, люди дорогие, посылали ВСЕ ЭТО подальше.

И вот теперь ЭТО ВСЕ послало - вас.



19.


Динь-динь.

Вайбер проснулся.


Ответное сальто

От Джона Бритни Уайльда.


Он писал, что прощается с Россией. Уезжает в Британию.

На историческую родину.

Благодарил Калякина за то, что тот помог ему принять решение.

Нет, он все, все прощает этой стране.

Великой, но странной.

И если совсем откровенно, страшной.

Все, что люди должны прощать друг другу, им прощено.

Но он не вправе прощать за малых сих. Которые не могут сами за себя попросить, сами за себя заступиться, объяснить что им надо, потому что у них нет языка.

После встречи с Калякиным он пересмотрел свой рабочий блокнот, куда вносил русские идиомы, и систематизировал записи.

Особо выделил то, что вызывало самый острый эмоциональный отклик.

И оказалось, что это всё практически были свидетельства о милых домашних петти (которых нежно люблю), и о кротких свирепых зверях лесных.


Собаку на этом съел, и доедаю вторую.

Кукуху свою - казни из рогатки.

Вся работа коту под хвост.

В холодильнике мышь повесилась.

Бесплатный сыр - только в мышеловке.

Хомяка первым схомячили.

Крутишься, как уж на сковородке.

А потом - суп с котом.


Бедные маленькие мышки!

Пушистые мурлыкающие котики!

Верные друзья собачки!

Ужики, ставшие ужином!


О, сколько невидимых миру слез! Сколько издевательств!

Медведи ходят по улицам, и их-то избирают мэрами.

Ветры воют на рассвете, волки зайчика грызут!


Жук ел траву. Жука клевала птица. Хорек пил мозг из птичьей головы.

Жил на свете таракан, таракан от детства, а потом попал в стакан, полный мухоедства.

Его косточки сухие будет ветер обвивать. Его глазки голубые будет курица клевать.

Я понял, что не в состоянии с таким мириться.


Искренне ваш Джон Бритни Уайльд.


20.


Каляев писал роман.

О дронах и пингвинах.

О том, как дроны-камикадзе не захотели умирать, взбунтовались и вместо Краснодара и Киева полетели в Антарктиду.


А там их встретили пингвины.

Добрые, невинные.

Протянули им крылышки свои недлинные.

Познакомились.


Сидя в ледяных юртах на постелях из шелка отслуживших парашютов, затевали разговоры.

О войне и мире.

Любви и ненависти.

О правде и лжи.

О том, что есть жизнь.


Процесс пошел.

Много ли надо живой душе рядом с другой душой живой?

Счастье это когда тебя понимают.

И теперь в пингвинах нету страха,
Радио послушать и они хотят.
И шеренгой длинной в черных фраках
Часами у поселка они стоят.

Все на свете знает эта стая,
Ширятся и знания, и кругозор.
Джаз пингвины знают, Баха знают,
Стихи пингвины знают и знают спорт.

По всеобщей компьютериализации ледового населения шумели баталии нешуточные. Но постановили Сеть не отменять.

Тик-ток пингвины знают и знают ворд. Вот.


А что нам, честным дронам!

Ты да я да мы с тобой! Ты да я да мы с тобой,
Землю обогнув, махнем потом на Марс.
Может быть, и там человечки
Плачут у оранжевой речки,
Потому что слишком долго нету нас.


Особенно миленькими оказались пингвинки. Пингвинушки-лапушки. Красотки-хозяюшки.

Многие дроны на них женились.

А пингвины - на дронках-эмансипе.


Честным пирком да за свадебку.

Совет да любовь!

Горько!

И стали они жить-поживать, да добра наживать.


Калякин плакал от умиления, описывая очередную лав-стори.

"Дронушка и пингвинушка. Хроники любви".


Но, как обычно бывает в жизни, нашелся на некой военной базе злой оператор БПЛА, враг, который все разрушил.

Малые сии! Деточки!

Попались-таки они в опрометчиво неотмененную сеть.


Ы-ы-ы-ы-ых!


21.


У каждого отобрали то, за что он цеплялся, считая самым главным в своей жизни.

Без будущего оставив, без надежды вернуть это главное.

Надежда, говорят, умирает последней - так вот, братья по человечеству, она скончалась.

Люди столкнулись с глобальным, глубинным и прежде не виданным изменением мира.

И никто ничего не понимает.

Все только бегают по кругу.

И ненавидят друг-друга.


И дело не в стране, не в войне, не в цене (на колбасу).

Все ориентиры, которые были у людей, исчезли.

Потерялись люди.

Заблудились меж собою.


Войны все - отсюда!


Страх поднялся, который мы даже не в силах обозначить словами.

Мир проверяет человека на его первое изначальное право - быть.

На малую его малость.

На самую его самость.



22.


Ежи шли и шли по улицам деревень, сел и городов.

Маршировали дружным строем.

Текли серой лавиной.

По тропинкам и дорогам, проселкам и шоссе, по всем путям планеты.

Через леса и поля, реки и горы, кручи и косогоры.

Топали тысячами лап, поднимая столбы пыли.

Оставалась позади них лишь голая пустынная земля.


Каждый сам по себе.

Никто не в ногу ни с кем.

Лишь колючие все одинаково.


Марш одиноких.

Отщепенцев, изгоев, инаких.


И вдруг маленький хромой ежик, выбившись из общего потока, протиснулся в начало марша, выбежал вперед и прокричал срывающимся голоском...


Что именно прокричал - никто не услышал.



23.


Я остался один.

Аки перст.

Аки былинка в поле.

Клен опавший, клен заледенелый.

Сиротинушка горький.


В горнице моей светло. Это от ночной звезды.

Свеча горела на столе. Свеча сгорела.

В низенькой светелке луч златой погас.

Где ж ты, девушка милая, где ж ты, мой огонек.

Извела меня кручина, подколодная змея.
Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобою я.

День проходит, меркнет свет.
Мне минуло сорок лет.

Не жизни жаль, с томительным дыханьем,
Что жизнь! А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.


За стенами каменными, знаю, кукуют во мраке такие же, как я.

Но до них не достучаться.

Он пробовал.

И деликатно, костяшками пальцев, и от всей дури - кулаком, сапогом.

Бился всем собою.

Всей своею судьбою.


Молчали двери.

Страх, недоверие.


Зоперто.

Где опер-то?

Он решился позвонить в ведомство Ушатова(?), с нового айфона, который отказала ему в духовном завещании покойная Милица Петровна Гольштейн.

И заложить всех.

За что?

А, какая разница. Какая нах заразница!

Был бы человек, а статья найдется.

Представьте, прожил человек в коммуналке лет эдак несколько, и его начало обуревать желание написать на всех соседушек донос.

Пробито дно-с.


Но когда он достиг дна, снизу постучали.

- А мы, что думаешь, молчали?

Мы писали, мы писали, наши пальчики устали.

Теперь, Юрасик, кто надо знает о тебе, что надо.


Что б ему просто не постучать в дверь Ушатову?

Почему бы и да?

Сам Ушатов (бандит? чекист?) намедни повесил на свою дверь бумажку: Просьба стучать!

Но стучат стукачи, а звонари - звонят.

- Это номер приема анонимной информации ФСБ?

- Юра! А ты чего от Милицы звОнишь? - откликнулся металлическим голосом автоответчик, -  Уже и ты на том свете, что ли?

Калякин, испугавшись биоробота (может, Ушатов, а может, его двойник к микрофону приник), бросил трубку.

Не жизни жаль с томительным дыханьем,что, жизнь!

Иммитация, ажитация, иллюзия, фантазия, фэйк, шейк, лук, глюк.


Велкам ту риэлити, бэйби!


Никакого выхода, кроме самоистребления, не оставалось.


Кто это звал его все эти годы?

В бездну без дна?


Некто в сером.

Лишний гость на пиру, без лица и названья.

Взбунтовавшаяся тень.

Орля.

Недотыкомка.

Баба Яга, костяная нога.

Сват Наум, бисов кум.


Саламандра, жгись!

Ундина, вейся!

Кобальт, трудись!

Сильф, рассейся!


Кто же, кто же ты? Скажи!

- Я не ангел, но я и не демон, - был ему ответ.



24.


И тогда Каляев увидел Ктулху.

Пролетая на крылышках своих золотых над Тихим океаном.

Стонет океан, Тихий океан.

Космическое чудище увидел он, древнего бога, владыку миров, лежащего на дне.

Там полу-спал, полу-плакал он, отродье звезд, видя и слыша все, что происходит в мире людском.

Осьминого-медузо-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, алчно распахнутая, зеленоватое студенистое тело и черные изодранные в хлам драконьи крылья за спиной.

Калякин наблюдал, сквозь толщу воды, как Ктулху, проснувшись, брел по дну, хлюпая и истекая слизью при каждом движении.

Ковыляющая на крючковатых когтях гора.

Калякин знал из эпоса Лавкрафта, что Ктулху принадлежит к роду древних властелинов, пришедших со звезд.

Там другое измерение, другие законы природы, непостулированная физика, неевклидова геометрия.

Ктулху способен проходить сквозь объекты, открывать тоннели в никуда, сворачивать время и пространство.

Вся история человечества - лишь миг для Ктулху.

Страшней всего, что монстр, имеющий личность, способен управлять нашим сознанием.

Он воздействует на разум людей.

Напуская на них ужасные сны, доводит до сумасшествия.

Но его силы заглушаются километрами океанской соленой воды.


Да, все это Калякин знал еще в детстве - в книжке читал, видел в кино.

Давным-давно.


Но лишь теперь он, изуродованный и принаряженный опытом жизни, понял, наконец, кто такой Ктулху.



25.


Калякин встретил ежика в сквере по соседству со своим домом.

Он сидел на скамейке, под сенью плакучей ивы, склонившейся ветвями в чахлый прудик районного сквера.

Ежик оказался непростым, говорящим.

Ну, почти.

- Хочешь, я буду твоим другом? - тоненько просвистел, прошелестел.

Калякин снял с шеи шарф, завернул в него ёжа и унес домой.

Дома кормил его молоком, гладил по колючей спинке.

Ежинька, ежатка, ежочек, счастья комочек.


Нет общего языка у поэта с обывателем.

У проститутки с порядочной.

У либерала с почвенником.

У русского с англо-саксом.

У молодого со стариком.

У мужчины с женщиной.

У человека с самим собой.

Ни у кого ни с кем.


Есть общий язык у поэта с ежиком.


Ежик клялся Калякину в вечной любви.

Лакал из его блюдца.

Спал на его шарфе.

Терся об его ногу.


Но на следующее утро куда-то исчез.


Калякин обыскал всю квартиру.

Не нашел пропавшего.

Всех расспросил.

Не видели, не слышали, не знают.


Плакалъ Калякин.


Ежик, ежик! Последний дружок мой!

Неужто, и ты предал?

Или случилось что?

Теперь у меня нет никого.

И уже не будет.


Других ни о чем не прошу. А тебя прошу.

Себя самого не прощаю. А тебя прощу.


Вернись!

Я скучаю по тебе!


...Будь счастлив без меня в своем волшебном лесу.


Блюдце с молоком поставил у двери.

Утер слезы.


Ты заходи, дружок!

Если что.



26.


Первым делом захотелось убить Веронику.

Вот, умру я, умру я, похоронят меня.
И никто не узнает, где могилка моя.

Что ж это, я буду лежать в холодной могиле, одинешенек, а она тут - радоваться жизни?


Потом он понял, что справедливо убить - Ушатова.

А зачем он написал на двери своей - "Просьба стучать!"

Потом - Федькина. Онлайн-людоеда.

Потом - Карину. Онлайн-Мессалину.

Потом - студента, двойного агента.

Короче, всех.


Всех убью, один на земле останусь!

На могилку к сиротке
Уж никто не придет.
Только поздней весною
Соловей запоет.

Поймут ли, оценят ли грядущие поколения весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования?

Интересно, что скажут поколения грядущие о таких как я?

Если они вообще о нас вспомнят.


Да ничего они не поймут.

От слова совсем.


Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы?

Ели ли ежи лилии? Или же лилий их лишили?

Шили ли шиншиллы за шиллинги?

Шуллера шебуршили?

Шалавы ли по шалашам шалили?


Скороговорки - судьбы проговорки.


Он дождался момента, когда Ушатов вышел из своей студии, не захлопнув дверь.

Потащился куда-то.

На минутку, скорей всего.

Калякин оглянулся вокруг, не смотрит ли кто, поспешно вторгся на территорию  Ушатова, открыл ящик комода, где хранился под стопкой белья, он знал, револьвер.

Схватил его, вышел в коридор, достал оружие из кобуры.

А когда боевой револьвер извлекают из кобуры (всякий, кто служил, это знает), то из него стреляют, назад уже не кладут. Не получится.

И да, с глушителем. В подъезде не услышат, не прибегут.

Юрий Александрович Калякин (личные данные) застрелил на кухне, в коридоре и в ванной комнате квартиры (полный адрес) Виктора Анисимовича Ушатова, Бориса Павовича Федькина, Карину Ивановну Иванову, Петра Аркадьевича Драницкого и Веронику Станиславовну Вербицкую (личные данные всех перечисленных).

Будущий полицейский протокол, уже проступающий сквозь время.

Буровящий темя.


Трупы лежали на полу в коридоре.

В лужах крови, один даже с вывалившимися из треснувшего черепа желтоватыми жирными мозгами.


Калякина вырвало.


Так вот, умрешь, на тот свет явишься, а там все они.

А они все там.

Опять.

Все те же.

Всё то же.


И стонет океан, Великий Тихий океан.

Транслируя по всему эфиру бескрайней Юниверс:

- Ницшего!

- Ну-ну! Ну и ну!

- Да ла-а-а-дно!

- И чо? Да вы чо? А то чо?

- Да так все как-то!

- Да нет наверное!

- Эге!

- Ага!

- Ого!

- Угу!


Что мы знаем о смерти?

О посмертии?

О бессмертии?


Калякина вырвало еще раз.


Он зашел на кухню, выпить воды.

Хлебнул из крана.

Голову подставил под кран.

Стало немного легче.


Представил, как на том свете подойдет к нему Вероника.

Руки положит ему на плечи.

Скажет:

- Я умерла. Я по тебе скучала. Поцелуемся!


И дико мне.

Иди ко мне.


Я иду!


Вставил дуло в рот.

Нажал на курок.


Но ничего не произошло.

Магазин пистолета был пуст.

Все патроны расстреляны.


28.


Хотелось-то всего лишь разговора человеческого!

На этой вот самой, к примеру, кухне.

Как в старой песенке:

Ты да я да мы с тобой!
Ты да я да мы с тобой -
Может, на Земле последние друзья.

Если б были все одиночки,
То, наверное, на кусочки
Развалилась бы планета вся, Земля.

Она и развалилась.


Калякин сидел на своем троне.


Планета пуста.

Куда податься?


Света какого-то хочется.

Лампа под потолком не спасает.

За окошком звезда мерцает.


В детстве мама читала ему по вечерам что-то.

Лучистое, чистое.

Из старой книжки.

Про Лисика и Принца.


Коли уж планета обломилась, обнулилась - надо бежать на астероид.

Их много, хоть один сгодится.

И встретить там Маленького Принца.


Если вдуматься, мы все теперь астероиды.


Антуан де Сент-Экзюпери,
Ты, звезда, со мной поговори!

Только не о чем попало.

То все пропало.

Все эти кухонные бля-бля-бля, за три рубля.


Ты говоришь со мной.

Я говорю с тобой.

О том, что завтра не исчезнет.

Не просто воробьиный щебет.

Не о плохой ли, хорошей погоде -
О Платоне и Аристотеле.

Не о здоровье, не о семье -
Об андерсеновском соловье.

О поэзии серебряного века,
О назначении человека.

Роскошь человеческого общения.

Без упрощения.


Не одиночество одиночек, а единство единичек.


Ах было б-то, ах было б-то, ах было б только с кем поговорить.



29.


И тут кухонная стена дала трещину, развалилась на несколько частей и из образовавшегося черноватого проема вылез Ктулху.

Медузо-осьминого-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, зеленоватое студенистое тело и изодранные в клочья драконьи крылья за спиной.

Все тот же, что сидел на дне океана, но уменьшившийся до комнатных размеров.

Ктулху подошел к Калякину, жестоко, размашисто сбросил его с трона.

Сел на него сам.

Взял щупальцем с калякинского стола, покрытого липкой клеенкой, сигарету из пачки, зажигалку и закурил.

Затянулся, пустил дым кольцами.


Калякин кое-как встал на четвереньки, поднялся с пола.

Поджилки дрожали.

Голова, ушибленная об стену, гудела.

Бочком, бочком, по стеночке, выскользнул, выскочил из кухни в коридор.


В коридоре на полу - под дверьми, у плинтусов, в углах лежали мертвые ежи.