Картина маслом Портреты с погоста

"Кремлёвскому звездочёту"
В пиджак из звёзд закованный, как в латы,
Полвека бред неся со всех трибун,
Генсек ловил чужие рты, хрипатый,
Седой застоя престарелый гунн.
Вбили под Кремль любителя наград,
Чтоб на брусчатке больше не чудил,
Но на том свете Пётр уже не рад
Он и его в макушку засадил!


"О пользе формалина"
Мечтал вождь мировую сжечь заразу,
Но сам до капли превратился в клей.
Его не похоронят — партийный разум
Боится, что протухнет мавзолей.


"Свинцовая свадьба «Гения Карпат»"
Рулили на пару румынским дворцом,
Елена и Коля — святая семья.
Народ голодал под хозяйским кнутом,
Пока богатела земная судья.
Он — «Гений Карпат» и бессменный пророк,
Она — академик липовых наук.
Но пламя зажглось, и нагрянул им срок,
Прервав этот сытый, неоновый стук.
Бежали на вертолёте в испуге,
Но армия быстро сменила прицел.
И вместо лакеев прижали супругов
К обшарпанной стенке под пульный обстрел.
В Рождество прозвучал автоматный аккорд,
Свинцом разрядили диктаторский пыл.
Лежат на снегу — идеальный курорт,
Где Колю с Еленой расстрел помирил.


"Догма на закуску"
Он цензурировал газеты и кино,
Давил фарцовку, самиздат и рок-концерт.
Твердил, что вольнодумство — это дно,
И высылал за шкирку дисси-дент.
Идеологию берёг, как тухлый суп,
Запретом крыл писателей подряд.
Ходячий, мумифицированный труп
В калошах вёл страну на свой парад.
Но вырос на партийной грядке хрен
Инфаркт обрушил серый бастион.
И вместо съездов и дежурных смен
Сухарь ушёл под траурный трезвон.
В могиле черви бросились в экстаз,
Но, вскрыв пальто и марксистский жилет,
Погрызли догмы полтораста раз
И с матерком сплюнули скелет!


"Последний грохот застоя"
Врубили марш, усыпали гранит,
Рыдает грозно траурный состав.
В крутом гробу Ильич спокойно спит,
Свои награды к пузу прижав.
Но копачи, устав от долгих смен,
Пустили трос, расслабив бледный хват.
И вождь застоя, царь былых измен,
Пошёл на финиш, словно акробат.
Раздался грохот, замер весь эфир,
Взорвался эхом погребальный ров.
Ушёл в пике великий мирный кумир,
Спугнув на ветках старых ворон.
Упал со свистом, ордена звенят,
Похоронили с шиком, как могли.
И в небеса соратники глядят,
Пока генсек штурмует дно земли!


"Долгожданный финиш"
Полвека ждал, чтоб матушка почила,
Старел, лысел, сдавал в архив мечты.
Вдруг — трон! Но шепчет мрачная могила:
«Пора, Карлуша, примерять кресты».


"Из грязи в князи, из князей — в дуршлаг"
Из бедной дыры, сквозь тюремный засов,
Пролез хитрый Коля в партийный совет.
Сменил он вождя без лишних часов,
И в кресло усел на полсотни лет.
Тут «Гений Карпат» развернулся во всю:
Себе — вертолёты, жене — первый ранг.
Народ посадил на пустую кутью,
Введя в нищей касте суровый регламент.
Он строил дворцы, зачищал города,
Пока по талонам давали минтай.
В кредит задолжал и заныл от стыда,
Но выжал из граждан последний урожай.
Долги он вернул, но сожрал всю страну,
Внушая Секуритате дикий испуг.
Пока автоматом в одну тишину
Его не заставил заткнуться хирург!


"Брадобрей на троне"
Царь Пётр, в порыве шведского угара,
Решил бояр заставить брить усы,
И бороды рубил, как кулинары
Кромсают мясо ради колбасы.
Европу втиснул в русские умы,
Отрезал кафтан, вскрыл окно в болота,
И вытащил полстраны из тьмы
На каторгу балтийского флота!

"Королевский тайм-менеджмент"
Он принял скипетр дряблою рукою,
Чуть-чуть поправил съехавший парик.
Вся жизнь — преддверье вечного покоя,
Некоронован долго, коронован — в миг.


"Ледоруб революции"
Блестя умом и бородёнкой острой,
Он разжигал пожар по всей стране,
Но бронепоезд бросил перекрёсток
И сам чекист остался на дне.
Приют в Мехико не помог пророку,
И бронебойный, мексиканский суп
Прервал досрочно пламенные строки,
Когда в затылок въехал ледоруб


"Живее всех живых"
«Ленин жил и мёртв!» — кричат трибуны,
Но прах не хочет принимать земля.
Он самый старый и упрямый юноша,
Что пролежнями давит грудь Кремля.


"Последнему самодержцу"
Полковник кроткий, баловень судьбы,
Он на престоле плакал от бессилия,
Пока страна вставала на дыбы
Под грузом войн и общего насилия.
Венец сменив на ссылку и подвал,
Закончил путь в расстрельном мрачном гуле...
Он тридцать лет ворон в садах стрелял,
А в Ипатьевском — сам поймал все пули


"Первому президенту"
Подняв стакан, как дирижёр хмельной,
Брал оркестрантов в Берлине в обороты,
И дирижировал испуганной страной,
Забыв, что та сидит без заработка.
С трибуны хрипнул: «Ухожу, устал!»
И подмигнул преемнику, как сыну.
Уральский вождь на пенсию ускакал,
Оставив нам разбитую витрину


"Вождю пролетариата"
Залез картаво на чужой броневик,
Пообещал рабам заводы и пашню.
Историю сломал, как пьяный трудовик,
И превратил империю в парашу.
Земли не дал, заводы отобрал,
Буржуев сплавил на дырявой барже.
Сто лет лежит, усохший, как коралл,
В гранитном склепе — экспонат со стажем!


"Последнему генсеку"
Пятнистым лбом прикрыв развал империи,
Сухим законом высушил до дна,
И под стакан безалкогольной химии
Из всех тарелок вытекла страна!
Рекламой пиццы завершил парад,
Развеяв прах Союза по кустам.
В Берлине немцы до сих пор кричат,
А наш народ пошёл по паспортам!


"Как ковался грозный РККА"
По рельсам мчал, окутан чёрным дымом,
Спецпоезд, наводящий лютый страх:
Нарком в пенсне, с умишком одержимым,
Ковал полки на царских на костях.
Из дезертиров, сброда и матросов
Он за неделю выстроил парад.
Кто дезертир? К ответу — без вопросов!
Каждый десятый — к стенке и в распад.
Внедрял призыв железною рукою,
Свистела плеть под пламенный доклад,
И царский спец, не ведая покоя,
Учил крестьян держать лихой приклад.
Гордился Лев: «Глядите, как строится
Армейский клан под лозунг Октября!»
Но он не знал, какая мгла сгустится,
Когда преемник вычеркнет царя.
Не спас Мехико, не спасли и строки,
Развеян миф про поезд на путях.
Прервал затылок пламенные склоки,
Когда испанец въехал на конях…
И ледоруб застрял в его мозгах!


"Керенский"
Забыв в пылу напыщенных речей,
Что фронт разбит, а армия — в разнос,
Министр метался в пламени ночей,
Пока у входа зрел переворот.
Он верил в жест, в актерский парад,
Но проиграл Смольному войну,
И нацепив девичий маскарад,
Тайком бежал, оставив нам страну.


"Последней императрице"
Забыв в тиши дворцов про нищету,
Вверяла трон юродивым кликушам.
Несла в народ святую глухоту,
Внимая лишь распутинским речам.
Лечила сына манией молитв,
Пока империю душил угар пожара...
Очнулась от безумных этих битв
Когда в подвале щёлкнул затвор.


"Несостоявшемуся властелину мира"
В замен за трон, величье и кокарду
Он пол-Европы закопал в снегу,
Привёл к Москве голодную гвардию,
Чтоб погреться у Кремля на шагу.
Но царь зажёг столичные кварталы,
И вместо кубка выдал лишь золу.
Бежал капрал, теряя генералов,
Под грустный хруст сосулек по тылу.
Век доживал на острове унылом,
Где мыл ослов и сопли вытирал.
И вместо мира — скромная могила,
Где мыши съели грозный маршалат!


"Победителю Наполеона"
Всю жизнь виной отцеубийства полный,
Он восседал на шатком на престоле,
В Париже пил за русские колонны,
Пока крестьяне гнули спины в поле.
Европу спас, умыл Москву слезами,
Но трон наскучил — закрутилась мгла.
Ушёл старик таинственно, лесами,
Сбежал в тайгу от царского котла


"Главной бабушке империи"
Семьдесят лет в цветастом пальтишке
Британский престол протирала до дыр.
Пока уплывали колонии-мышки,
Она со шляпкой гипнотизировала мир.
Премьеров меняла, как старые кеды,
Чай с молоком попивая в тиши,
И Чарльза лишила законной победы,
До пенсии высушив корень души.
Под хруст протокола ушла на покой,
Укутав до гроба растаявший трон.
Оставила внукам — дурдом под рукой
И стаю прожорливых корги в загон!


"Железная леди"
Гранитным каблуком прижав шахтёров,
Сварила нации крутой рабочий суп.
Под грохот фолклендских пустых моторов
Загнала профсоюзы прямо в склеп.
Рыдала пресса, выли либералы,
Она цедила сквозь зубы холодный чай,
И экономику, содравши одеяла,
Пустила с молотка под крики: «Ай!»
Ушла на пенсию, покинутая всеми,
Где в Букингемском не пила наград.
Но даже черти в огненной геенне
Сдают угли, крестясь, от этих баб!


"Главному пророку всея Руси"
Взрывая залы криком грозовым,
Плескал в лицо врагам святую воду,
И обещал — на зависть остальным
По мужику и бабе для народу!
Мыл сапоги в индийских океанах,
Историю кромсая на куски,
И предсказал в Останкинских туманах
Развал границ и мировые щелчки.
В гранит ушёл, предвидя наперёд,
Какая мгла над миром разгорится.
Лежит пророк, а брошенный народ
Всё ждёт, когда его прогноз свершится!


"Королеве людских сердец"
Ворвавшись в Букингем живым букетом,
Сломала чопорный дворцовый суп.
Под вечным прессом и прицелом света
Вела войну против столетних губ.
Презрев протокол и ледяные взгляды,
Сбежала прочь от камиллиных чар,
Но за углом парижской эстакады
Её настиг фотографов угар.
Разбит капот под крики папарацци,
Похоронен миф про принца на коне.
Дворец вздохнул — в тиши аристократий,
А мир рыдал по леди на Луне.


"Великий раскол"
Вцепившись мёртвой хваткой в три перста,
Один кроил каноны под греков,
И ради новой формы для креста
Послал на плаху тысячи голов.
Внедрял реформы Никон, как капрал,
Крестил страну насильно, топором,
Но царь остыл — и патриарх упал
В глухой монастырский погреб за бугром!
А в это время, матом кроя власть,
Аввакум из землянки выл впотьмах.
Он за два пальца дедовских в сласть
Был готов сгореть в весенних кострах!
Кричал попу: «Крестись как старина!»
И слал проклятья никонианским псам.
Сгорел старик. И унеслась страна
По пепелищам — прямо к небесам.


"Светлому князю"
Из пирожников — в маршалы, прямо на трон,
Пил с царем, обыграв всю шведскую рать.
Вор такой, что под шёлковый звон эполет
Умудрялся саму казну своровать.
Был сиятельным князем, владыкой морей,
Пол-империи спрятал в бездонный карман.
Но ушёл государь — и под свист егерей
Разлетелся, как пыль, королевский обман.
Обобрали до нитки, сорвали парчу,
В Березово сослали — в сугробы и мрак.
Сам рубил деревянный приют палачу
И замерз у костра, как последний бедняк


"Державный смыв"
Немецкий ангел сверг супруга лихо,
Взошла на трон сквозь кровь и штыковой багет.
Петру в Ропше устроили «затишье» — тихо,
Вручив в подарок на тот свет билет.
Она кромсала Польшу, грезила Царьградом,
Крестьян шмагала, расширяя плен.
И каждый граф мечтал прижаться задом
К святым местам её державных колен.
Двор задыхался от безумной страсти,
Фаворитам щедро сыпался алтын.
Но смерть настигла матушку во власти,
Сорвав интимный, праздничный круиз.
Погибла не в бою за край казачий,
И не от яда в кубке из стекла
Инсульт разбил её на дырке туалетной,
Где мощь Империи в нечистоты утекла.


"Экстренный вызов к Всевышнему"
Святитель строгий, критик мистицизма,
В усадьбе родовой чертил аскезу.
Он плоть морил, спасаясь от цинизма,
И чистил душу, вопреки прогрессу.
Писал тома про смертные грехи,
Бесовский мир кляня суровым словом.
Пока миряне жрали лопухи,
Он дух питал учением суровым.
Но плоть сдалась от вечного поста,
Желудок взвыл от святости излишней.
Аскет увял у серого креста,
Чтоб лично доложить всё Всевышнему.
Душа взлетела, бренный труп остыл,
Оставив церкви горы строгих правил.
Он так усердно бесов в ад гонял,
Что сам себя в бессмертие отправил.


"Билет на последний ряд"
Чекист в кино ловил прогульщиков сурово,
Врагам швеллером зажимал хвосты и яйца.
Но смерть пришла без ордера и слова,
Сменив генсеку почки на сухари.
Он гайки закрутил стране до хруста,
Мечтал загнать весь политбюро в загон,
Но в морге стало тихо, мрачно, пусто
Остыл Лубянки главный фараон.
Из КГБ на трон вползла кубышка,
Навеяв страх на парковую плесень.
Но тут пришла почечная одышка,
И стих мотив чекистских грозных песен.
Год у руля — и сразу в фарш прокручен,
Уснул навек под звуки похоронных труб.
Спектакль дисциплины был неполноценен и скучен,
Зато Кремлю достался свежий, бодрый труп.


"Мастеру кремлёвского засоса"
Вскипал застой, как щи в казенном баке,
Генсек читал по свиткам свой доклад,
И на груди, увязнувшей во мраке,
Тектонически рос массив наград.
Он шёл взасос на западных пророков,
Хватая жертву в маршальский капкан,
И сжав гостей до судорог и вздохов,
Высасывал буржуйский капитал.
У Красной стенки кончились гастроли,
В могилу рухнул звёздный гардероб,
И под рыданья нашей кобылы
Гроб бахнул так, что содрогнулся лоб!
Но на том свете штурм пошёл по новой:
Святые прячут губы по кустам
Генсек идёт походкою суровой
Вручать медали ангельским устам!