Возвращаясь к Гусару в связи с Мастером 5

Возвращаясь к «Гусару» Пушкина в связи с «Мастером и Маргаритой».

                Продолжение

     Итак, в своей речи в защиту Пушкина Булгаков сделал отсылку к  стихотворению «Гусар».
     Думается, что это пушкинское стихотворение на киевскую тему,  киевлянину Бугакову было давно знакомо и  было близко ему и как человеку, выросшему в атмосфере  пропитанного малороссийским колоритом города, и по его личному душевному складу.         
     Но участие в диспуте потребовало от Михаила Афанасьевича более глубокого размышления над «Гусаром» в контексте всего творчества Пушкина. И, судя по всему, будущий автор «Мастера и Маргариты» увидел в нём нечто большее, чем поэтическое озорство. И даже большее, чем доказательство пушкинской всечеловечности, проявившееся в восприимчивости к народной, малороссийской культуре, как будто она была для него родной.
     Помимо всего этого Булгаков увидел в Пушкине ещё и открытость к реальности, представление о которой сохранилось в малороссийских народных сказаниях.
     Всё, что связано с шабашем на Лысой горе в Киеве, «выписано» настолько органично, что ощущению достоверности рассказа бывалого гусара не мешает его насмешливый тон (в отношении слушателя - гусара-салаги).
     Соответственно и пушкинский читатель одновременно не верит байке и верит. Пушкин вроде бы смеётся над модой на малороссийскую «чертовщину», охватившую русское образованное общество, а вроде и сам захвачен ею. Но уже не как модным поветрием, а как стихией народных верований, отторгаемую христианством и, тем более, научным мировоззрением,  но всё же  пленяющую сознание современного человека (а Пушкин был "в просвещении" "с веком наравне") и заставляющего подозревать наличие в ней, в этой стихии, какой-то утраченной истины.      
    Вот тогда, на диспуте 1920 года,  Булгаков впервые и попытался показать иного,  менее привычного Пушкина, открыть ту сторону  его творчества  и личности, которая оставалась в тени определения его как «Солнца русской поэзии».
     Выражение «в тени» является особенно подходящим в данном случае, поскольку отвечает сути дела в самом прямом смысле.
     То, что Булгаков не оставлял размышлений о Пушкине в направлении, которое задал своим же тезисом, что он есть «и ночь, и лысая гора», на протяжении всей последующей литературной деятельности, расширяя и углубляя его, сомневаться не приходится. Поэтому продолжим реконструировать  заложенную в этом тезисе мысль во всём её потенциале.
     Если остановиться на утверждении, что Пушкин – Солнце и, следовательно, выражать сущность его творчества и личности через символику солнечного света, дня, которая традиционно
является символикой разума (рациональности) и чувства радости, то при всех благих намерениях и предельно возвышенном пафосе такого определения, у нас получится  односторонний, ограниченный портрет великого русского поэта.    
      Но Пушкин – это полнота и целостность. Образ исключительно «солнечного» Пушкина оказывается невольной искажённым и потому не достигающим его главной тайны –  что сделало его русским национальным гением?
      Пушкин стал «нашим всем», потому что он сам – «всё».  Тайна его влияния – живой характер его творчества: только живое порождает живое. А живым его творчество является потому, что оно, явно или неявно,  вмещает в себя всю полноту жизни, всю полноту сознания, включая «ночь» и «Лысую гору».   
    
                Продолжение следует.