Дедушка

                Предисловие

       Вижу цветущий яблоневый сад в Белоруссии. Это означает, что весна победила зиму и стала полновластной царицей. Я почти чувствую, что тёплый воздух насыщен запахами цветущих яблонь, ярко-зелёной травы, влажной коры деревьев и просыпающейся земли. Слышу, как щебечут птицы, жужжат пчёлы. А яблони, как счастливые невесты в белых платьях, венчают это торжество весны.
       Сегодня в яблоневом саду праздник: стоят столы с чугунками варёной бульбы (картошки), посыпанной укропом, с огромными сковородами, на которых плавают десятки глазуний, а рядом с ними банки с солёными огурцами, помидорами и капустой. Для взрослых приготовлены большие бутылки с самодельной «белой», а для детей квас, кисель и компот.
       На небольшом возвышении сидят Иван Петрович и Анастасия Александровна, а чуть поодаль Анна Фёдоровна. Иван Петрович, повернулся к старшему сыну.
 - Петя, расскажи, кто пришёл к нам на праздник.
 
 - Отец, на празднике вся ваша с матушкой большая семья. Нас 41 человек.
 - Все ли достойные люди в нашей семье?
 - Да, отец, все достойные люди: рабочие, техники, врачи, учителя школ и институтов, инженеры, учёные, изобретатели, солдаты, партизаны и офицеры. Все достойные люди. А ещё, отец, у тебя 2 внука, 3 внучки, 8 правнуков и 8 праправнуков.
 - А сколько лет самому маленькому в нашей семье?
 - Отец, самой маленькой твоей праправнучке в этом году исполнится 2 года.
       В этот момент над садом пролетают 2 большие белые птицы с чёрными перьями на концах крыльев. Они садятся в огромное гнездо на крыше дома. «Вот смотрите, и буслы к нам прилетели. Они несут нашему дому и нашей семье счастье, благополучие и зарождение новой жизни», - говорит Иван Петрович. Я повернулся, посмотрел на птиц, зажмурился от тёплого весеннего солнца и задремал.
       Проснулся в своей кровати, в своей квартире, в реальной жизни. «Спасибо, дедушка, за пожелания», - подумал я, окончательно просыпаясь. Ведь только вчера я закончил редактировать генеалогическое дерево своей семьи, а уже этой ночью сон его частично оживил. Ох, как я люблю такие удивительные сны!

                Первая встреча

       Жизнь так распорядилась, что у меня был только один дедушка, потому что второй умер за 15 лет до моего рождения. И также до моего появления на свет ушли из жизни обе бабушки. Мой любимый дядя Боря, средний сын дедушки и, значит, родной брат отца, дeмобилизовался из армии победителей в конце июня 1946 года. Он всю войну был сапёром. Устанавливал переправы и мосты, вот и задержался после победы, что-то где-то восстанавливая разрушенное войной. Он приехал в Могилёв повидаться с нами и, погостив несколько дней, поехал в Толочин в родной дом к отцу и по просьбе моей мамы взял меня с собой. Там в Толочине в предпоследнем доме перед шоссейной дорогой на Комсомольской улице я впервые увидел своего дедушку Ивана Петровича. Мне было почти 9 лет, а ему уже целых 65. Он был среднего роста, крепкого телосложения, с густыми тёмно-русыми, наполовину седыми, волосами и такими же с сединой бородой и усами. Прямо у калитки дедушка вначале обнял и поцеловал дядю Борю. Потом долго смотрел меня, молча обнял и поцеловал макушку. А бабушка Анна обняла меня первым, поцеловала в обе щёки, в лоб и сказала: «Зови меня баба Аня». «А почему не просто бабушка?» – спросил я. «Подрастёшь - узнаешь», - ответила она и пошла навстречу дяде Боре. Обняла его, поцеловала и сказала: «Молодец, что вернулся живой. Ну, а теперь пошли в хату и будем обедать». После обеда баба Аня взяла меня за руку и повела знакомить с их хозяйством. Первым делом зашли в сарай, который был построен рядом с домом. Там были корова, две большие свиньи и куры. А за домом был небольшой яблоневый сад. Яблоки были уже большие с чуть покрасневшими боками. Баба Аня сказала, что яблони - это гордость дедушки, они самые лучшие, а их яблоки самые вкусные на всей Комсомольской улице. Ближе к калитке был собственный колодец, подходить которому дедушка мне сразу строго-настрого запретил.
       Дом у дедушки был большой - так называемая пятистенка, когда внутри дома между комнатами есть одна стена из таких же брёвен, как и внешние стены. С крыльца входишь в сени. Это небольшое неотапливаемое помещение без окон, в котором обычно хранятся бочки разного размера с соленьями (сало, квашеная капуста, огурцы, помидоры), большой ящик для бульбы (картошки) и всякий домашний инвентарь. Летом в сенях прохладно, а зимой не бывает минусовой температуры. За сенями двери в дом и прямо в горницу, где самой главной была большая белая печь. Если коров, свиней, кур и яблоневый сад я видел в Могилёве, то настоящая большая деревенская печь для меня была новой и удивительной неожиданностью. Я с интересом и любопытством смотрел как баба Аня в ней готовит. Разные горшки, в которых что-то варилось, она умело переставляла ухватами. А после этого угли поправляла длинной кочергой. Вечером я залез на самый верх печи. Там было приятное тепло, и вначале я даже подумал, может быть мне здесь сегодня поспать. Но лежать на печи оказалось твёрдо, и я с печи слез.
       Два окна горницы выходили в сад, а три двери вели в комнаты. Окна двух достаточно больших комнат смотрели на Комсомольскую улицу. А окно в третьей маленькой комнате смотрело в сад. Удивительно, но я и сегодня, спустя 80 лет, не только очень хорошо всё это помню, но и отчётливо вижу.
       Несколько дней мы с дядей Борей гуляли по толочинским улицам. Здесь он иногда встречал знакомых детства и юности, которые от неожиданности встречи громко охали, ахали, обнимались и все говорили, что очень рады, что он вернулся домой живым. В конце недели мы с ним были даже в городской бане, парились в парилке, почти такой же, как в Могилёве.
       Утром в воскресенье нас разбудил дедушка: «Борька, скорей вставай! Там тебя спрашивает какая-то молодая баба». Дядя Боря вскочил и уже собрался выбежать из комнаты, но дедушка его остановил: «Портки надень. Она не нашенская. Видать городская». Это приехала моя будущая тётя Шура. Мы познакомились и несколько дней провели вместе. Тётя Шура вечером перед сном рассказывала мне итальянские сказки и всегда держала меня за руку. Потом дядя Боря неожиданно отвёз меня в Могилёв к родителям. Через несколько дней за ним приехала тётя Шура, и они вместе уехали.
       А утром следующего дня мама опять повезла меня к дедушке. По дороге я спросил у неё, почему бабушка Аня просит называть её «баба Аня». И мама мне рассказала, что до войны Аня жила вместе со своей семьёй на одной и той же Комсомольской улице, недалеко от дедушки. Но во время войны её дом разбомбили, а вся её семья погибла. Дом дедушки стоял пустой, потому что он с дочкой Верой (твоей любимой тётей) ушёл в партизаны. Анне негде было жить, и она пришла в пустовавший дом дедушки и стала там жить. А когда война закончилась и из леса вернулись партизаны и дедушка с дочкой, то она так и осталась жить вместе с ними. «А где была моя бабушка?» - спросил я. «Твоя родная бабушка Анастасия умерла за 2 года до твоего рождения. Вот Анна и просит тебя называть её не бабушка, а баба Аня, потому что она не родная твоя бабушка. Понял?» - спросила мама. Я не понял, но утвердительно кивнул головой. Мама в тот же день уехала, а я остался у дедушки.
       Но жизнь у дедушки меня не радовала, потому что мне у него было скучно: почти всё время я должен был находиться дома или в саду. Иногда дедушка брал меня с собой, когда ходил на болото за осокой для коровы. В те времена единоличникам, а дедушка был им, колхоз разрешал косить траву только на болоте. Вот на болоте дедушка в перчатках серпом нарезал осоку, грузил её на самодельную тележку, перевязывал верёвкой и тащил эту тяжёлую тележку домой. А я только присутствовал при этом, так как помогать ему он не разрешал, потому что боялся, что травой или серпом я мог порезаться.
       Иногда соседские дети играли на улице рядом с дедушкиным домом и мне он разрешал играть с ними. Их игры были почти такие же, как наши в Могилёве. Правда, я не всегда понимал, что говорили эти дети. А говорили они на смеси русского и белорусского языков, а я ведь все пять лет войны был в эвакуации в России и говорил только на русском. Пока мы играли дед садился на лавочку перед домом и наблюдал за нашими играми. А вернее наблюдал за мной, как бы чего-нибудь не случилось. Однажды я забрался на чердак дома. Не нашёл там ничего интересного и вылез на крышу. Однако на крыше было огромное гнездо. И туда прилетела большая белая птица с чёрными перьями на крыльях. Дедушка увидел меня на крыше и закричал, чтобы я не приближался к гнезду бусел и немедленно слезал с крыши. Потом он целый вечер мне рассказывал про этих птиц. Что эти птицы, как считают все жители деревни и вообще все в Белоруссии, приносят счастье в дом, на котором у них есть гнездо. В России эту птицу называют «белый аист».
        Все последующие летние каникулы моего детства я провёл уже в пионерском лагере от Шёлковой фабрики в деревне Солтановка. Этот лагерь отстраивался после войны и начал принимать детей только в 1947 году, именно поэтому мои родители, которым надо было работать, в 1946 году отправляли меня на лето к дедушке, а мне у него было скучно.
       Самым запоминающимся моментом из первых каникул у дедушки мне представляется появление моей будущей тёти Шуры. Она всё время разговаривала со мной, а вечером перед сном рассказывала мне интересные итальянские сказки, о которых я раньше даже не слышал.

               
                Дедушкин урок

       Так получалось, что в школу и обратно мы ежедневно должны были пройти примерно 7 километров. Обычно мы шли группой соседских ребят, но сегодня я шёл по обочине шоссе домой один. Когда проезжала машина, я поднимал руку, но большинство грузовиков проезжали не останавливаясь. Автобусы, которые начали курсировать в нашем районе, были маленькие, а желающих поехать на них взрослых и детей много. Да и ходили тогда эти автобусы очень редко, поэтому мы предпочитали после школы идти домой пешком, и это получалось быстрее.
       Неожиданно очередной грузовик остановился. Я забрался в кабину. Вначале мы ехали молча, а потом шофёр повернулся ко мне.
- Тебе где остановить?
- У Шёлковой фабрики.
- Мы все живём рядом с фабрикой. Где точно?
- Около трёхэтажного кирпичного дома перед железнодорожным переездом.
 - Ага, знаю. А как твоя фамилия?
 - Лисовский.
 - Петра Ивановича сын?
 - Да.
 - На фабрике все хорошо знают и уважают твоего отца, Петра Ивановича. Ты должен гордиться своим отцом. Он ведь сейчас работает в городе. Имеет служебную машину, легковушку. А на работу, как все, ездит на попутных машинах или на автобусе. Видишь, живёт как простой человек, хотя и большой начальник. Ну, мы приехали, выходи. Не забывай и гордись своим отцом, пацан.
       Машина остановилась. Я попрощался и выбрался из кабины. Шёл домой, огорчался и думал, что раньше я знал, что маму все знают и уважают. И поэтому она почти всегда знала, где я был и что делал каждый день. Это ей рассказывали обо мне все её знакомые. Мол, видели меня на Днепре (вечером получал наказание), дрался там-то и с тем-то или делал то-то, и опять вечером «разбор полётов» и наказание. И вот теперь оказывается, что и папу все знают. Значит теперь мне никуда не спрятаться: раньше мамины, а теперь и папины знакомые будут им докладывать обо всех моих делах.
       Однако очень интересно устроены мозг и психика человека. О том, что я должен гордиться своим отцом, я ярко вспомнил только тогда, когда уже сам стал отцом.  Да, я гордился своим отцом и горжусь до сих пор. Но это была какая-то очень личная и спокойная эмоция, которая от меня ничего не требовала и не влияла на мою жизнь. А вот теперь я сам отец и мне неожиданно захотелось, чтобы моему сыну тоже кто-то сказал: «Гордись своим отцом, пацан». Значит теперь я должен жить так, чтобы такую гордость заслужить у людей. А вот это уже не спокойная эмоция, а повелительная установка, которая действительно изменила мою жизнь. И ведь правда интересно, что уважительное доброжелательное пожелание незнакомого шофёра из далёкого детства (Гордись своим отцом, пацан!) мозг столько лет хранил в каком-то далеко спрятанном «сундучке» до соответствующего момента.   
       Но возвращаясь в то время, когда мне незнакомый шофёр завещал гордиться отцом, я тогда ещё подумал, что тот шофёр, наверное, всё же ошибся, потому что я ни одного раза не видел, чтобы папа приезжал домой на легковой машине. И поэтому о служебной машине отца сразу забыл. Прошло несколько месяцев, учебный год закончился, я с ребятами всё время проводил на улице. Однажды мама сказала, чтобы я сегодня пришёл домой пораньше, потому что мы завтра рано утром должны поехать к дедушке.
       Утром следующего дня мама меня разбудила и попросила быстро умыться и поесть, так как мы уже должны уезжать. Когда я вышел во двор, то очень пожалел, что не спешил и не вышел раньше. У подъезда стояла новенькая легковая машина – «Победа» светло-бежевого цвета. Такие машины мы видели очень редко, когда они проезжали по шоссе. Пожилой водитель Степаныч, так к нему обращался папа, закрыл багажник, сел в машину, и мы поехали. Папа сидел на переднем сиденье, а мы с мамой на заднем. Я сразу же прилип к окну. Мне очень хотелось, чтобы кто-то из знакомых мальчишек увидел меня в такой замечательный новой машине. Но было очень рано и на улице никого из ребят не было, все ещё спали. Смотреть в окно на знакомые и незнакомые улицы города было интересно. Но город мы проехали быстро, а потом пошли поля, небольшие посадки деревьев и редкие леса. Такие быстро меняющиеся виды меня усыпили, и я заснул.
       Мама разбудила меня, когда мы въехали в Толочин, где жил дедушка. Когда мы подъехали к его дому, Виктор Степанович, наш шофёр, несколько раз посигналил. Из дедушкиного дома вышли нас встречать дядя Боря, тётя Вера и баба Аня. Нам открыли ворота, и машина заехала во двор. В доме меня познакомили с Анатолием, мужем тёти Веры, ну а с тётей Шурой я был уже знаком раньше. Все обнимались, целовались, а я еле-еле от них от всех освободился. В доме дедушка меня обнял, погладил по голове и сказал: «Здравствуй, наследник». Я походил по знакомым комнатам дома, вышел во двор и вместе с тётей Верой зашёл в хлев, где стояла корова, жили теперь уже две огромные свиньи и бегало много кур. Потом мы обошли яблоневый сад и всё время тётя Вера охала и ахала, какой я стал большой и удивлялась, что я уже перешёл в 7-й класс. А я всё это время искал глазами Виктор Степановича, и, когда он вышел на крыльцо, я сразу подбежал к нему и попросил разрешения посидеть в машине на месте шофёра. Он улыбнулся, взял меня за руку, и мы подошли к машине. Я сел на место шофёра, а он сел рядом и с гордостью стал рассказывать мне много интересного о машине. Я слушал, многое не понимал, а сказать, что мало понимаю, стеснялся. Потом неожиданно для себя спросил: «А правда, что это служебная машина моего папы?» Он утвердительно кивнул головой: «Правда». И тут я вспомнил того шофёра, который подвозил меня из школы и говорил, что у моего папы есть служебная машина, а я тогда ему не поверил. И сейчас я спросил: «А почему же я Вас на машине раньше никогда не видел у нашего дома?» Виктор Степанович улыбнулся и ответил: «А ты это спроси у отца, почему он ездит на работу и домой на автобусе».
       К нам подошла тётя Вера и позвала обедать. Мы вошли в дом. За столом все уже сидели, разговаривали и ждали только нас. Я, тётя Вера и Виктор Степанович сели за стол. Увидев Виктора Степановича, улыбающийся чему-то дедушка спросил: «Виктор Степанович, а можно ли купить такую машину как у тебя и сколько она стоит?» «Можно и стоит она 16000 рублей, Иван Петрович», - ответил Виктор Степанович. Дедушка повернулся к папе и предложил: «Петя, а давай вскладчину купим такую машину. Вот у меня уже есть 1000 рублей». Все поняли шутку и засмеялись. На столе было много всякой еды, но я запомнил только чугунки с картошкой (бульбой) и две большие сковородки, на которых плавало много глазуний. Тётя Вера, увидев моё удивление от таких яичниц, положила мне на тарелку 2 яйца и сказала: «Эта яичница на сале. Баба Аня испекла её в печи. Ешь, это вкусно». Все о чём-то разговаривали, предлагали тосты и пили водку, потому что других спиртных напитков на столе не было. Мама и тётя Шура всё время пили только по одному глоточку и ставили обратно стакан на стол. А мне всё это время наливали домашний квас. Все много раз вставали с рюмками после тостов, но два раза все стояли, молчали и потом выпивали. Первый раз, когда дедушка встал и сказал: «Помянем Анастасию, дети». Тётя Вера наклонилась ко мне и спросила: «Ты знаешь кто она такая?» «Да. Она твоя мама и моя бабушка. Она умерла от инфаркта за 2 года до моего рождения. Мне это рассказывала моя мама», - шёпотом ответил я. После очередного призыва «давайте нальём», я тоже протянул свой стакан и попросил налить и мне. Мама, которая сидела почти рядом с дедушкой, стала громко возражать, что он ребёнок, что ему ещё нельзя, но дедушка вдруг резко громко и строго сказал: «Молчи! Вера, налей ему треть». Я взял стакан и выпил. Не помню, как пил, не помню, что при этом чувствовал, но помню, что выпил всё и закашлялся. Тётя Вера дала мне сразу огурчик и ещё что-то. Дальше провал, а потом чётко помню, что стою уже за сараем, и меня сильно рвёт. Рядом мама, тётя Вера и дедушка. Мама держит одной рукой меня за лоб, а тётя Вера что-то даёт пить. Я пью, а меня всё равно рвёт и рвёт. Слышу голос дедушки, который стоит рядом: «Вот если будешь пить «белую», то тебе всегда будет так плохо. Запомни от «белой» всегда плохие дела идут». Больше ничего не помню.
       Проснулся на следующий день перед обедом. Когда я встал, баба Аня налила мне огромную кружку чая с запахом мяты, вкусом мёда и дала кусок белого хлеба. Я выпил этот чай и съел хлеб. В это время пришёл дедушка и позвал меня пойти с ним в магазин за хлебом. На обратном пути, когда мы почти пришли домой, дедушка остановился и, показав рукой на спящего в канаве человека, сказал: «Вот если ты будешь пить «белую», то будешь валяться в канаве так же, как этот твой двоюродный дедушка и мой родной брат Тихон. Понял?» Я молча смотрел на этого нового спящего моего дедушку. Когда я уже был взрослым, тётя Вера мне рассказала, что Тихон, дедушкин родной брат, участвовал в войне с Японией и в 1905 году «за неустрашимую храбрость» (так написано в статуте этой награды) был награждён Знаком отличия военного ордена (этот знак потом был назван Георгиевским крестом) и к этой награде царь пожаловал ему ещё свою персональную пожизненную пенсию. До 1917 года эта пенсия была такой большой, что Тихону не надо было работать и он каждый месяц мог купить 2 коровы. Коров он не покупал, но и не работал, выпивал, выпивал и стал алкоголиком. Последующие после революции годы Тихон постоянно тоже нигде никогда не работал, не имел семьи и продолжал выпивать. Мой дед Тихон умер в возрасте 104! года.
       Моя мама очень обиделась на дедушку за такой опасный для моего здоровья урок с водкой. И все последующие годы больше меня не отправляла одного погостить к дедушке даже на несколько дней.

                Валенки

       Жизнь - это прекрасный случайный подарок. И в ней, в жизни, совершенно случайно случаются незабываемые случайности (да простит меня читатель за тавтологию). Так, после зачисления в институт я получил направление в общежитие и там на соседней со мной кровати совершенно случайно оказался мой земляк из Белоруссии Витя из Витебска. А ещё через несколько месяцев мы в разговоре о своих родных совершенно случайно друг для друга узнали, что наши дедушки живут в одном городке и на соседних улицах. Мы тут же решили, что на каникулах после окончания 1-го курса обязательно вместе погостим несколько дней у наших дедушек. Как решили, так и сделали.
       Виктор приехал ко мне в гости на несколько дней. Мы купались в Днепре, загорали и гуляли по городу, а потом поехали к нашим дедушкам. На скамейке в привокзальном скверике мы ожидали прибытия своего поезда, когда к нам подошла цыганка и предложила за 3 рубля погадать о нашем будущем. Я решил пошутить и предложил дать ей 10 рублей, если она просто только отгадает как меня зовут. Она согласилась. Взяла меня за руку, помолчала, а потом произнесла: «Виктор. Витя». (Очевидно, она, подходя к нам, услышала в нашем разговоре это имя.) Мы отрицательно покачали головой, и тогда она назвала ещё несколько имён. Поняв по нашим улыбкам, что не отгадала, она резко повернулась и пошла прочь. Мы посмеялись над ней, а я ей вдогонку назвал своё имя, но она даже не обернулась. Да, сейчас вспоминать это стыдно, но тогда мы думали, что мы выросли, а вот детская чёрствость в нас ещё жила.
       У дедушки дома мне обрадовались, а баба Аня сразу посадила меня за стол и накормила обедом. После обеда они с дедушкой долго расспрашивали меня об институте, о том, кем и где я буду работать после института, о Ленинграде и о жизни в большом городе. А потом я спросил дедушку, в чём могу ему помочь. Я ведь уже вырос, уже совсем большой и готов помогать, но дедушка от моей помощи отказался.
       Вечером в субботу мы с Витей пошли на танцы и там нас сразу окружили местные ребята примерно нашего возраста с обычными в таких случаях вопросами, кто мы такие? Но когда узнали, что мы внуки таких-то дедушек, они успокоились. В остальные дни мы просто гуляли по городу и всё-таки кое в чём всё же помогли нашим дедушкам. Однажды я спросил дедушку, почему он летом ходит в валенках и даже сфотографировал его в них около яблони. Дедушка ответил: «Доживёшь до моих лет и сам поймёшь». Эта фотография дедушки оказалась последней. Через год дедушка умер от инфаркта.
       После 80 лет у меня во второй половине дня стали «замерзать» ноги и тогда я вспомнил дедушкины валенки и его слова о том, что о их назначении пойму сам.