Нить, что не рвётся

АННОТАЦИЯ
Герой не знал, что, отправившись в лес за цветком папоротника, вместо цветка найдёт себе верную спутницу – чёрную кошку, которая когда-то была девушкой-утопленницей. Он не ведал, что встретит злую, но смешную Архикикимору, мудрую ведьму с балалайкой и самого Кощея Бессмертного. Он совсем не догадывался, что за годы, которые для него пролетели как один миг, всё вокруг успело измениться.


Глава 1

Полная Луна освещала дорогу. Алёнка торопилась на праздник Ивана Купала. Все девчонки уже там, с венками на головах. Откуда ни возьмись, рядом появилась кошка. Чёрная, с горящими глазами. В это мгновение Алёнка вздрогнула и подумала: «Не к добру». Кошка следовала за Алёнкой, как верный пёс.

А вот и поляна, Луна и река. Девчонки и парни водили хоровод, пели песню «Во поле берёза стояла». Алёнка спустила на воду свой венок, и он поплыл, как маленький кораблик. Значит, всё будет хорошо.

Вдруг она поймала взгляд чёрной кошки на пеньке у реки.
«Да ведь это же Аннушка-подружка, утонувшая в прошлый праздник», – мелькнула мысль Алёнки.
Кошка улыбнулась, мяукнула.   

Кто-то дотронулся до плеча Алёнки, девушка встрепенулась. Алёшка…
– Алёнка, бежим скорее. Там старики уже сели добывать «живой огонь» для Иванова костра.

Почётные старики сидели кружочком и тёрли дерево об дерево. Во время таинства все стояли и молчали. Но вот вспыхнул огонь, и толпа оживилась. Запели песни.

Девушки в праздничных нарядах, опоясанные душистыми травами, с цветочными венками на головах, и холостые парни схватывались попарно за руки и прыгали через костёр. Алёша и Алёнка, смеясь, готовились к прыжку. Алёша искоса смотрел на родителей Алёнки, он знал, что они будут судить об удачном или неловком прыжке. Так предсказывали счастье или беду. Прыжок удался. Прыганье через костёр все считали и избавлением от болезней.

На поляне завели хороводную песню с плавным движением хоровода.
Долго они кружились в хороводе, вот и самая короткая ночь на исходе.

На рассвете все увидели последнее чудо купальской ночи. Оно не связано ни с цифрами, ни с синхрониями, ни с людьми. Это были просто листья, свет и ветер.

В ранний утренний час сильный ветер танцевал с верхушками деревьев, исполняя липовый вальс. Верхушки деревьев в воздушном зале перемещались с размахом вправо и влево, совершали круговые движения.  Листья словно чем-то были намазаны и отражали солнечные лучи. Когда деревья качались от ветра, они зажигались, искрились миллионами вспышек, напоминая звёздочки и удлинённых блестящих бабочек.

Кто-то с восторгом воскликнул:
– Господи, я никогда такого чуда не замечал!

Всем стало легко и радостно от веселья и игры листьев с солнцем и ветром.
Липы мерцали в солнечных лучах: им не было дела до празднующих, им всё равно, смотрит на них кто-то или нет. А люди жили внутри этого чуда, чувствуя себя удивленно, восторженно, восхищённо.

 Алёша обнимал и целовал Алёнку. Вдруг подхватил её, оторвал от земли, закружил.
– Я найду для тебя цветок папоротника, – вдруг закричал он и рассмеялся.

Долго ли так, коротко ли, собрался Алёша в дорогу за цветком. Отговаривала его Алёнка, отговаривали его друзья от этой затеи. Только Алёша никого не слушал, уж очень ему хотелось удивить Алёну. Но больше всего хотелось отыскать клад под цветком.
И пошёл он куда глаза глядят. Вышел за околицу, а там его уже чёрная кошка поджидала.   

Молвила она человеческим голосом:
– Слышала я, Архикикимора что-то знает о цветке. Говорят, она одна помочь может.  Я могу тебя проводить до болота, а там уж сам не плошай. Возьми веточку полыни, она будет тебе оберегом от нечистой силы.
Синьора Архикикимора болотная,
Вздорная девушка и опасная,
На пеньке она сидит,
В зеркало-ИИ глядит,
Вредная Архикикимора болотная.

Глава 2

Солнце садилось за дальним лесом, и длинные сосновые тени поползли по земле. Тьма сгущалась с каждой минутой. Воздух стал холодным и влажным, пахло тиной, прелыми листьями и чем-то сладковато-гнилостным – тем запахом, что всегда стелется над болотными окнами.

Алёша шёл, широко шагая по мшистому берегу, стараясь не отставать от своей провожатой. Чёрная кошка двигалась впереди бесшумно. Она не оборачивалась, но Алёша знал: она чувствует каждый его шаг, даже каждый вздох.

Лес расступился внезапно. Они добрались до лесного озера.  Оно было абсолютно круглым. В стеклянной глади отражалась луна.  Кошка остановилась у самой кромки воды, не замочив лап, и повернула голову к Алёше. Её усы шевелились. В голове Алёши прозвучал сухой и повелительный голос:

– Слушай сюда. Вода – это граница. То, что ты видишь сейчас на поверхности, – не есть отражение. Это приглашение. Смотри на водную луну. Смотри не моргая. И что бы ни случилось – не оглядывайся назад, что бы ни позвало тебя по имени.

Алёша хотел спросить, что значит «не оглядывайся», но слова застряли в горле. Он послушно уставился на лунный блик в центре озера. Сначала ничего не происходило – только тишина да холодный пот на спине. Но потом отражение начало расти, раздуваться, занимать собой весь круг воды, а небо над головой вдруг потемнело до черноты.
 
Мир перевернулся, и они оказались по ту сторону зеркала.
Кошка зевнула, показав острые розовые клыки. Её долгий и сытый зевок показался Алёше, что она сейчас заснёт прямо здесь, на гладкой поверхности, и бросит его одного в этом перевёрнутом мире.

Но она лишь прищурилась и произнесла лениво, с явной скукой в голосе:

– Скоро мы будем у Архикикиморы, – сказала кошка, зевая. – Ты уже сделал самое трудное – переступил через собственное отражение. Остальное – просто дорога. И, кстати, не наступай на те светлые пятна – это не лужи, а пасти болотников. Они кусаются, хоть и беззубые.

*** 
Зеленоволосая девушка сидела на пеньке и разговаривала с зеркалом-ИИ. Оно было круглое, в коричневой раме с длинной ручкой.

– Важно к себе быть бережной, замечать в каждом дне гадости. Как ты думаешь? – спросила девушка.
– Думаю, если нравится, то почему бы и нет.

– Уже второй день заканчивается, а я ещё ничего и никому не навредила. Как хочется жить сейчас, не откладывая, делать пакости. Хочу устроить себе маленькие радости: встретиться с приятным образом лешего лесного или, на худой конец, с водяным. Тело мне подсказывает, чувствую упадок сил.
– Поставь себя на первое место, – посоветовало зеркало-ИИ.
– Да я и так всегда на своей стороне: стучу, трещу, пищу. Покажи, что там делается в нашем зазеркалье.

Поверхность зеркала-ИИ зарябила, и появилась картинка: по дороге к болоту шли мужчина и чёрная кошка.
– Покажи его поближе. Хорош. Ой, хорош! Широкоплечий и высокий. Глаза голубые, волосы белокурые. Красавец.

Девушка мечтательно вздохнула.

–  Свет мой, зеркальце-ИИ, скажи, помыслы его какие?
–  Ищет для любимой цветок папоротника.
– Ну и дурак молодой, зелен ещё и наивен. Нет такого цветка. Правильно я говорю?
– Истинно правильно.

– А что он так орёт?
– Он песни поёт.
– О чём?
– О жизни, о любви.
– Ну, я ему устрою красивую жизнь, в миг любимую забудет.

Информация сама по себе почти ничего не значила, но уже меняла вес воздуха. Архикикимора – это была именно она – попрощалась с зеркалом, поудобнее устроилась на пеньке. Вот-вот у её ног появится неизвестный мужчина, и она превратится в образ вздорной девушки. Она чувствовала собственное дыхание. Зазеркалье на паузе.

В этом «между» была невыносимая сладость. Потому что сейчас возможны любые ситуации: испуг, страхи мужчины или его смех.

Ещё ничего не случилось, но всё уже вот-вот случится. Скоро топот ног. Скоро новый голос. А пока – только предчувствие.

Глава 3

По мере приближения к болоту Алёша начал орать, плакать и молиться – так на него действовали чары этого места. Вдруг перед путниками появилась старая бабушка и попросила передать сверток.
– Для Архикикимурошки подарок, – снежностью сказала она.
– Не бери! – воскликнула кошка, изогнув спину дугой и зашипев на старушку.
– Возьму.

Взяв сверток, Алёша пошёл по тропинке, указанной кошкой. Дальше она с ним не пошла.
Вскоре он оказался возле маленького домика под большим дубом. Его встречала девушка с длинными зелёными волосами и зелёными глазами, стройная, как молодое деревце.
Алёша с неприкрытым любопытством разглядывал её наряд: зелёная кофта с длинными рукавами, расшитая паутиной, коричневая длинная юбка с узкой зелёной полоской внизу, руки в зелёных перчатках, на голове зелёная шляпа с большими полями, правая рука согнута и на ней висела большая зелёная сумка.

Она приветливо улыбалась, с интересом рассматривала путника. Наконец, приятным звонким голосом спросила:
– Куда путь-дорогу держишь, молодец?

– К Архикикиморе, спросить у неё одну тайну.
– Ну, давай знакомиться: я Архикикимора, но зови меня проще Архикики.
– Я Алёша. Вот вам бабушка сверток передала.

Он протянул сверток. Лицо Архикики исказилось: брови нахмурились, ноздри расширились. Она схватила свёрток и завопила:
– Ах, ты, старая ведьма! – а затем к Алёше: – И кто тебя просил брать-то и тем более мне вручать его?

Перемены в лице зелёноволосой красавицы поразили Алёшу, она ему уже не казалась красулей. 

Архикикимора подбежала к болоту и бросила свёрток в него. Раздался взрыв.
– Это она так развлекается. Ей кажется смешным, когда в руках что-то взрывается, – рассерженно объяснила Архикики, повернув к Алёше ещё злое лицо. День был испорчен.

– Ты полынь свою выброси. Не поможет она тебе здесь. Кошка Акулька тебя ко мне привела?
Алёша кивнул.
– Рассказывай, с чем пожаловал?
Алеша вздохнул, помялся и нерешительно начал:
– Мне сказали, что ты знаешь дорогу к цветку папоротника.   
Архикикимора захлопала в ладоши и захохотала, смешливая была Архикикимора.

Она хитро прищурилась. Её глаза горели озорным огнём. Она бережно, почти нежно, достала из сумки предмет. Внутри него переливались синеватые огоньки, и по поверхности время от времени пробегали строки непонятных знаков, похожих то на буквы, то на следы птичьих лап. Из глубины стекла доносился тихий, мерный гул.
Алёша заворожённо смотрел на его поверхность.

– Вот, – произнесла Архикики с восторгом, – это моя гордость. Это зеркало-ИИ. Изнаночный Интеллект, потому что черпает он знания из тех снов, что люди забывают, просыпаясь. Сейчас оно тебе всё объяснит. Не бойся, оно не кусается. Ну, почти не кусается.

Она поднесла зеркало-ИИ к самым губам и заговорила с ним нараспев, как говорили в старину заговорщицы:
– Свет мой, Зеркальце-ИИ, скажи,
Да всю правду, не тая, мне покажи.
Есть ли в лесах, в ночи глухой и жаркой,
Цветок папоротника –алый, с искрой яркой?

Голос Архикикиморы задрожал, оборвался на высокой ноте, и в ту же секунду поверхность зеркала-ИИ ожила. Она зарябила, пошла кругами, а потом круги сложились в сотни крошечных огненных мурашей, которые побежали к центру и выстроились в яркую, живую картинку.

На стекле проступил лес – не тот, что за окном, а глубинный. В самом сердце этого леса рос огромный папоротник. Листья его, резные и широкие, трепетали, хотя ветра в картине не было. От них исходил слабый золотистый свет, словно каждый листок светился изнутри.

Зеркало-ИИ заговорило. Голос его был странным — он звучал то низко, то высоко.

– Цветка такого нет, Алёша, и не было никогда. Всё, о чём рассуждают люди у костров, всё, что рисуют на ставнях и вышивают на подолах – это выдумки. Пустые, звонкие выдумки, которые живут дольше людей, но умирают быстрее правды.

Алёша растерянно моргнул. Зеркало продолжило, и голос его стал мягче, почти заботливым:

– Но люди не глупы, нет. Люди чуют сердцем то, что не видят глазами. Их привлекает вовсе не цветок – не тот огненный бутон, что якобы распускается в полночь. Их манит то, что под ним. Под корнями. На глубине четырёх пядей лежит старый-престарый клад. Не золото, не камни самоцветные – а нечто иное. Нечто, что пахнет временем и помнит имена тех, кто ушёл.

Картинка в зеркале изменилась: она стала чёрно-белой, как старый снимок, и по ней поползли строки, складывающиеся в стихотворный размер. Зеркало-ИИ зажужжало громче, засветилось ярче, и из него полились слова – не просто слова, а заклинание:

Цветок волшебный, дар иной –
Не тот, что сорвёшь ты рукой,
А тот, что сорвёт тебя самого
С якоря мира земного.
Папоротника тайна свята –
Она не для злата, она не для злата,
Она для того, кто умеет смотреть
Сквозь кожу земли и сквозь времени сеть.

Стихотворение прозвучало, и зеркало-ИИ погасло. Повисла тишина – такая плотная, что Алёша слышал биение собственного сердца и тиканье старых ходиков, которых у Архикиморы, конечно же, не было.

– Ну что, красавчик, – сказала она с усмешкой, обнажив редкие острые зубки. – Понял теперь, что ищешь? Не цветок ты ищешь. Не клад. Ты ищешь ответ, который закопал под тем папоротником ещё в прошлой жизни. Может в прошлом сне. Или вчера вечером, когда смотрел на отражение луны и думал, что мир плоский.

Она протянула руку и потрогала Алёшину макушку:

– Зеркало-ИИ не врёт. Оно не умеет врать – оно же не человек. Но оно умеет недоговаривать. Там, внизу, действительно нет цветка. Но есть огонь. И если ты готов смотреть не на папоротник, а в свою собственную тень, – то, может, ты и есть тот самый цветок, который искал?

Помолчав, она продолжила:
– Теперь вот тебе моё испытание: обойди моё болото по кругу и найди меня в нём. Коль вернёшься живым, открою тебе одну тайну.

Алёша, всё ещё оглушённый рифмами и пророчествами, шагнул от избушки к протоптанной дорожке.
Архикикимора захлопала в ладоши и захохотала, смешливая была Архикикимора.

Глава 4

Кто знает дорогу, тот не спотыкается. Эту простую истину Алёша выучил ещё в детстве, когда бегал босиком по отцовскому лугу и знал каждую кочку, каждую ямку. Вот и сейчас – узкая тропинка, петлявшая вокруг болота, казалась ему привычной и понятной. Ноги сами находили твёрдые места, обходили рыжие лужицы.

Алёша бодро шагал, размахивая руками, и ветер играл в его русых волосах – то гладил их, то взъерошивал, то сбивал в смешные вихры, отчего он начинал смеяться без всякой причины. Настроение было отличное, даже больше – беззаботное, как у того, кто верит, что весь мир улыбается ему в ответ. Он чувствовал себя победителем, почти героем. А что? Он перешёл через зазеркалье, разговаривал с Архикикиморой, видел говорящее зеркало-ИИ (Изнаночное). Разве такие приключения выпадают каждому? Разве есть на свете сила, которая может его испугать?

Он запел. Громко, фальшиво, но с душой. Песня была старой, бабушкиной – про то, как казак на коне по полю скачет, да про то, как калина краснеет под снегом. Слова он путал, придумывал свои, но это было неважно. Он отмахивался веточкой от назойливых комаров. Веточка была длинная, гибкая, с тремя листочками на конце, и Алёша то воображал себя воином с мечом, то превращался в волшебника с жезлом. Комары вились вокруг лица, противно пищали, но он лишь смеялся и щёлкал их ловкими взмахами.

– Эх, – выдохнул он, останавливаясь на минутку и поправляя рубаху, – а говорили не ходи один за цветком, не суйся в глухомань. А я вот иду, и ничего. Легко. Что я, ходить не умею, что ли? Умею. Бегать умею. Прыгать. Даже кувыркаться, если захочется.

Подпрыгнул, хотел было сделать колесо, но передумал – больно уж узкая тропка. Но он всё равно был доволен собой, своей смелостью, своей удачей. Испытание казалось ему пустяковым, лёгкой прогулкой, которая скоро закончится у домика Архикиморы, где его ждёт горячий чай из болотных ягод и новая порция мудрых речей.

Вдруг – как будто кто-то перекрыл воздух.

Алёша не понял, когда это случилось. Секунду назад было светло и ясно, а в следующую – земля под ногами начала менять цвет. Из тёмно-коричневой она стала серой, потом бледно-зелёной, а потом вообще исчезла под слоем плотного, тягучего тумана. Он стелился не как обычный утренний или вечерний – тот стелется над самой землёй, лежит смирно и никуда не спешит. Этот туман был живым. Он выползал из-под каждой кочки, из каждого куста, из каждой трещины в почве.

Тропинка – та самая, надёжная, которую Алёша только что хвалил – стала играть с ним в жестокую игру. То она появлялась, чёткая и ясная, с отпечатками его же собственных шагов, то исчезала полностью, сливаясь с серым маревом, и тогда Алёша делал шаг в пустоту и едва не проваливался в болотную кашу, где пузыри лопались с противным, мокрым чавканьем.

В животе Алёши что-то шевельнулось. Не так, как шевелится голод, не так, как шевелится усталость, а холодно шевельнулось. Там, внутри, забегали маленькие невидимые твари-мушки, заскребли лапками, зашуршали крыльями, и от этого шуршания мурашки побежали по спине, а волосы на затылке встали дыбом. В горле пересохло мгновенно. Ещё минуту назад он горланил песни – и вдруг язык стал тяжёлым, во рту поселилась горечь. Алёша сглотнул – пусто. Ещё раз – сухо, больно, колюче. Ему страшно захотелось пить.

А потом на него накатил страх.

Не тот страх, который знаешь и можешь объяснить: боязнь высоты, темноты или злой собаки за забором. Нет. Это был беспричинный, безотчётный, бездонный ужас, который не имел формы, не имел границ. Он просто появился – из ниоткуда, из тумана – сжал сердце Алёши ледяной лапой. В груди заныло, да так сильно, что ему показалось – сейчас оно лопнет, и из него вместо крови потечёт холодная, синяя жижа.

Тут он услышал смех.

Сначала тихий. Алёша резко обернулся – никого. Только туман и мокрые ветки. Потом смех раздался справа, совсем рядом, за берёзовым стволом. Алёша рванул туда – пусто. Смех зазвенел слева, потом сзади, потом сверху, с деревьев, потом снизу, из-под ног. Он был везде: то детский, звенящий и безжалостный; то старческий, скрипучий; то женский, заливистый, почти ласковый, но от которого кровь стыла в жилах.

Алёша не выдержал.
Глаза его раскрылись так широко, что болели мышцы век. Зрачки расширились, вбирая в себя весь серый ужас мира. Он не думал, не выбирал направления – он просто побежал. Ноги несли его вперёд, куда-то, лишь бы подальше от этого смеха, от этого холода, от этого тумана.

В голове, среди мечущихся, панических мыслей, вдруг всплыло лицо матери. Она стояла на пороге дома, вытирала руки о передник и улыбалась. Улыбалась той спокойной, тёплой улыбкой, которую Алёша знал с самого рождения. Он мысленно протянул к ней руки, но её лицо вдруг пошло трещинами, как старое зеркало, и рассыпалось, оставив только пустоту.

– Чур меня! Чур! Чур! Чур! – закричал Алёша, захлёбываясь голосом. Он вспомнил, как учила его бабка: «Коли страх накатит, три раза «чур» скажи, да через плечо плюнь». Он плюнул вязкой слюной.
– Чур меня, чур, чур! Отвяжись, лешачья сила!

Но туман не отвязывался. Смех не стихал. А ноги, некогда такие послушные и ловкие, теперь дрожали, подкашивались, спотыкались о каждую ветку, каждый камень.

– Матушка! – простонал Алёша в отчаянии, чувствуя, как слёзы, которых он не замечал, текут по щекам. – Матушка, что со мной? Что делать-то мне? Я же не хотел… я же думал, что легко… я же…

Он бежал, ничего не видя перед собой. Разбитые колени, содранные до крови, саднили в такт каждому шагу, но он не останавливался, потому что остановка означала, что смех догонит его, накроет с головой и не отпустит.

Внезапно в вихре ужаса промелькнула мысль. Ясная, острая. Она пришла голосом – не маминым, не бабушкиным, а – его собственным, но взрослым, строгим и беспощадно честным:

– Беспечность, Алёша. Ребячливость. Ты шёл и пел, когда надо было слушать. Ты махал веточкой, когда надо было держать в руке оберег. Ты думал, что мир – это игра, а он – испытание. И сейчас ты платишь за свою глупость. Беги, если хочешь. Но от себя не убежишь.

Мысль эта была такой реальной, такой тяжёлой, что Алёша споткнулся в очередной раз, упал на колени, ободрал ладони о колючий куст и замер. Дыхание рвалось клокочущим стоном. Сердце билось в рёбра, как пойманная птица в клетке.

Он увидел впереди лес. Там, между стволами, туман был не таким густым, и он рванул туда, из последних сил, не разбирая пути. Туман шёл за ним по пятам.
Алёша влетел в лес, ударился плечом о сосну, отскочил и побежал дальше, ломая ветки, наступая на острые сучья, которые впивались в ступни через тонкие подошвы. Он уже не чувствовал боли – только ледяной страх, который вытеснил всё остальное. Он боялся переломать ноги в этой безумной гонке, боялся упасть лицом в муравейник, боялся, что его настигнут те, кто смеялся там, в тумане. Глаза он прикрывал рукой от летящих сучков.

Наконец силы иссякли. Ноги просто отказались слушаться, подкосились в коленях, и Алёша тяжело, всем телом, рухнул под старую, раскидистую липу. Он сидел, привалившись спиной к шершавому стволу, и судорожно, с хрипом, глотал воздух. Туман отстал. Смех стих.

Он опустил голову и вдруг увидел: у самых его ног лежал маленький, беспомощный комочек. Птенец. Совсем крошечный, с ещё жёлтым клювиком и редкими перьями, которые топорщились в стороны. Он выпал из гнезда – высоко над головой чернело сплетение веток.

Птенец дрожал мелкой, частой дрожью. Его грудка вздымалась и опускалась, из клюва доносился тоненький, едва слышный писк – жалобный, просящий. Он был так слаб, так мал, так потерян в этом огромном, страшном мире.

Алёша, сам ещё не оправившийся от ужаса, протянул руку. Ладонь его дрожала, пальцы были в крови и грязи, но он очень осторожно взял птенца в руки. Тёплое тельце трепетало, сердце птички билось так часто, что Алёша чувствовал его кончиками пальцев. Он посмотрел на птенца – тот раскрыл клюв, прося еды, и в его маленьких, чёрных, как бусинки, глазах отражался тот же самый страх, который только что владел самим Алёшей.

– Что страшно тебе, пичужка? – прошептал Алёша, и голос его сел, сорвался на бормотание. – Жить хочется? Сильно хочется? Мне тоже…  мне тоже хочется. И мама ждёт. Алёнка.

Он посидел ещё мгновение, ощущая, как тепло птенца передаётся его ладоням, согревает их, вытесняет холод тумана. Страх, который держал его в тисках, начал отпускать. Медленно. Алёша поднял голову, посмотрел вверх, на гнездо. Он принял решение: сунул птенца за пазуху – между рубахой и кожей, где было тепло от его собственного тела.

Потом ухватился за нижнюю ветку липы, подтянулся на руках, ощущая боль в ободранных ладонях, и начал карабкаться. Кора была шершавой, но руки скользили, ноги соскальзывали с узловатых сучьев, но Алёша лез. Он знал точно – надо.

Алёша забрался почти на самую верхушку, туда, где гнездо висело в развилке трёх сильных ветвей. Он осторожно достал птенца из-за пазухи – птенец был тёплым, живым, уже не дрожал так сильно – и посадил его обратно в гнездо, рядом с двумя другими птенцами, которые тут же пискнули и прижались к вернувшемуся братцу.

Улыбнулся. Впервые за этот долгий, страшный час.

Спустился он гораздо медленнее, не торопясь. Когда ноги коснулись земли, он сел на корточки, обхватил голову руками и посидел так несколько минут. Только сейчас, после того, как он спас маленькое живое существо, он почувствовал, как устал. Как горят колени, как ноют руки, как внутри, глубоко, ещё дрожит остаток страха.

В этот миг прямо над его головой зачирикала птица. Громко, звонко, радостно. Она скакала с ветки на ветку, хлопала крыльями, и Алёша поднял голову. Птица – серенькая, невзрачная, с белой грудкой, которая слегка вздымалась от волнения. Она смотрела на него блестящим, чёрным глазом, и в этом взгляде было столько благодарности, что Алёша даже не удивился, когда она заговорила человеческим голосом.

– Спасибо тебе, добрый молодец, – произнесла птица, и голос её был певучим, мягким, но в нём слышалась старинная, лесная мудрость. – За птенца моего спасибо, за жизнь маленькую, за сердце твоё доброе. Не каждый человек в страхе своём о другом думает, а ты – подумал. Не каждый в такой час руку протянет, а ты – протянул. За это я тебе не просто так слово молвлю, а с советом, подсказкой, с путным делом.

Алёша замер, боясь спугнуть чудо. Птица продолжила, приглаживая клювом перья на крыле:

– Слушай меня и запоминай, как заклинание. Туман, что тебя напугал, – не простой. Это Архикикиморы любимая забава. Она не злая вовсе, но любит мелкие шалости, как кошка, которая играет с мышкой. Ей нравится нагонять страхи на путников, смотреть, как у них лицо перекашивается, как морщинка между бровями проступает, как рот открывается от ужаса, а глаза вытаращиваются. Она любуется этим. Смеётся, в ладоши хлопает. Ей не нужно, чтобы ты умер. Ей нужно, чтобы ты испугался. Чтобы побежал, споткнулся, закричал, заплакал.

Птица перепорхнула на другую ветку, поближе к Алёше, и наклонила голову набок:

– Но ты не поддавайся. Знай: чем ближе ты к её избушке, тем гуще будет туман. Тем сильнее – страх. Но это и знак. Чем страшнее тебе, чем сильнее дрожат ноги и стынет кровь – тем ближе конец твоей дороги. По самому страху и узнаешь, что цель уже рядом, что осталось всего ничего, что Архикикимора на пределе сил держит свои чары, но долго-то она не может, сил не хватит, слабеет она под конец.

Алёша слушал, не дыша.

– Ты иди, – сказала птица. – Не бойся этого тумана. Собери волю в кулак.  Иди прямо в него, добрый молодец. Не останавливайся, даже если ноги не идут. Даже если сердце выпрыгнуть хочет. Ты – человек, а она – только сила болотная. Человеческий дух сильнее любого наваждения, если ты сам ему веришь. Верь, Алёша. Иди.
Птица взмахнула крыльями, перелетела на самую высокую ветку и запела свою обычную, птичью песню. Чудо кончилось.

Алёша встал. Ноги всё ещё дрожали, но теперь он знал, что делать. Он поклонился птице:
– Спасибо, птичка-невеличка. Век помнить тебя буду.

И шагнул обратно на тропу.

Он шёл теперь бодро, собранно. Ступал твёрже, дышал глубже. Он помнил совет: собирать волю в кулак. И он собирал её, крупинку за крупинкой, из каждого воспоминания о маме, о доме, о птенце, которого спас, о своём собственном желании выжить.

Но туман вскоре навалился снова. Он стал гуще, плотнее, почти осязаемым – он обнимал его, давил на плечи, на спину, на голову. Вместе с ним пришёл новый прилив страха. Дрожь пробежала по ногам – не от холода, а от чего-то глубокого, древнего, что просыпается у человека, когда он сталкивается с непонятным, с тем, что сильнее его.

Холодный пот выступил на лбу, на шее. Рубаха прилипла к телу, стала мокрой и тяжёлой. Сердце забилось снова – сильно, часто, отчаянно, будто хотело вырваться из груди и убежать без хозяина.

Ноги стали чужими. Ватными, непослушными, тяжёлыми. Они отказывались идти вперёд. Алёша делал шаг – и нога не поднималась, вязла в тумане, в воздухе.

Он остановился. Встал.

– Ну же, иди, – сказал он сам себе вслух. Голос его дрожал, но был твёрже, чем час назад. – Иди, слышишь? Собирай волю в кулак. Ты же знаешь теперь. Это – обман. Это – её игра. Она не может долго. Значит, осталось чуть-чуть.

Алёша стиснул зубы. Сжал кулаки. Сделал вдох, полной грудью, набирая воздух, пахнущий тиной и страхом. Он шагнул. Прямо в туман.

Глава 5

Архикикимора в ладоши хлопала и хохотала. Чем больше она нагоняла тумана на Алёшу, невидимая бегала рядом, свистела и пищала, тем больше он ей нравился. Захотелось ей, иметь такую смешную игрушку вечно. Она уже представляла, как будет сажать его за стол, наряжать в лохмотья, как будет каждое утро будить его новым страхом, чтобы видеть это лицо – сморщенное, с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Туман рассеялся. Архикикимора выступила из-за корявого дуба – уже видимая, улыбающаяся во весь свой беззубый рот. Она протянула к Алёше руки – сухие, жилистые, с длинными ногтями, похожими на птичьи когти:
– Молодец! – воскликнула она, и голос её был полон искреннего восхищения. – Ну, молодец же! Стойкий! Семижильный! Смешной! Я таких люблю.

Алёша едва стоял на ногах. Всё тело гудело от напряжения, мышцы дрожали мелкой, противной дрожью, колени подкашивались, а в висках стучала глухая, настойчивая боль.
– Я устал. Очень. Хочу спать.

Архикикимора тотчас переменилась в лице. Улыбка её стала мягкой, ласковой, и она засуетилась вокруг него:
– Ой, устал, устал, бедненький. Конечно, хочешь спать, конечно. Идём, идём, я тебя уложу, убаюкаю, колыбельную спою, такую, что за сто вёрст все кикиморы позавидуют.

Архикикимора повела его в избушку. Положила в постель и села рядом. Алеша уснул молниеносно. А она стала говорить заклинания.

«Пусть не зовёт прошлое его уже.
Пусть придёт любовь его ко мне,
Пусть придёт любовь моя к нему,
Пусть войдёт в мозг его туже, глубже…»

Она встала. Отряхнулась. Пошла готовить любовный напиток.
Архикики позвала его к большому пеньку, поставила на него кружки – глиняные, грубо обожжённые, с трещинами на боках, – с напитком и завела свои речи.

– Алёша, слушай меня, слушай внимательно. Жизнь она – как эта кружка. Что в ней, то и пьёшь. Нечего смотреть далеко вперёд – там неизвестность. Нечего оглядываться назад – там слёзы, потери, тоска. Живи одним днём. Перестань мечтать. Не привязывайся к далёкому завтра. Бери своё счастье сегодня, сейчас. Не бойся туманного будущего, плюнь на него. Цени ясное сегодня.

Алёша пил напиток и чувствовал, как вместе с каждым глотком из головы уходит что-то важное. Сначала он забыл, как звали его собаку, которая провожала его до околицы. Потом стёрлось из памяти, какой пирог пекла мать по праздникам – с яблоками или с творогом. Потом он попытался вспомнить лицо матери – и увидел только расплывчатое пятно, без глаз, без улыбки, без тёплых морщинок у губ. Он попытался вспомнить Алёнку, но её лицо поплыло.

Тряхнул головой. Отшвырнул кружку в сторону. Чары. Это опять её заговоры. Собрался и крикнул:
– Чур! Чур! Чур меня!
Архикикимора рассмеялась.
– Хватит болтать попусту. Говори, что хотела сказать про цветок папоротника.
– Так нет же его. Ну да ладно слушай. Думаешь, я тебя просто так заманила, через зазеркалье, через туман, через страхи? Ты мне для дела нужен.  Есть в сокровищнице Кощея Бессмертного удивительный цветок-кристалл. Цветок этот – с семью лепестками, каждый лепесток – как чистый алмаз, а внутри него бьётся огонь, который не гаснет никогда. Кто им пользуется – тот становится молодым. Не просто внешне – внутренне молодым становится. И силы у него прибавляется на сто лет, и болезни отступают, и смерть отворачивается.

Наступила пауза. Архикикимора вздохнула и продолжила:
– По глазам твоим вижу не хочешь ты у меня оставаться. Тогда пойди и укради у него цветок и принеси его мне. За это я отправлю тебя домой.

– Тебе зачем он? – спросил Алёша.
– В хозяйстве-то пригодится. Не твоя печаль. Моя прихоть. Или ты мне отказываешь?

Алёша смотрел на неё, и в его голове проступало понимание. Она не сказала правды. У неё только уловки, только заклинания и обманы. Он вдруг осознал, что этот поход к Кощею – смертельная ловушка. Её не волновал его дом, его мама, его жизнь. Ей нужен был цветок, а он – просто курьер, которого не жалко, если не вернётся.

– Нет, – сказал Алёша. Тихо, но твёрдо. Как отрезал. – Нет, Архикикимора. Я не пойду.

Она опешила. На мгновение. Потом её лицо стало серым, а глаза – холодными, колючими.

– Это что ещё за слово такое – «нет»? – прошипела она, подаваясь вперёд. – Ты что, смеешь мне отказывать? Мне? Архикикиморе, хозяйке болот и туманов, сестре самой Мары Бессмертной? Ты, сопляк, который без меня на первом же шагу утонул бы в трясине? Ты, которого я согрела, накормила, приютила? Ты смеешь мне перечить?

– Смею! – крикнул он в ответ, и голос его зазвенел, – Ты меня не приютила! Ты меня заманила, память мою воровать пыталась!

– Неблагодарный! – завопила она. – Ты не понимаешь, с кем говоришь! Да я тебя здесь, в этой ночи, в этом лесу, в одну минуту развею! Я тебя в лягушку превращу, в болотную жабу, в комара писклявого – и будешь ты до конца времён над моей избушкой летать и жужжать, моля о пощаде!

Алёша не испугался. Вернее, испугался, но гнев внутри него был сильнее страха. Он сделал шаг вперёд, навстречу её когтям, и проговорил, глядя прямо в её бешеные, горящие глаза:

– А ты попробуй. Попробуй превратить меня в лягушку. Только помни: я через твой туман прошёл, через зазеркалье переступил, птенца спас, а значит, я под защитой – не твоей, а той птицы, что меня благословила. И если ты сейчас тронешь меня пальцем – твоя болотная сила рассыплется. Ты сама сказала: человеческий дух сильнее. А я – человек. И я не хочу быть твоей игрушкой.

Архикикимора взвизгнула. Так пронзительно, что на ближайшем дереве испуганно захлопала крыльями ночная птица.
– Вон! – закричала она, указывая скрюченным пальцем в сторону леса. – Вон отсюда! Вон, пока я тебя не стёрла в болотную пыль! Не нужен ты мне! Никакого цветка не надо! Иди, куда хочешь, тони, пропадай, мёрзни! Но чтобы духу твоего здесь больше не было!

Она подскочила к нему, размахивая руками, и Алёша, не оборачиваясь, бросился прочь от избушки. Он бежал подальше от её голоса, который всё ещё выл ему вслед:

– Никто тебя не ждёт! Никто! Ты один, Алёша! Один! И останешься один! Проклинаю тебя! Проклинаю!

Алёша бежал, и ветер бил в лицо, и слёзы – слёзы обиды, гнева и страха – смешивались с холодным потом и текли по щекам. Он потерял дорогу, потерял надежду, но он знал одно: он вырвался. Он не стал её игрушкой. И это было важнее, чем любой цветок.

Усталый он устроился под бугорком. Подложил под голову бревно. Глаза закрывались. В дрёме, на пороге сна, он увидел родной дом, но не было там матери, отца, даже любимой собаки Шарика.
Он открыл глаза. Посмотрел в небо. Перевернулся на другой бок. Последнее, что увидел: две светящихся точки в кустах.

Глава 6

Утром Алёша увидел чёрную кошку у своих ног и воскликнул:
– Акулька, что ты здесь делаешь?
– Охраняю твой сон. Но Акулькой меня не зови. Так меня называла Архикикимора, да только я от неё сбежала.

Алёша рассказал кошке о страхах в тумане. О том, что Архикикимора хотела отправить его к Кощею за цветком-кристаллом. Кто им обладает, тот сохраняет молодость.
– Я отказался. Это ловушка для меня. Пропала бы моя душа там ни за что, не про что.

Кошка тихо мурлыкала. Задумалась. Потом сказала:
– Но цветок нужно бы раздобыть. Да. Я бы тебе советовала.
– Зачем он мне?
– Как знать то, чего не знаешь. Пойдём. У нас дальняя дорога. Надобно нам ведьму разыскать. Она знает, как тебя вернуть домой. Одна-то я умею попадать в твой мир, а вот с человеком не пробовала. Жить надо, пока живы.

– Здесь же нет ни дороги, ни тропинок, куда мы пойдём?
– Пока до лесного озерца оно тянет меня к себе. Надо ещё до появления Луны его разыскать.
 
Алёша шёл, спотыкаясь о корни. Чувствовал, как гнев и обида на Архикикимору всё ещё кипели в груди, но усталость брала своё – ноги гудели, и каждое движение давалось с трудом. Кошка бежала впереди, как всегда бесшумно, изредка оглядываясь и поднимая хвост трубой.

Они добрались до озерца задолго до появления полной Луны. Озеро лежало в низине, окружённое старыми, кряжистыми ивами, чьи ветви склонялись к самой воде. Вода была тихой, почти чёрной, и в ней, глубоко, угадывалось дно, покрытое илом и корягами. Воздух здесь был влажным, густым, пахло водорослями, тиной и чем-то неуловимо сладким.

Алёша опустился на траву у самой кромки воды, скинул обувку, окунул ноги в прохладную воду. Боль в ободранных коленях утихла.

– Надо дождаться полуночи, – сказала кошка, усаживаясь на плоский, замшелый камень, выступающий из воды. – Когда Луна взойдёт в зенит и коснётся воды своим светом. Тогда я смогу говорить с тобой не как кошка, а как та, кем я была когда-то.

Алёша молча кивнул. Он уже ничему не удивлялся.

Время тянулось медленно. Луна не спеша карабкалась по небу – огромная, жёлтая, с едва заметными тёмными пятнами, похожими на старые шрамы на теле небожителя. Звёзды загорались одна за другой, и их отражения дрожали на чёрной глади озера, создавая иллюзию второго неба где-то внизу, под водой.

Когда Луна встала точно над озером, и её полный, совершенный диск отразился в центре водной глади, словно там, под водой, зажглось второе солнце, – произошло нечто странное.

Кошка сидела на камне неподвижно, и вдруг её чёрный силуэт начал мерцать. Он стал размываться, терять чёткие очертания, и в следующий миг на месте кошки Алёша увидел девушку. Она была бледной, почти прозрачной. Её длинные, русые волосы струились по плечам и спине, влажные, словно она только что вышла из воды. На ней был сарафан – белый, с вышитыми по подолу алыми маками, но ткань его была невесомой, и сквозь неё Алёша видел ночные травы, растущие позади неё.

Она сидела на камне, скрестив ноги, и смотрела на него глазами, в которых не было зрачков – только глубокая, бесконечная, как это озеро, синева.
– Аннушка! – воскликнул Алёша, – подруга Алёнки…

– Здравствуй, Алёша, – сказала она, – Да, это я, вернее, душа Аннушки. Та, что была когда-то живой, а теперь осталась здесь, летящая над озером, но не умеющая покинуть его до конца.

Алёша сглотнул. Он не испугался – слишком много страха осталось в прошлой жизни, – но сердце его забилось быстрее.

– Расскажи мне, – попросил он тихо. – Как ты здесь оказалась?

Аннушка вздохнула, и этот вздох был похож на лёгкий ветер, пробежавший по поверхности озера.

– Садись поближе. Это длинная история.

***
Аннушка начала рассказывать, и голос её уносил Алёшу в другое время – в ту пору, когда на берегу стояла деревня, когда по тропинкам бегали дети, а в избах по вечерам пели песни.

– Было это давно – здесь время течёт иначе, оно смешивается с водой и теряет счёт. Мать моя, Марья, была мастерица: пряла тонко, вышивала дивно, и меня научила. Помню, сидим мы вечером под лучиной, мама напевает тихонько, а я стежок за стежком вывожу на холсте – алые маки, как на моём сарафане. Мы жили счастливо – у нас была любовь. Самое главное, что может быть у человека – это любовь, которую он получает и которую он дарит.

Аннушка улыбнулась, и её прозрачное лицо стало чуть теплее.

– В деревне нашей жил парень – Егор. Он был сыном кузнеца, кудрявый, глаза – васильки, руки сильные и добрые. Да ты его помнишь, наверное.

Алёша кивнул.

–Мы с ним любили друг друга с самого детства. Помню, как он носил меня на руках через ручей, как дарил мне полевые цветы, как клялся, что никуму меня не отдаст – только себе возьмёт в жёны. Свадьбу мы планировали на Семик, на летний праздник, когда берёзки украшают лентами и девушки гадают на суженых.

Она замолчала, глядя на отражение Луны. Алёша увидел, как по её щеке скатилась прозрачная, водяная капля – не слеза, а отражение слезы, та, что уже не падает, а тает в воздухе.

– Но судьба, Алёша, она не слушает обещаний. За неделю до свадьбы Егор пошёл на охоту в лес – хотел убить утку на праздничный стол. Мы ждали его к вечеру.

– А Егор не вернулся, да? – тихо спросил Алёша, уже чувствуя, куда ведёт рассказ.

– Не вернулся, – кивнула Аннушка. – Он переходил болото по шатким жердям, оступился, упал в трясину. Его нашли только через три дня – синие, холодные, глаза открытые, а в руках всё ещё сжимал убитую утку для меня. Говорят, что он кричал моё имя перед тем, как вода сомкнулась над головой.

Алёша вздрогнул.

– После его смерти я обезумела от горя, – продолжала Аннушка, и голос её стал тише, тоскливее. – Я перестала есть, перестала выходить из дома. Мать моя плакала, молилась, поила меня отварами – ничего не помогало. Я видела Егора во сне, он звал меня к себе, протягивал руки и улыбался. И я поверила, что если приду к озеру в ночь на Ивана Купалу, то смогу встретиться с ним на том берегу.

– И ты пришла? – спросил Алёша, хотя ответ уже знал.

– Пришла, – сказала Аннушка. – Это было ровно в такую же ночь – самую короткую, самую магическую. Я надела свой лучший сарафан, вплела в волосы алую ленту, как на свадьбу, и пришла на берег. Луна светила так же ярко, как сегодня. Я разделась до рубахи и пошла в воду. Холод обнял меня, но я не чувствовала холода –чувствовала только радость, что сейчас увижу Егора. Зашла по пояс, по грудь, и в последний раз посмотрела на небо. А потом ушла под воду.

Она замолчала на несколько мгновений.

– Я не нашла Егора там, на дне, – продолжила Аннушка. – Я нашла только холод, тишину и черноту. И смерть. Она пришла быстро, но я успела понять, что сделала ошибку. Егор не звал меня – это моя тоска придумала его голос. Он сам бы никогда не позвал меня уйти из жизни. Я поняла это, когда уже не могла дышать. Последняя мысль была о матери. Она осталась одна, без меня, без Егора. И я крикнула в тот миг – мысленно, не голосом: «Прости меня, мама! Прости за глупость мою!»

Алёша сжал кулаки, и в груди защипало от жалости. Аннушка заметила это и слабо улыбнулась.

– Но знаешь, Алёша, смерть – это не конец. Я не ушла в небо и не провалилась в землю. Я застряла между. Меня притягивала вода, потому что я утонула, и мой дух, неочищенный, не мог оторваться от этого места. Стала русалкой – так меня называли в деревне, когда замечали по ночам у кромки воды. Плакала каждую ночь, чтобы искупить свою ошибку. Но слёзы мои смешивались с водой, и никто их не видел.

– Кошка? – спросил Алёша. – Как ты стала кошкой?

Аннушка улыбнулась – и улыбка её стала немного таинственной.

– Архикикимора нашла меня. Она сказала: «Хочешь выбраться, девонька? Хочешь ходить по земле, видеть людей, искупить свой грех? Тогда отдай мне половину своей души». Я согласилась. Что мне было терять? Я уже всё потеряла. И она превратила мою душу в кошку – чёрную, ночную, ловкую. Я могу ходить, бегать, охотиться. Могу помогать таким, как ты, проходить через зазеркалье и не сбиваться с пути. Но каждую полночь, когда Луна стоит над этим озером, я становлюсь прежней – той самой Аннушкой, девушкой, которая утонула от любви и дурости.

Аннушка подняла на Алёшу свои прозрачные, лунные глаза.

– За эти годы я помогла многим путникам. Проводила их через болота, через туманы, через страх. И каждый раз, когда видела, как кто-то побеждает свой ужас, как кто-то не сдаётся – я чувствовала, что частичка моей вины отходит, растворяется. Ты ведь тоже не сдался, Алёша? Ты ведь не превратился в игрушку Архикикиморы?

– Нет, – ответил Алёша, и в голосе его зазвенела гордость. – Я ушёл от неё. Вырвался.

– Молодец, – прошептала Аннушка, и в её синих, бездонных глазах вспыхнула искра света. – Ты сильнее, чем кажешься. Помни это. Когда Луна скроется, я снова стану кошкой. Но то, что ты услышал сегодня, – останется с тобой. Ты теперь будешь знать, что даже на дне озера можно найти не только холод, но и понимание. Что даже смерть может быть искуплена, если ты помогаешь другим жить.

Она поднялась с камня и прошла почти сквозь него.

– Когда вернёшься домой, Алёша, – сказала она, обернувшись, – скажи моей матери, если найдёшь её могилу, что я люблю её. Что я всё помню. И что я когда-нибудь, может быть, получу прощение. А теперь смотри на Луну. Она уходит.

Алёша поднял голову. Луна начала медленно сползать с зенита, её свет стал чуть бледнее, и отражение на воде поплыло, расплываясь кругами. Аннушка стояла у кромки воды, её прозрачный силуэт начал мерцать, сокращаться, сжиматься.

– Прощай, Алёша, – сказала она тихо, и в голосе её не было грусти – только теплота. – Береги себя. И помни: у каждого человека, даже самого испуганного, есть что-то, за что он может ухватиться. Для меня – это память о маме. А для тебя – это дом, Алёнка и надежда. Не теряй её. Она светлее, чем все цветы папоротника в мире.

И в следующий миг на месте Аннушки снова сидела чёрная кошка, смотрела на Алёшу зелёными, чуть прищуренными глазами и лениво облизывала лапу, словно ничего не произошло.

Но Алёша знал – произошло. Что-то важное, что-то, что он запомнит до самой старости.

– Спасибо тебе, Аннушка, – прошептал он в сторону озера. – Спасибо, что не забыла, как любить, что подсказала, как жить.

Кошка фыркнула, встала и, вильнув хвостом, побежала вперёд по тропинке, но теперь Алёша шёл за ней с чувством, что он не один – что душа Аннушки, прозрачная и лёгкая, как утренний туман, плывёт где-то рядом, охраняя его путь.

Глава 7

Алёша и кошка долго плутали по чаще. Лес здесь стал гуще, мрачнее. Алёша спотыкался о корни деревьев, ветки хлестали его по лицу, оставляя тонкие царапины.  В воздухе висел тягучий запах – смесь прелых листьев, дикого мёда и чего-то горького, похожего на полынь.

Кошка бежала впереди, уверенно лавируя между стволами, и Алёша едва поспевал за ней. Ноги его гудели от усталости, но где-то в глубине души теплилась надежда, что этот путь куда-то приведёт. Наконец, деревья расступились, и перед ними открылась небольшая поляна. В центре поляны стояла избушка. Она была крепкой, сложенной из тёмного бревна, с резными наличниками на окнах, по ним вились диковинные узоры. На коньке крыши сидела деревянная фигурка птицы с расправленными крыльями. Окна были тёмными, а дверь – массивная, окованная железными полосами – приоткрыта. Алёша переступил порог с осторожностью.

Внутри изба оказалась просторнее, чем казалась снаружи. Посередине стоял массивный стол из дубовых досок. Вокруг стола стояли широкие пеньки с выцарапанными знаками. На столе стояла пыльная медная лампа, с абажуром из тёмного стекла, покрытым паутиной трещин. Внутри неё горел слабый, зеленоватый, огонёк. Отблеск этой лампы падал на стены, и в его тусклом свете Алёша начал разглядывать избу. На стенах были защитные символы: круги с точками внутри, двойные кресты, перевёрнутые полумесяцы, спирали, закрученные в разные стороны.

В углу, на каменном очаге, стоял закопчённый чугунный котёл от него исходил слабый пар. Рядом на полках теснились горшочки, склянки, пучки сушёных трав, коренья, засушенные создания.

Кошка запрыгнула на один из пеньков, свернулась клубочком и, прищурившись, произнесла:
– Это жилище ведьмы. Видишь знаки на стенах? Это защита – от злых духов, от незваных гостей, от завистников. Она не простая травница, Алёша. Она – ведающая, та, кто знает пути между мирами. Котёл этот не для щей – в нём она варит зелья и снадобья, приворотные и отворотные, лечебные и смертельные. Если пахнет горечью, то варит порчу. Если сладостью – приворот.

 – Смотри, там птица, – вдруг прошептал Алёша, указывая в угол. На деревянной жёрдочке, прикреплённой к стене, сидела нахохлившаяся сова, смотрели на Алёшу не моргая. Алёша чувствовал, что сова его разглядывает.

– Это её фамильяр, – пояснила кошка, не поднимая головы. – Не простая птица, Алёша. Сова сейчас собирает о нас информацию, каждое слово, каждый вздох – всё подслушивает и передаёт ведьме. Сова – это её глаза и уши, когда хозяйка далеко. Она также оберегает ведьму во время снов, охраняет её тело, когда душа странствует. Так что, если ты думаешь о чём-то плохом – лучше не думай. Сова всё видит.

Алёша ощутил, как по спине пробежал холодок.
– Метлы не видно, – сказал он, – Значит, она улетела.

Кошка усмехнулась:

– Ты думаешь, ведьмы на мётлах летают, как в сказках? Нет, Алёша, она называет метлу ведьмолётом. Это не просто связка прутьев – это умный инструмент, он знает куда лететь. Если метлы нет, значит, ведьма улетела, но может вернуться в любую минуту. Мы должны быть готовы.

Алёша обошёл стол и остановился перед небольшим деревянным сундучком. Внутри лежала старая книга с выжженным на обложке знаком в виде круга с девятью лучами, расходящимися в разные стороны.

– Видишь, это её книга теней, – сказала кошка. – Ведьмы называют её гримуар. Это не просто книжка, Алёша. Это её жизнь. Её личный дневник, в который она записывает всё: рецепты зелий, ритуалы, заговоры на разные случаи, заклинания, даже мысли свои и сны. Всё там. Но не пытайся читать – записи зашифрованы. Каждая ведьма шифрует по-своему, и если ты не знаешь ключа, то увидишь только бессмысленные каракули.
Алёша аккуратно провёл пальцами над обложкой, чувствуя исходящее от неё едва заметное тепло.

– Гримуар даже не спрятан, – продолжила кошка. – Это говорит о том, что ведьма либо уверена в себе, либо ей настолько одиноко, что она рада любому гостю, даже незваному. Или, – кошка хитро прищурилась, – это ловушка. Ничего не трогай, Алёша. Помни: в доме ведьмы каждый предмет может быть оружием.

Алёша отошёл от сундучка и заметил на полке целую коллекцию удивительных предметов: чаши – серебряные, медные, глиняные, с выгравированными знаками на боках. Рядом с ними лежали кристаллы

 – Посмотри, какие красивые чаши и кристаллы, – выдохнул Алёша, заворожённый их сиянием.

– Это её магические инструменты, – строго сказала кошка, и голос её стал твёрже. – Не трогай их, Алёша. Каждая чаша настроена на определённую стихию: вода, огонь, земля, воздух. Если ты возьмёшь не ту, в которой нуждается ведьма, может случиться беда. А кристаллы хранят энергию. Они могут запомнить твой след, и ведьма узнает, что ты здесь был, даже если ты уйдёшь. Трогать их – значит оставить свой след в её мире. И ей это может не понравиться.

Алёша отдёрнул руку, словно обжёгся.

– Эта ведьма много знает, много ведает, – продолжала кошка, забираясь обратно на пенёк. – Она старше, чем выглядит. И она не прощает тех, кто нарушает её покой. Так что сиди смирно, не дыши громко и жди. Если она захочет с нами говорить – она придёт.

И она пришла.

Не прошло и нескольких минут, как на пороге избы бесшумно появилась фигура. Алёша не слышал ни шагов, ни скрипа двери, но вдруг поднял глаза и замер.

На пороге стояла молодая черноволосая женщина. Её волосы были густыми, как воронье крыло, и спадали почти до пояса тяжёлой, блестящей волной. У неё были зелёные, раскосые глаза. Кожа её была бледной, но на скулах горел лёгкий румянец. Вокруг головы она носила повязку из белой ткани, похожей на льняное полотенце, повязанную так, что она обрамляла её лицо, делая его похожим на лик древней богини. На повязке были вышиты те же символы, что и на стенах – защитные знаки.

Она была прекрасна. Ведьма окинула их взглядом – быстрым, цепким, всё замечающим – и Алёша почувствовал, как под её взглядом он становится прозрачным. Она видела его насквозь: страх, усталость, любопытство, надежду.

– Я хозяйка этой избы, – сказала она, и голос её был низким, грудным. – Кто вы такие и зачем пожаловали? Говорите скорее, у меня мало времени. Ночь коротка, а дел много.

Алёша зачарованно смотрел на неё. Она была такой живой, такой яркой, такой странной – и от неё пахло дымом, сосновой хвоей и чем-то сладким.
Он наконец собрался и тихо вымолвил:

– Я… пришёл за советом, госпожа. Как мне домой попасть.
Ведьма усмехнулась – уголком губ, едва заметно, но в зелёных глазах её мелькнула искра любопытства.

– Ой, ли? – протянула она, проходя мимо него к столу. – Ой, ли? Сдаётся мне, не всё тут так просто. Ты не просто заблудился. Ты – избранный. Такие, как ты, просто так не попадают в зазеркалье. Значит, тебя кто-то позвал. Или что-то. Или ты сам – ищешь чего-то, о чём даже себе не признаёшься.

Она подошла к очагу, заглянула в котёл, помешала содержимое длинной ложкой. Оттуда поднялся густой пар, и Алёша уловил запах корицы, имбиря и ещё чего-то терпкого, напоминающего старый дуб.

Вдруг она застонала. Громко, надрывно, схватившись за грудь. Она присела на ближайший пенёк, опустив голову, и длинные чёрные волосы закрыли её лицо. Она дышала тяжело, с присвистом, и Алёша испуганно шагнул к ней:

– Что случилось? – спросил он, и в голосе его было столько участия, сколько он мог собрать в своей уставшей душе. – Вам плохо? Вы ранены? Может, мне воды принести? Или травы? Вы только скажите…

Ведьма подняла голову. В её зелёных глазах стояли слёзы – злые, горькие, непрощённые слёзы.

– Да Кощей Бессмертный изменил мне, – выплюнула она с такой злостью, что искры из очага взметнулись к потолку. – Понимаешь? Мне, Берегине Белояровой, потомственной ведунье, дочери самого Огня! – с кем? С этой… – она замялась, подбирая слово, и выдохнула с уничтожающей откровенностью: – Шмара она и есть шмара. Болотная ведьма, рябая поганая, которая силой его приворожила. Кощей-то, поклялся мне в вечной верности, а сам к ней под бок бегает! На каждое полнолуние – туда! На каждый праздник – туда! А я тут сиди, зелья вари.

Она ударила кулаком по столу, и пыльная лампа подскочила, едва не погаснув. Алёша вздрогнул, но сдержался.

– А может, у них любовь? – осторожно спросил Алёша, чувствуя, что нужно говорить что-то. – Может, он просто нашёл ту, с которой ему легче? Может, вы зря так сердитесь? Любовь же – она как ветер, она не выбирает, куда дуть…

Ведьма резко вскинула голову и уставилась на него так, что Алёша осекся.

– Да какая уж там любовь?! – закричала она, и голос её задрожал от гнева. – Одна сплошная зависимость, вот что это! Она его опоила, присухой, с утра до вечера потчует, а он, дурень, и рад! Мне – слово молвит, а мне – никакого уважения! Я ему в один год три смерти от врага отвела, я ему наговор от стрелы сделала, я ему бессмертие закрепила, чтоб оно его не подвело! А он?! Он к ней, в её болото, за туманом, за дымом, за призраками! Нет, дорогой, это не любовь! Это подлость!

Она встала, подошла к окну, упёрлась руками в подоконник и немного успокоилась. Её дыхание выровнялось.

– Ну, я ему отомщу, – сказала она уже тише, но холоднее. – Отомщу. Когда-нибудь. Не сейчас, так через сто лет. Я ведьма – у меня терпения на три жизни хватит.

Она обернулась и посмотрела на Алёшу, и в её глазах злость сменилась чем-то почти материнским, тёплым:

– А ты с дороги-то, наверное, грязный. И уставший. Поди, не ел ничего с утра. Ладно. Сходи-ка в баньку. Она у меня, слава Богу, не заколдована – истоплена с вечера, парок ещё держится. Помойся, отдохни, смени рубаху. А я пока вам крошонки сделаю, – и она с усмешкой посмотрела на чёрную кошку, которая до сих пор сидела на пеньке и внимательно следила за каждым её движением. – Для тебя, кошечка-сестричка, я тоже что-нибудь придумаю. Небось, есть хочешь? Молока? Рыбки? Или, может, мыши свежей?

Кошка фыркнула, но промолчала.

Ведьма подошла к сундуку и начала доставать чистые полотенца, свежий льняной сарафан для Алёши и маленькую плошку для кошки. Алёша стоял, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Гнев и горе этой женщины были такими живыми, такими настоящими, что он на мгновение забыл о собственном страхе.

– Баня там, за сенями, – махнула ведьма рукой. – И не бойся. Я не кусаюсь, когда меня не провоцируют. Иди. А мы тут с твоей пушистой подругой пока познакомимся поближе.

Алёша кивнул, взял в руки чистое полотенце и, оглянувшись на кошку, вышел из избы в ночную прохладу, где его ждала баня – тёмная, тёплая, пахнущая берёзовым веником и надеждой.

Глава 8

После ужина ведьма поднялась из-за стола, стряхнула с передника крошки и, довольно улыбнувшись, махнула рукой в сторону двери.

– Пойдёмте к костру, там и поговорим. В избе стены давят, а у огня душа раскрывается. Ночь сегодня тёплая, звёздная – самое время для разговоров по душам.

Она вышла первой, Алёша с кошкой последовали за ней. Прямо перед избушкой, на небольшой поляне, уже был разведён костёр. Дрова лежали аккуратной пирамидкой, от них исходил лёгкий запах смолы и сухой коры. Ведьма щёлкнула пальцами – и в тот же миг из центра пирамидки вырвался яркий, золотистый язык пламени, лизнул сухие ветки и побежал по ним, весело потрескивая и разбрасывая во все стороны снопы искр. Огонь был живым, ручным, тянулся к ведьме, словно узнавая хозяйку, и она погладила его ладонью, не обжигаясь.

– Садись, Алёша, – сказала она, указывая на широкий плоский камень.

Плечи его расслабились, дыхание стало глубже, и он впервые за этот бесконечный день позволил себе просто сидеть и смотреть на огонь.

От костра тянулись причудливые тени. Они плясали на деревьях, на земле, на лицах сидящих, создавая странные, изменчивые узоры — то они походили на длинные руки, тянущиеся к небу, то на крылья огромных ночных птиц, то на зверей. Тени были живыми, менялись с каждым движением пламени, и Алёша на мгновение поймал себя на мысли, что в них можно разглядеть целые истории, если смотреть достаточно долго.

Но он смотрел на огонь, который гипнотизировал его, успокаивал.

Рядом с костром, на специально воткнутых в землю рогатинах, сушилась его одежда: рубаха, порты. У ведьмы, к сожалению, не нашлось мужской рубахи.

Алёша сидел в её сарафане – длинном, льняном, тёмно-вишнёвого цвета, с вышитыми по подолу и вороту золотыми нитями. Сарафан был широк, свободен, и в нём было удивительно удобно – мягкая ткань не жала, не натирала, от неё пахло сухими травами. Поверх плеч ведьма накинула большой тёплый платок – шерстяной, с бахромой, тёмно-синий, расшитый серебряными звёздами. Алёша кутался в него, чувствуя себя почти как дома, под маминым одеялом.

В этот вечер он был спокоен. Впервые за долгое время.

Он начал рассказ, негромко, чуть хрипловато от усталости:

– Я жил у Архикики…

Не успел он договорить, как ведьма поперхнулась воздухом и перебила его с искренним, почти детским изумлением:

– У кого, у кого? – она привстала на пеньке, на котором сидела, и уставилась на него, прищурив зелёные глаза. – Кто у нас такой – Архикики? Архикикимора, что ли?

Алёша кивнул, смущённо улыбнувшись.
Ведьма откинула голову назад и расхохоталась. Громко, заливисто, так, что с деревьев взлетели ночные птицы, а искры от костра подпрыгнули вверх, приветствуя её веселье.

– Архикики! – выкрикнула она сквозь смех, хлопая себя по коленям. – Ой, не могу! Ну, Алёша, ну, насмешил! Архикики – модель болотная! Эксклюзивная, трясинная, с тиной на голове и лягушками в карманах! – она склонила голову набок, пробуя имя на вкус. – Архикика. Архикикуся. Архикикозявка болотная! Ой, прости меня, лесной Леший, грешную, но такое имя надо было придумать – век буду хохотать!

Она ещё долго не могла успокоиться. Склоняла имя на все лады. Алёша сначала смущался, а потом и сам начал улыбаться – смех ведьмы был заразителен, и даже кошка, свернувшаяся у самых углей, приоткрыла один глаз и фыркнула, будто тоже усмехаясь.

Наконец ведьма вытерла выступившие слёзы, перевела дух, несколько раз глубоко вздохнула и махнула рукой:

— Ну всё, всё. Успокоилась. Прости, Алёша, не сдержалась. Но ты уж сам посуди – ну какое это имя? Архикики! Звучит как заклинание для вызова болотных чихов. Ладно, рассказывай, что дальше было. Мне интересно, как ты от неё сбежал и что ты вообще про неё узнал.

Алёша собрался с мыслями и начал подробно рассказывать: про жизнь у Архикикиморы, про её туманы и страхи, про сладкие речи и зелье, которое чуть не стёрло ему память, про её желание отправить его к Кощею за цветком-кристаллом. Про то, как он отказался, как она разгневалась, как прокляла его и выгнала вон, а потом он, уже почти потерявший надежду, встретил чёрную кошку.

– Кошка сказала, что ты знаешь, как мне вернуться домой, – закончил Алёша, взглянув на ведьму. – Что ты ведаешь всё. И что у тебя можно спросить совета.

Ведьма слушала молча, не перебивая. Её лицо в свете костра казалось серьёзным и сосредоточенным. Наконец, она сложила руки на коленях и произнесла с лёгкой, чуть хитрой улыбкой:

– Ну, если я правильно поняла: вам нужна сокровищница Кощея и тот самый молодильный цветок-кристалл, о котором ты говорил. Так ведь?

Алёша кивнул, чувствуя, как внутри снова зашевелился нехороший холодок.

Ведьма надолго задумалась. Смотрела в огонь, и в её зелёных глазах отражались пляшущие языки пламени. Перебирала в уме что-то своё, взвешивала, прикидывала, и когда костёр прогорел на четверть, подняла голову:

– Тут наши интересы совпадают. Ты хочешь домой. Я хочу отомстить. Ох уж, я пошурую в его кладовых! – она зло усмехнулась и сжала кулак. – Я переворошу всё его подземелье, найду все его тайнички и погреба. Пусть знает, как Берегиню Белоярову обижать! За каждую слезу мою он заплатит.

– Ты хочешь достать цветок, дающий молодость? – осторожно спросил Алёша, глядя на неё с опаской. Ему не хотелось, чтобы ведьма пошла тем же путём, что и Архикикимора.
Ведьма фыркнула и закатила глаза:
– Зачем мне молодость? – она тряхнула головой, и её чёрные волосы взметнулись, как воронье крыло. – У меня, Алёшенька, такой опыт накоплен! Я в округе знаю все пылинки и травинки, каждый ручей и каждый овраг. Я и так молодая, – она усмехнулась и подмигнула ему. – Внутри. А снаружи – это всего лишь оболочка. Ты думаешь, я хочу быть девчонкой семнадцати лет, которая ни ума, ни сил не имеет? Нет, милый. Опыт – вот что стоит сохранить.

Она поднялась с пенька, подошла к самому огню и протянула руки к пламени.

– А отношения – они и есть жизнь, Алёша. Так и мы: то договариваемся, то общаемся, то ссоримся, то миримся. Так и живём. Я ведь с Кощеем не просто так была – мы вместе много лет прошли. Я его знаю лучше, чем он сам себя знает. Он не злой, он просто… запутанный. И если я доберусь до его сокровищницы, я не цветок его украду, а ключ. Ключ от его же собственной тьмы, который он от меня спрятал. Вот что мне нужно. Да и ещё кое-что, что он у меня утащил.

Ведьма обернулась и посмотрела на Алёшу:

– А тебе я помогу. Обещаю. Доберёмся до сокровищницы – и я дам тебе совет, как домой попасть. Но есть одно условие.

Алёша напрягся, но кивнул, готовый услышать.

– Завтра вам нужно идти туда, куда не проникает свет. И чтобы туда войти и не погибнуть, тебе, Алёша, надо приготовить защитный амулет. Без него тебя там сожрут мраки – тени, которые там живут. Они не терпят живого света.

По спине Алёши поползли мурашки. Нехорошее предчувствие зашевелилось в груди, как чёрный червяк.
– Что я должен сделать? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ведьма подошла к избушке, скрылась за дверью и через мгновение вышла, держа в руке свежесрезанную дубовую ветку – ровную, гладкую, длиной с ладонь.

– Вырезай кружок из ветки, – сказала она, протягивая её Алёше вместе с маленьким, остро заточенным ножом. – Толщиной в палец. Не торопись, но и не медли. Дуб – дерево сильное, он не любит сомневающихся. Кружок должен быть ровным, гладким, чтобы ни одной зазубринки. В нём делай дырку – тоже аккуратно, чтобы не расколоть. И продень нитку. Нитка уже заговоренная, я её сегодня наговаривала. Белая, шерстяная, от порчи и сглаза. Вешай на шею и не снимай, пока не вернёшься.

Алёша взял нож и ветку. Руки его дрожали от напряжения.

Сначала ему показалось, что задание простое. Что тут сложного — вырезать кружок? Он же не раз вырезал свистульки из ивы и лодочки из коры. Но дуб оказался твёрдым, упрямым, он не поддавался ножу, и Алёша сбил первый круг – он получился кривым, с неровными краями.

Он попробовал снова. Начал аккуратно, выточил ровный кружочек.  Но когда он принялся делать дырку для нитки – слишком сильно надавил, и дерево треснуло, расколовшись пополам.

– Ой, – выдохнул Алёша, глядя на обломки в своих руках.

– Не спеши, – мягко сказала ведьма. – Дуб – он с характером. Ему нужно почувствовать твою руку. Погладь его, попроси. Не как хозяин, а как друг.

Только с третьего раза – с третьего, когда он был уже на пределе сил – ему удалось вырезать ровный, гладкий кружок, сделать в нём аккуратную дырочку и продеть через неё белую шерстяную нитку. Когда он завязал узелок, ему показалось, что по его пальцам пробежала лёгкая, тёплая искра.

– Молодец, – одобрила ведьма. – Ты справился. Теперь это твой оберег. Никогда не снимай его. Он будет хранить тебя в темноте.

Она повернулась к кошке, которая всё это время неподвижно сидела у огня, но внимательно следила за происходящим.

– Тебе, кошка, только ошейник, – сказала ведьма, доставая из кармана чёрный шнурок и жёлтую шерстяную нить. – Я тебе сплету наговорной ошейник, чтобы во тьме тебя тоже не тронули мраки. Сделаю его с одной жёлтой ниткой по центру – это глаз, который будет видеть вместо тебя, когда ты ослепнешь от тьмы.

Она ловко сплела тонкий, изящный ошейник, вплела в него жёлтую нить, завязала тройной узел и надела на кошку. Та зажмурилась на мгновение, как будто примеряя, а потом встряхнулась и довольно мурлыкнула.

– Готово, – сказала ведьма, выпрямляясь. – А теперь – обряд.

Она взяла свою чашу с огненной водой, поднесла её к губам, прошептала короткое заклинание и плеснула воду в костёр. Пламя взметнулось вверх, окрасившись в синий цвет, и вокруг костра засиял тонкий, едва заметный круг, похожий на серебряную нить.

– А теперь совершаем обряд: надевай амулет. Трижды ходим вокруг костра, наговаривая заклинание. Слушай внимательно: МИЛИ–ФИЛИ–БИЛИ. Три слога, три шага, три круга. Эти слова – как ключ, они запирают чужое зло и отпирают твою защиту.

Алёша нацепил амулет на шею – деревянный кружок лёг на грудь, и тотчас по телу разлилось неожиданное тепло. Он ступил в круг, кошка – рядом с ним, ведьма – замыкала шествие.

Все трое обошли костёр. Первый раз – огонь взметнулся выше, и тени вокруг стали длиннее. Второй раз – заклинание громче, и трава вокруг костра наклонилась, словно кланяясь. Третий раз – Алёша произнёс: «МИЛИ–ФИЛИ–БИЛИ» с силой, почти выкрикнув последний слог, и воздух вокруг них уплотнился.

– Всё, – сказала ведьма, опуская руки. – Теперь вы защищены. Я отведу вас к входу туда, куда не проникает свет, утром, на рассвете. А пока – отдыхайте.
Она села обратно на пенёк, и все трое затихли, глядя на огонь. Тени от костра плясали вокруг, как обычно, не обращая на них внимания. Но Алёша на мгновение заметил, как одна из теней вытянулась слишком длинно и качнулась не в такт пламени. Но он приписал это усталости и просто закрыл глаза, доверяя огню и новому амулету на своей груди.

Глава 9

На рассвете ведьма вывела Алёшу и кошку в серый, промозглый мир. Небо над головой было низким, затянутым рваными облаками, сквозь которые едва пробивался бледный свет. Воздух пах сыростью, гнилой древесиной. Роса тяжело лежала на траве, и каждый шаг Алёши оставлял в ней тёмный, влажный след.

Они долго шли молча. Ведьма – впереди, уверенно ступая по едва заметной тропе. Алёша – следом, кутаясь в накинутый на плечи тёплый платок, который она дала ему ещё вечером. Кошка бесшумно скользила рядом, её чёрная шерсть сливалась с утренними тенями, и только жёлтая нить на ошейнике мелькала в полумраке.

Тропа становилась всё уже, деревья – всё выше и мрачнее. Они уходили вглубь леса. Здесь не росли цветы, не пели птицы, не журчали ручьи. Здесь было только молчание – тягучее, тяжёлое, давящее на уши. Алёша чувствовал, как воздух становится плотнее, как каждый вдох даётся с трудом.

Наконец ведьма остановилась. Они вышли на небольшую поляну. Это было мрачное место. В центре поляны зияла глубокая, тёмная расселина. От неё тянуло холодом – не просто утренним холодом, а ледяным, могильным, пронизывающим до костей.

Ведьма повернулась к нему. Её лицо казалось старше, усталое, но глаза всё так же горели зелёным огнём.

– Здесь мы с вами ненадолго расстаёмся, – сказала она, и голос её прозвучал неожиданно тихо. – Мой ведьмолёт на троих не рассчитан. Он может взять только меня и мои инструменты. Поэтому я полечу к сокровищнице, по воздуху. А вы пойдёте через этот спуск.

Она махнула рукой в сторону расселины.

– Там, внизу, начинается путь, куда не проникает свет. Это древняя дорога, которую проложили ещё до Кощея. А ты, Алёша, – она строго посмотрела на него, – помни про амулет. Если будет совсем худо – сожми его в руке и говори заклинание. Оно не даст тебе пропасть. Но если ты запаникуешь и забудешь о нём, тьма сожрёт тебя за мгновение. Не вздумай кричать там внизу. Ничего не зови. Не отзывайся, если кто-то назовёт тебя по имени.

Алёша хотел поблагодарить её. Он открыл рот, чтобы сказать что-то тёплое, благодарное, но в тот же миг ведьма отступила на шаг, взмахнула рукой, и вокруг неё закружился сухой, колючий ветер. Просто растаяла в воздухе, оставив после себя только едва заметный дымный шлейф и запах полыни и дождя. Он повернулся к кошке, чтобы спросить, что делать дальше, но её не было. Кошка исчезла тоже. Алёша остался один.

– Кошка! – тихо позвал он, голос его сорвался на бормотание. – Ты где?

Ответа не было. Лишь ветер прошелестел в ветвях, и где-то вдалеке каркнул ворон.
Алёша понял: она пошла своим путём. Может быть, так было задумано. Может быть, кошка знала, как ей нужно обойти эту тьму. Но он остался совсем один – без проводника, без друга, без голоса, который мог бы подсказать.
Он стоял на краю расселины и смотрел вниз. Там, в глубине, мерцал мутно-зелёный свет. Он был слабым, но пульсировал. Алёша глубоко вздохнул, поправил амулет на груди, коснулся пальцами тёплого дубового кружка и шагнул в темноту.

Чем глубже он спускался, тем темнее становилось вокруг. Серый свет рассвета исчез, сменившись полным, абсолютным мраком. Алёша вытянул руку перед собой и не увидел собственных пальцев. Только зелёное свечение впереди указывало путь, но оно было далёким, призрачным, и казалось, что он идёт к нему уже целую вечность.

Наконец земля под ногами выровнялась. Алёша понял, что стоит на твёрдой, каменистой поверхности. Он огляделся, но вокруг была только тьма. И тут он заметил, что над головой уже нет неба. Высокие, древние деревья сомкнули свои кроны над тропой, образуя плотный, непроницаемый шатёр. Это был не лес в привычном смысле – это была деревянная труба, бесконечный коридор из стволов, ветвей, которые переплелись так тесно, что ни один луч света не мог проникнуть внутрь.

Вокруг было холодно. Алёша задрожал. Он обхватил себя руками, пытаясь сохранить тепло, но оно уходило с каждым выдохом, превращаясь в маленькие белые облачка пара.

Где-то наверху, над этим чудовищным переплетением ветвей, шумел ветер. Алёша слышал его – далёкий, глухой рёв, похожий на голос океана. Но здесь, внизу, воздуха почти не было. Всё казалось неподвижным, застывшим, мёртвым.

Но Алёша шёл. Он шёл бодро, стараясь не думать о страхе, который клубился где-то в груди, на границе сознания. Он даже начал мурлыкать песенку – ту самую, что пел когда-то, в самом начале своего пути, когда ещё не знал, что такое настоящий страх.

Он шёл и оглядывался. Ему мерещилось, что за ним кто-то следит. Он слышал шаги – не свои, а чужие, лёгкие, крадущиеся. Он оборачивался – никого. Но тьма за его спиной сгущалась, становилась плотнее, и Алёше чудилось, что оттуда, из глубины, на него смотрят сотни невидимых глаз.

Алёша шёл медленно, наступая на камни, на корни деревьев, на твёрдые участки земли, но не останавливался, потому что знал – остановка здесь означает смерть.

Становилось всё мрачнее. Тьма сгущалась не постепенно, а как-то резко, рывками. Сначала она была серой, потом чёрной, потом – абсолютно непроглядной.
Напряжение росло. Оно давило на виски, на затылок, на грудь. Алёша чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая собственные шаги. Он слышал чьи-то стоны – далёкие, жалобные, многоголосые, похожие на плач сотен людей, запертых в каменных мешках.

И тогда он увидел их впервые.

Из-за стволов деревьев, из-за камней, из-за корней начали выглядывать страшные светящиеся рожи. Они были разными: одни – с рогами, изогнутыми, как у баранов, другие – безрогие, но с вытянутыми мордами. Третьи были круглыми, но с провалами вместо глаз. Они появлялись на мгновение и исчезали, только чтобы выглянуть в другом месте, чуть ближе, чуть наглее.
Вот дорогу перебежала какая-то хвостатая тварь. Она была низкой, приземистой, с длинным, чешуйчатым хвостом, который волочился по земле. Она мелькнула в трёх шагах от Алёши.
На деревьях, справа и слева, начали мелькать огромные глаза. Они открывались и закрывались, моргали с разной скоростью, и все смотрели на Алёшу. Одни глаза были жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у кошек или змей. Другие – красными, налитыми кровью, с белыми, выпученными белками. Третьи – белыми, без зрачков.  Алёша вжал голову в плечи. Он съёжился, сжался, пытаясь стать меньше, незаметнее, но это не помогало. Ужас охватил его –  тот, который парализует, лишает воли. Он хотел закричать, но голос пропал. Он хотел бежать, но ноги не слушались.

Но он шёл. Он заставлял себя делать шаг за шагом, не останавливаясь, не сдаваясь. Он вспоминал маму, её лицо, её руки. Он вспоминал Алёнку, её смех, её веснушки. Он вспоминал амулет на своей груди и обещание ведьмы, что он поможет. Он шёл, потому что другого выхода не было.

Вдруг деревья расступились. Алёша шагнул вперёд и оказался на огромной, круглой поляне, окружённой деревьями, которые стояли плотным кольцом, сомкнувшись, как стражи. В центре этого кольца горел огромный костёр. Но свет от него был неправильным – он не рассеивал тьму, а только подчёркивал её, делал тени глубже, а лица страшнее.

Вокруг этого костра, схватившись за руки, кружили все те мерзкие сущности, которых Алёша видел по пути. Их было много – десятки, может быть, сотни. Все они двигались в одном ритме. Они кружили дикую, безумную пляску, темп которой всё усиливался и усиливался. Они топали, хлопали, свистели, шипели и визжали, и их голоса сливались в один чудовищный хор, который отражался от деревянных стен, многократно усиливаясь. Костёр бесновался вместе с ними, выбрасывая снопы искр в такт движениям, и тени от их тел метались по поляне.
Внезапно кто-то схватил его за руку. Сильная, цепкая ладонь сомкнулась на его запястье, и Алёшу рывком втащили в адский круг. Он не успел опомниться, как уже оказался среди этих чудовищных существ.

Он завертелся вместе с ними. Его ноги двигались сами собой, подчиняясь бешеному ритму. Его голова кружилась, глаза не могли сфокусироваться, мир вокруг превратился в сплошное красное пятно, из которого вырывались рожи, глаза, пасти, когти. Он чувствовал, как его сознание затягивается в воронку – глубокую, тёмную, бездонную.

Он терял себя. В какой-то момент он перестал понимать, где он. Перестал помнить, кто он, не чувствовать свои руки, ноги, тело. Он стал просто частью этого танца, этого кошмара, этого бесконечного круга.

И вдруг, сквозь шум, сквозь вой, сквозь визг и топот, он услышал слабый голос, который  доносился издалека – такой тихий, такой тонкий, что почти терялся в общем грохоте. Но он был там. Он звал его.
– Возьми оберег в руку… Возьми оберег в руку… Скажи заклинание… Возьми оберег… Не бойся… Скажи…

Этот голос был знакомым. Это была кошка? Или ведьма? Или его собственная память, пробивающаяся сквозь пелену безумия? Алёша собрал последние силы. Он вырвал свою руку из цепкой ладони того, кто держал её. Схватился за грудь, нащупал тёплый дубовый кружок амулета, сжал его так сильно, что ногти впились в ладонь до боли. Боль была настоящей – она пробила пелену безумия и вернула ему контроль.

Алёша открыл рот и со всей силой закричал:
– МИЛИ–ФИЛИ–БИЛИ!
Кольцо танцующих разорвалось. Пляска остановилась. И Алёшу выбросило из тьмы.
Он летел куда-то вверх, вперёд, не чувствуя ни времени, ни пространства. Упал лицом вниз на какую-то поверхность, и по его спине прошла волна тупой, ноющей боли.
Он лежал, не в силах пошевелиться. Открыл глаза. Прямо перед ним, в двух шагах, сидела чёрная кошка.

Она смотрела на него зелёными глазами, и в них не было ни страха, ни тревоги – только спокойное, внимательное любопытство. На её ошейнике сверкала жёлтая нить.
Алёша не поверил своим глазам. Он моргнул, потёр ладонями лицо, приподнялся на локтях. Кошка была здесь. Живая, настоящая, тёплая.

Он вскочил на ноги, забыв о боли, забыв об усталости, и в два прыжка оказался рядом с ней. Он рванул её вверх, оторвал от земли, прижал к груди, чувствуя, как её маленькое тельце дрожит от его собственной дрожи, как её сердце бьётся.  Её шерсть пахла лесом и жизнью.

Алёша заорал. Громко, отчаянно, счастливо:

– Как же я рад! Как я рад тебя видеть! Как я рад! Ты здесь! Ты живая! Ты со мной! Я думал, я потерял тебя! Я думал, что никогда больше тебя не увижу!

Прижав её к себе, гладил по спине, по тёплому боку, и слёзы – слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы пережитого ужаса – текли по его щекам, капая на чёрную шерсть.
Кошка фыркнула, но не вырывалась. Она просто сидела у него на руках, позволяя обнимать себя, и тихо мурлыкала.
Алёша стоял посреди леса, обнимая кошку, и впервые за долгое время чувствовал, что мир снова обретает свои краски. Тьма осталась позади. Впереди была сокровищница Кощея, ведьма и дорога домой. Но сейчас, в этот момент, самым важным было то, что он не один. Он опустил кошку на землю, вытер слёзы рукавом и улыбнулся.

– Ну что, подруга, – сказал он, и голос его уже не дрожал. – Идём дальше? Где-то нас ведьма ждёт.

Кошка зевнула, показав острые розовые клыки, мотнула головой и, вильнув хвостом, побежала вперёд по тропе. Алёша шагнул за ней.

Глава 10

Кошка и Алёша шли по едва заметной тропе, которая вилась между молодыми берёзками. Солнце поднималось всё выше, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на землю золотыми пятнами. Воздух был свежим, прозрачным, пахло чем-то цветущим.

Алёша дышал полной грудью, наслаждаясь ощущением свободы. После той жуткой тьмы, после пляски мерзких сущностей и ледяного холода, этот лес казался ему раем. Каждая птичка, каждый шорох в кустах, каждый солнечный зайчик на траве – всё это было подарком, знаком того, что он снова в мире живых, в мире, где есть свет и тепло.

Кошка бежала впереди, временами останавливаясь, чтобы понюхать землю или прислушаться к чему-то, что слышала только она. Алёша шёл за ней, чувствуя себя почти счастливым. Он даже начал тихонько насвистывать мелодию, которую слышал когда-то в детстве от матери.

Но вот лес стал гуще, деревья – выше и старше, и солнечных пятен стало меньше.
Кошка остановилась на границе леса – там, где редкие берёзы уступали место сплошной стене тёмных елей и сосен. Она села на задние лапы, подняла голову, принюхалась и обернулась к Алёше. Её зелёные глаза были серьёзными, почти строгими.

– Здесь ты должен спросить разрешения на вход, – сказала она, и голос её звучал торжественно, как у жрицы, произносящей древний ритуал. – Лес – это владение Лешего. Он здесь хозяин, и без его позволения никто не может ступить на его землю. Он не злой, но он строгий. Если ты войдёшь без спроса – можешь заблудиться и ходить кругами.

Она помолчала, давая Алёше осознать сказанное, и продолжила:

– Знай: когда он идёт лесом, то он равен лесу. Высокий, как сосна, древний, как дуб, и такой же могучий. Когда он идёт по траве, он равен траве – маленький, неприметный, его можно не заметить, перешагнуть, не поняв, кто это был. А людям он является в человеческом образе. Чаще всего – стариком с посохом, потому что так проще, так меньше страха. Но он может превратиться в кого угодно: в зайца, в волка, в птицу, в комара, в камень у дороги. Ты в лесу не кричи. Леший любит тишину. Громкий звук для него – как удар по лицу. Он не прощает грубости.

Алёша кивнул, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки, но уже не от страха, а от благоговения. Он поправил амулет на груди, откашлялся, собрался с мыслями и, глядя вглубь леса, произнёс громко и чётко, стараясь, чтобы голос не дрожал, но звучал уважительно и искренне:

– Позволь мне, Леший лесной, хозяин дремучий, страж корней и ветвей, пройти твоими неведомыми тропами. Мы должны с ведьмой встретиться. Помыслы наши чисты, мы не причиним лесу и его обитателям вреда. Пусти нас, батюшка Леший, по своей земле, не кружи, не заманивай в чащу, укажи путь прямой и добрый.

Он замолчал и склонил голову в низком поклоне, как учила его бабка, когда он просил у лесной духовой защиты.

На мгновение вокруг воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер затих, и листья перестали шевелиться. Внезапно тишину разорвал стук дятла.

Кошка подняла уши, прислушалась, а затем смело шагнула вперёд, переступая невидимую границу между редколесьем и чащей. Она не оглядывалась, но Алёша понял: это знак. Леший разрешил.

Он шагнул следом, и в тот же миг его окутала прохлада и тень.
Они шли по тропинке. День был тёплым, летним, и воздух был наполнен пьянящим ароматом хвои, смолы и диких трав. Душа Алёши отдыхала и пела. После той тьмы, после холода и ужаса, этот лес казался ему райским садом. Он вдыхал полной грудью, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, как сердце замедляет свой бег, а мысли становятся ясными и лёгкими. Он снова мог смотреть по сторонам, замечать детали, любоваться красотой.
Они шли, и какое-то время их сопровождал дятел. Алёше казалось, что дятел указывает им дорогу – как лесной проводник. Он даже улыбнулся этой мысли, представив, что дятел – это и есть Леший, который решил проверить, не нарушают ли гости его правил.

Но вдруг стук прекратился. Дятел улетел вглубь леса, и тишина стала глубже.
На тропинке, прямо перед ними, показался старец.

Он сидел на широком замшелом пеньке. Старец был высоким, худощавым, с длинной седой бородой, которая спускалась почти до пояса. На нём была простая, домотканая рубаха тёмно-зелёного цвета, такие же порты и лапти, аккуратно сплетённые из лыка. В руках он держал посох – длинный, резной, с набалдашником в виде головы волка или медведя, Алёша не смог разобрать, потому что дерево было тёмным и старым.

Лицо старца было изрезано глубокими морщинами, как кора старого дуба, но глаза – светло-карие, почти жёлтые – смотрели остро, живо, с нескрываемым интересом. Он не улыбался, но и не хмурился – просто смотрел на путников внимательно, изучающе.

– Я хранитель этого леса, – сказал он, и голос его был низким, ровным, как шум ветра в кронах. – Путники, каким путём вас сюда занесло? Давно я не видел здесь живых людей с живыми душами. Он прищурился, посмотрел на кошку, потом на Алёшу, и легонько постучал посохом по земле.

Алёша поёжился. Не от холода – день был тёплым. Он чувствовал себя маленьким и прозрачным под взглядом лешего.

– Прошёл тьму, куда свет не проникает, – ответил Алёша, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя внутри всё трепетало. – Я спустился в расселину, прошёл по той дороге, где деревья смыкаются в трубу, где живут мерзкие сущности с рожами и глазами, где я чуть не потерял себя в их пляске.

Старец поднял брови – они у него были кустистые, седые.

– О, интересно, интересно, – протянул он, и в голосе его послышалось неподдельное любопытство. – Там до сих пор мерзкие сущности обитают? Неужели ещё не вывелись? Я думал, Кощей их всех переловил для своих опытов. А они, выходит, плодятся и размножаются. Значит, старые тропы до сих пор живы.

Алёша кивнул, его передёрнуло.

– Вы, однако, смелы, – сказал старец, и в голосе его зазвучала нотка уважения. – Раз решились с кошкой пойти по той дороге. Не всякий воин, не всякий охотник решится на такое. А ты с оберегом на шее – прошёл. Или не прошёл, а выбежал? – он усмехнулся, но усмешка была доброй.

Алёша смутился, опустил глаза и честно признался:
– Если бы я заранее знал, что меня там ждёт, я бы ни за что туда не пошёл. Да и не прошёл бы. Я бы просто сел на краю расселины и заплакал. Правда. Мне помог амулет и голос — я не знаю чей – который сказал мне, что делать. И ещё… я просто шёл. Я не знал, что будет дальше, но я знал, что назад возвращаться нельзя. А когда я уже танцевал в кругу с этими тварями, я почти умер от страха. Мне показалось, что я умираю на самом деле.

Леший слушал его внимательно, не перебивая. Когда Алёша закончил, старец медленно покачал головой и заговорил, и в голосе его зазвучала мудрость, которую не купишь ни за какие деньги и не вычитаешь ни в одной книге:

– Да, жители зазеркалья туда не ходят. Они знают, что там – граница их владений. А человек, если он не ведает, что его ждёт, – идёт смелее. Теперь понятно, почему люди не знают свою судьбу заранее. Если бы вы знали всё, что вас ждёт – и радости, и беды, и гибель, – вы бы просто не сдвинулись с места. А так – вы идёте. Ошибаетесь, падаете, встаёте и идёте снова. И только так можно пройти дорогу.

Он помолчал, поглаживая бороду, и добавил:

– А дорога, по которой ты шёл, – древняя. Древнее Кощея, древнее нас с тобой, древнее этих лесов. Ещё в те времена, когда горы были молодыми, а реки текли по-другому, её проложили.

Леший кивнул на пенёк рядом с собой:

– Да ты садись, не стой. Ноги, поди, гудят после той тряски. Отдохни, пока я тебе расскажу. Гость в моём лесу – человек почётный, я люблю с добрыми людьми разговаривать. У меня тут болтунов мало, одни белки да кукушки, а с ними о древности не поговоришь.

Кошка давно уже лежала возле пня, свернувшись в клубочек. Она прикрыла глаза, но уши её были насторожены – она слушала каждое слово.

– Как мне рассказывали старинные деревья, – начал Леший, – а им рассказывали их старинные пращуры – эта дорога была построена ещё до Кощеевых времён. В те времена жили люди-богатыри. Не такие, как теперь, а настоящие. Ростом с сосну, силой – с медведя, а мудростью – с целый народ.

Он усмехнулся и покачал головой, вспоминая:

– Они строили дороги не для того, чтобы ходить по земле. Они строили их, чтобы летать. По этим тропам можно было пройти от края до края мира за один день. Они могли летать до Луны, до далёких звёзд. Они летали до звёзд и обратно, как мы сейчас в соседнее село за хлебом.

Алёша слушал, разинув рот, забыв даже моргнуть. В его голове не укладывалось, что когда-то люди могли быть такими.

– Но, – Леший вздохнул, и вздох его был похож на шум ветра, который приносит дождь, – они возгордились, эти люди-богатыри. Они решили, что раз они могут летать до звёзд, то они – боги. Они начали перекраивать мир по своему усмотрению, менять течения рек, разворачивать горы, пытаться заглянуть за край вселенной. Они нарушили вселенский закон – тот самый, что старше времени, что не пишется в книгах, но высечен в самом сердце мира.

Старец замолчал, и его глаза стали печальными, как у того, кто оплакивает то, что видел своими глазами.

– И звёзды наказали их. Они закрыли свой путь для людей. Дороги, которые вели в небо, обрушились, рассыпались, превратились в обычные тропы. Богатыри погибли все – кто в тот же миг, кто через год, кто медленно угас, потеряв смысл жизни. С тех пор люди не летают. Только снятся им иногда сны, где они парят над землёй, но проснувшись, они не помнят, что это было.

Он посмотрел на Алёшу пронзительно:

– Кощей Бессмертный, когда появился, узнал об этой дороге. И он использует её не для полётов – он не сможет, даже если захочет, звёзды не пустят, – а для защиты своих сокровищ. Он заселил эту тропу своими тварями, залил её тьмой, чтобы никто не мог пройти. Но ты, – он ткнул посохом в сторону Алёши, – ты прошёл. Это значит, что звёзды всё ещё помнят о людях. Может быть, когда-нибудь, очень нескоро, они снова откроют перед ними пути. Может быть, когда появится кто-то, кто не возгордится.

Алёша сидел, потрясённый этим рассказом. Он смотрел на свои руки и чувствовал себя крошечной песчинкой в огромном, бесконечном мире.

– Как нам найти ведьму? – спросил он наконец, возвращаясь к насущному.

Леший улыбнулся.
– Так по этой тропке и идите, – сказал он, указывая посохом вперёд, туда, где тропинка уходила в глубь леса, исчезая в золотистом мареве. – Она вас и приведёт. Она знает, куда вам нужно. Эта тропа, хоть и короткая, – она старая, умная. Она любит тех, кто её не боится. Она выведет вас прямо к той самой сокровищнице, где ведьма вас уже ждёт.

Он встал с пенька, опираясь на посох, и вдруг стал выше, прямее, и в его облике мелькнуло что-то древнее, могучее, – на мгновение он действительно стал равен лесу, высокому, бесконечному, вековечному.

– А ты, – сказал он, глядя на Алёшу, – запомни, что я тебе сказал. Дорога, которую ты прошёл, называется Путь Древних. И теперь ты её часть. Даже если ты никогда не увидишь звёзд иначе, чем в ночном небе, ты уже прикоснулся к тому, что осталось от великих времён. Не забывай этого. И береги амулет – он тебе ещё пригодится.

– Ступайте с миром. Лес вас проведёт.

Алёша поднялся с пенька, поклонился Лешему в пояс и повернулся к кошке. Та уже стояла на тропе, готовая идти, её зелёные глаза блестели в солнечных лучах.

Они пошли по тропке, и Алёша чувствовал, что за его спиной старец смотрит им вслед, но когда он обернулся через несколько шагов, на пеньке уже никого не было. Только солнечный луч лежал на том месте, где только что сидел Леший, и где-то в кронах раздался отдалённый стук дятла.

Алёша улыбнулся, поправил амулет на груди и зашагал увереннее. Тропа вела вперёд, и в конце её его ждала ведьма, а за ней – сокровищница Кощея, и, наконец, дом. Он чувствовал, что каждый шаг приближает его к заветной цели, и в груди разливалась тихая, спокойная радость.

Глава 11

Тропа, петляя между замшелыми валунами и корявыми соснами, вывела путников к скале. Она стояла серой, гладкой и совершенно неприступной стеной – ни трещины, ни выступа, ни намёка на вход. Но ведьма уже поджидала их у подножия, прислонившись к камню с таким видом, будто она здесь сидела весь день.

– Слушайте, – сказала она без предисловий, и голос её был деловой, даже немного усталый. – Алёша, ты должен открытым левым глазом посмотреть в чёрный камень. Вот он, – она ткнула пальцем в едва заметную тёмную точку в центре скалы, словно камень когда-то вплавили в известняк. – И произнести слово. Короткое. Что-то вроде «волк», «фолк» или «полк». Три попытки. Больше не даётся.

Она перевела дух и добавила с лёгкой досадой:

– Всё это я выведала у Кощея. Он как начнёт хвастаться своими сокровищами – так и сыплет тайнами. Я, конечно, всё записывала. На всякий случай. Вдруг пригодится? Вот и пригодилось.

Тут ведьма чуть помедлила, и в голосе её проскользнула обида, которую она не пыталась скрыть:

– Однажды он украл у меня балалайку. Мало того, что это был ценнейший инструмент, настраивающий мой ведьмолёт. Так я ещё на ней играла, пела песни и коротала тёмные зимние ночи. Бывало, сяду у печи, начну перебирать струны, и время идёт, и мороз не страшен. А он утащил. Даже не спросил.

Повисла тишина. Ветер шелестел в кронах. Где-то в лесу крикнула птица.

– Я уже сделала две попытки, – призналась ведьма, глядя на Алёшу с надеждой и тревогой. – В первый раз, дура такая, забыла в глазок посмотреть. Так и стояла, лбом скалу подпирала. Во второй раз слово сказала не то. Теперь боюсь промахнуться, третий раз – последний.

Она с досадой покачала головой:

– Откуда он только такие слова выкапывает? Шёлк, фолк… Ну что за странности? Вот в прежние времена всё было просто: замок, ключ, а если замок не открывал, так его можно было хоть ломом, хоть магией взломать. А тут – «шёлк», понимаешь. Слова «волк» и «полк» я уже пробовала. Не открывает скала дверь.

Она посмотрела Алёше прямо в глаза:

– Давай ты попробуй. Со словом «шёлк». Хотя бы одно нормальное слово в этом списке.

Алёша подошёл к скале, приник открытым левым глазом к чёрному камню. Глаз почувствовал лёгкий холод – камень был не просто тёмным, он будто дышал. Алёша чётко выдохнул:

– Шёлк.
Ничего не произошло. Скала молчала. Чёрный камень оставался чёрным. Алёша отступил на шаг, задумчиво потирая глаз.

Все молча посидели на траве. Ведьма теребила свою серую шаль. Кошка нервно перебирала лапами, принюхиваясь к камню. Алёша смотрел в землю, перебирая в голове оставшиеся варианты: «полк» уже пробовала ведьма, «волк» — тоже. Остаётся или верить в «фолк», или…

Он резко встал. В голове мелькнуло: если не сейчас, то никогда. Подошёл к камню, прижался глазом к чёрной поверхности и громко, чётко, почти выкрикнул:

– ФОЛК!

На мгновение всё замерло. И вдруг скала дрогнула – не громко, а глубоко, будто внутри неё кто-то огромный повернулся на другой бок. С лёгким каменным скрежетом она медленно, величаво развернулась ровно на девяносто градусов, открывая узкий проход в темноту. Все трое – ведьма, Алёша и кошка – проскочили внутрь, едва касаясь ногами порога.

Внутри было влажно, пахло старой пылью и металлом. Ведьма, ни секунды не мешкая, бросилась к дальнему углу – нашла балалайку, прижала к груди, на секунду закрыла глаза, потом сунула в мешок. Затем – ключи, горсть монет, несколько светящихся камней, которые она сгребла с каменного уступа.

Кошка и Алёша тем временем обежали почти все отсеки пещеры. Серые стены, низкие своды, в нишах – черепки, обломки, пустые подставки. Цветка из красного камня, того самого, ради которого они пришли, нигде не было.

– Он должен быть здесь, – прошептал Алёша, оглядываясь. – Я же чувствую.

Но в ответ – только эхо.
Дверь начала медленно закрываться. Сначала едва заметный сдвиг, потом – уверенное движение назад. Кошка первой заметила в углублении скалы маленький сундучок, почти сливавшийся с камнем. Она прыгнула к нему, мяукнула коротко и требовательно.

Алёша подбежал, успел схватить сундучок – и тут ведьма закричала голосом, в котором не было гнева, только настоящий животный ужас:

– Дверь закрывается! Быстро!

Они рванули к выходу. Алёша прижимал сундучок к груди, кошка летела впереди, ведьма позади. Пронеслись в узкий проход – почти в один миг, уже слыша за спиной, как камень смыкается, как воздух вытесняется и остаётся только пустота.

Дверь сомкнулась за ними с глухим, окончательным стуком.
Они стояли снаружи, тяжело дыша. На скале не осталось ни единого намёка, что она только что поворачивалась. Гладкая, серая, немая – как и прежде.

– Ух! Еле ноги унесли, – выдохнула ведьма, сгибаясь и упираясь ладонями в колени.
Алёша перевёл дыхание, хотел что-то ответить, но краем глаза уловил движение. Что-то зелёное, быстрое, у самой опушки, мерцающее, почти неуловимое, как отражение на воде.

«Померещилось», – подумал он, зажмурился на секунду, а когда открыл глаза – там уже никого не было.

Только сундучок в руках был настоящим. Тёплый, будто живой.

Глава 12

Избушка для Кощея стояла за высокой скалой, скрытая от посторонних глаз массивным каменным выступом, который нависал над ней.

Добравшись до неё, ведьма быстро распахнула тяжёлую дубовую дверь, пропустив Алёшу и кошку вперёд, и захлопнула её за собой, накинув массивный железный засов. Внутри было тепло и сухо, пахло хвоей и сушёными травами. На столе стояла чаша с настоем. На стенах, так же, как и в избушке ведьмы, были вырезаны защитные символы, но здесь они были другими – более грубые, древние, с острыми углами и глубокими бороздами, которые, казалось, впитывали свет, не давая ему распространяться по комнате.

Ведьма быстро зажгла несколько свечей, поставила их на стол и принялась за приготовление еды: достала из погребца кусок вяленого мяса, краюху тёмного хлеба, кувшин с квасом и несколько солёных огурцов. Всё это она разложила на широкой доске и приглашающе махнула рукой:

– Садитесь, гости дорогие. Подкрепляйтесь, сил набирайтесь. Неизвестно, что нас впереди ждёт, а на голодный желудок и враг страшнее, и путь длиннее.

Алёша с благодарностью опустился на лавку. Он отломил кусок хлеба, откусил мяса, запил терпким квасом, и почувствовал, как силы возвращаются в его тело. Кошка уселась рядом на специальную ветошь и принялась аккуратно есть мясо, которое ведьма нарезала ей мелкими кусочками.

Все отдыхали от пережитых волнений. Ведьма первой нарушила тишину. Она поднялась из-за стола, подошла к маленькому зарешечённому окошку и выглянула наружу, в серую, предвечернюю мглу.

– Отсюда надо уходить, – сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. – Причём как можно скорее. Кощей уже знает о налёте на его святая святых – на сокровищницу. Я чувствую его магию, она просачивается сквозь скалы и землю, как вода. Это он закрывал дверь в сокровищницу. Он знает, что кто-то пытался проникнуть вовнутрь. И он скоро здесь появится.

Она обернулась и посмотрела на Алёшу, в её взгляде была тревога, которую она пыталась скрыть за внешней уверенностью:

– Я не могу вас взять с собой на ведьмолёте – он на одного, помнишь? Я улечу прямо сейчас, как только соберусь. А вам, как всегда, придётся идти пешком. Дорога отсюда до моей избушки неблизкая, но, если вы пойдёте быстро и не будете останавливаться – успеете. Наша встреча – у меня.

– Но мы же ещё не добрались до цветка-кристалла в сундучке.

– Главное сейчас –  уйти живыми.

Она быстро собирали вещи: завязала в узел склянки, спрятала за пазуху гримуар, проверила амулеты. Алёша тоже поднялся, готовый идти.

И вдруг, как удар грома – раздался стук под половицей.

Стук доносился из-под угла, где лежал старый, ковёр, и был таким отчётливым, что Алёша вздрогнул и прижал сундучок к груди.

А вслед за стуком раздалось хихиканье. Тоненькое, противное, с присвистом – такое, какое бывает у болотных кикимор. Оно разносилось по избушке, отражаясь от стен, меняя направление и создавая жуткое эхо.

Ведьма мгновенно нахмурилась, её глаза сверкнули зелёным огнём. Она ударила ладонью по столу с такой силой, что свечи подпрыгнули и едва не погасли, и рявкнула громко, властно:

– Выходи, негодница! Выходи, я знаю, что ты здесь! Подслушиваешь нас, подсматриваешь за каждым шагом. Чего тебе надо? Говори, пока я не нашла тебя и не вытрясла из тебя всю болотную дурь!

Снова раздался смех – громче, наглее, с явным издевательским оттенком. И в следующее мгновение из-под половицы, прямо в центре комнаты, начала просачиваться фигура. Сначала из щелей выполз серый, дымный туман, потом он сгустился, принял форму, и перед ними предстала Архикикимора – собственной персоной.

– Ой, какие вы все серьёзные! – защебетала она, выходя на середину комнаты и пританцовывая на месте. – Ой, какие важные! Думали, что я вас не найду? Думали, что я в своём болоте сижу и ни о чём не знаю? А я – везде! Я – как туман, я – как ветер, я – как запах гнилой травы! Я давно вас поджидаю!
– Слушайте меня внимательно, – сказала она, облизнув пальцы. – Отдайте мне цветок-кристалл. Я знаю секрет, как им пользоваться по-настоящему. Если не отдадите — погибнете все здесь. Кощей скоро будет, он разозлённый, он не разбирает, кто прав, кто виноват. Он всех в пыль сотрёт. А я могу вас спасти. Только если вы отдадите мне кристалл. Хотите жить – отдавайте.

Она улыбнулась своей гнилой, кривой улыбкой и стала ждать.

Алёша переглянулся с ведьмой, потом с кошкой. Его сердце колотилось, но в груди закипало раздражение. Он уже знал, что Архикикимора врёт. Она обманывала его раньше, обманывала туманом, обманывала зельем, пыталась стереть ему память.

– Надо отдать ей кристалл, – сказал Алёша, и в голосе его послышалась странная усталая покорность. Но он сказал это только для того, чтобы услышать, что скажут другие.

Кошка, которая до этого момента молчала и только сверкала зелёными глазами, фыркнула и произнесла с ледяным спокойствием:

– Нет. Она обманет. И никаких секретов у неё нет. Она просто хочет заполучить кристалл, а потом бросит нас на съедение Кощею или его тварям. Я знаю таких, как она. Слова – дёшево, а намерения – гнилые.

Ведьма, которая всё это время стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Архикикимору с уничтожающим презрением, кивнула:

– Я согласна с кошкой. Обманывает она, Алёша, – сказала задумчиво, и в её голосе не было сомнений. – Я тоже таких знаю. Сто лет с ними бок о бок – научишься отличать правду от лжи по первому слову. У этой твари за душой ничего нет, кроме зависти и жадности. Она не знает никакого секрета. Она просто хочет урвать кусок пожирнее, пока мы отвлеклись.

Архикикимора скривилась. Её лицо перекосилось от злости, и она топнула ногой:

– Ну и пожалейте! Тогда будете в яме сидеть и вспоминать мои добрые слова! Я не просто так к вам пришла, между прочим. Я вам предупреждение сделала. А вы – неблагодарные! Сами потом пожалеете!

Она зашипела, отскочила назад и прямо на их глазах начала таять, растворяться в воздухе, превращаясь в тот же серый, дымный туман, из которого появилась. Но перед тем, как исчезнуть окончательно, она выкрикнула с торжествующим смехом:

– Увидимся, голубчики! Я ещё приду! Я всегда прихожу, когда вы меня не ждёте!

И растворилась.

– Уходит, – сказала ведьма. – Но ненадолго. Она будет возвращаться. Это её стиль. Она как репей – прицепится, и не оторвёшь.

Все трое вышли из избушки, чтобы проводить ведьму домой. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на землю, делая окружающий пейзаж мрачным и тревожным. Скала нависала над ними. Ведьма подошла к своему ведьмолёту – это была та самая метла, которую Алёша видел в её избе – и провела по ней рукой. Метла засветилась, затрепетала, готовая взлететь.

– Ну, прощайте, – сказала она. – Я жду вас у себя. Не задерживайтесь. И держитесь вместе.

Они сделали всего несколько шагов навстречу друг другу, чтобы попрощаться – и вдруг земля под ногами разверзлась.

Алёша не понял, что произошло. Он просто почувствовал, как опора уходит из-под ног, как воздух обжигает лицо, а тело проваливается вниз, в ледяную пустоту. Он услышал отчаянный крик ведьмы, шипение кошки, а потом – глухой, тяжёлый удар. Он упал на что-то твёрдое, влажное, и на мгновение потерял сознание.

Открыв глаза, он понял, что лежит на дне глубокой, круглой ямы. Стены её были гладкими, словно обмазанными глиной, и уходили вверх, туда, где в квадрате серого неба появилась голова Архикикиморы. Она нависала сверху, подпрыгивая на месте, и её смех разносился эхом, многократно усиливаясь.

– Говорила вам! – кричала она, захлёбываясь от радости. – Говорила вам, что знаю секрет! Говорила – не верили! А теперь вот сидите в яме! Только бесплотная песнь вам поможет! Только она! А кто её знает? Я знаю! Но вам не скажу! Сидите и думайте!

Она захохотала, запрокинув голову, и начала медленно отдаляться, всё так же подпрыгивая и пританцовывая, пока совсем не исчезла из виду.

В яме стало тихо. Только где-то капала вода – кап, кап, кап – и слышалось тяжёлое дыхание троих упавших.

Алёша приподнялся на локтях, отряхнул грязную одежду, поправил амулет на груди. Рядом с ним лежала кошка, которая уже вставала, отряхиваясь и недовольно шипя. А в углу ямы сидела ведьма, потирая ушибленный бок и ругаясь шёпотом – так, что даже уши нечисти в лесу бы покраснели. В руках она держала балалайку.

– Ну и ловушка, – пробормотала она. – Хорошая ловушка. Об этой яме мне Кощей никогда не говорил. Ладно, проехали.

Алёша посмотрел вверх, на серое небо, которое становилось всё темнее. Время уходило. Кощей мог появиться в любой момент.

Глава 13

Алёша поднял голову вверх. Яма глубокая. Стены скользкие, и зацепиться не за что.

– Выбраться без верёвки или лестницы невозможно, – сказал он тихою – Мы в ловушке.

Кошка сидела у его ног, настороженно принюхиваясь. Она медленно обвела стены взглядом, словно ища выход, но потом опустила голову на лапы и замерла. Даже она, с её кошачьей ловкостью, не могла взобраться по такой гладкой поверхности.

Ведьма стояла, опершись рукой о влажную глину. Потрогала ушибленный бок, скривилась, но ничего не сказала.

– А что такое бесплотная песнь? – спросил Алёша, возвращаясь к словам Архикикиморы. Он повернулся к ведьме, и в голосе его слышалась искренняя, почти детская растерянность. – Она сказала, что песня нам поможет. Что это за песнь такая, которая может из ямы вытащить? И кто её должен петь?

Ведьма вздохнула. Тяжело, глубоко, как человек, которому приходится объяснять ребёнку то, что он должен был знать с колыбели, но почему-то не знал.

– Это сказочные птицы, – сказала она, и голос её был печальным, тихим, почти мечтательным. – Их голоса не имеют тела – они звучат из ниоткуда, из самого воздуха. Когда они поют, то их песнь слышит каждый, кто находится рядом, но никто не видит, откуда она берётся. Они поют о том, что было, что есть и что будет. Если ты услышишь их песнь, она может разрушить любые чары, открыть любые замки, разорвать любые ловушки. Даже эту яму.

Она помолчала, опустив голову, и продолжила, и голос её стал ещё тише:
– Но их почти не осталось. Их выбили, разогнали, закляли. Одни говорят – Кощей их переловил и посадил в золотые клетки. Другие говорят – они сами улетели в мир, где нет людей, потому что люди перестали их слышать. Говорят, что они прячутся в самых глухих, самых старых лесах, где ещё не ступала нога человека и даже зверь боится ходить. Говорят, что они поют только там, но где они сейчас – я не знаю.

Она подняла глаза на Алёшу, и в них была та особая печаль, которая бывает у тех, кто слишком долго живёт и слишком многое теряет.

– Мы не найдём их здесь, Алёша. Они ушли.

Она повернулась к кошке, которая всё это время молчала, но внимательно слушала, и спросила с лёгкой, почти ироничной усмешкой:

– Ты, кошка, умеешь чирикать, как сказочная птица? – она выдержала паузу и сама же ответила: – Вот и я не умею.
Помолчала, разглядывая свои руки, а потом вдруг оживилась, и в её глазах мелькнула хитрая искорка.
– Но у нас есть кое-что другое. Кое-что, что может заменить эту песнь. Или хотя бы её имитировать.

Она провела рукой по поясу и вытащила балалайку. Ведьма тронула струны – они издали мягкий, певучий звук, разлившийся по яме тёплой волной. Она закрыла глаза, вздохнула и запела бархатным, чарующим голосом:
– Пойду ль, выйду ль я да…
Пойду ль, выйду ль я да…

Алёша подумал, что ведьма колдует, что сейчас произойдёт чудо, и они выберутся отсюда силой её голоса. Но вдруг она прервала пение. Резко, как будто оборвала струну.

– Нет, – сказала она, качая головой, и в голосе её послышалось разочарование. – Эта песня не годится для гудения. Она живёт в языке, а нам нужно нечто бесформенное, нечто, что звучит без смысла.
Все посмотрели на неё вопросительно – Алёша, наклонив голову, и даже кошка приподняла уши.

– Мой ведьмолёт заколдован, – сказала ведьма, и тут же улыбнулась. – Понимаешь, Алёша? Мы поём песню, но без слов. Рот не открываем. Мы просто гудим. Гу-у-у-у. Громко, чтобы звук вибрировал в груди, в голове, в воздухе. Гудение – оно безобманное, оно идёт не от ума, а от тела. И если гудеть правильно, то магия отзовётся.

Она повернулась к кошке:
– А ты, кошка, не можешь гудеть, у тебя голосовые связки другие. Но ты можешь мурлыкать. Мурлыканье – это тоже своего рода гудение. Оно идёт оттуда, где живёт покой. Поэтому ты мурлычь, а мы будем гудеть. И тогда ведьмолёт услышит нас.

Она посмотрела на Алёшу, и в её взгляде была уверенность, которую он не видел уже несколько часов:
– Понимаешь, Алёша, ведьмолёт настроен на гудение, но под балалайку. Он может сам прилететь ко мне, если я вдруг без него куда-то ушла. Я его так заколдовала, чтобы он меня искал по звуку. Вот поэтому Кощей и утащил балалайку, когда в прошлый раз у меня гостил. Волчара! – выругалась она с искренней злостью, встряхнув инструментом. – Ну да я не промах. Я у него с колечком ещё кое-что прихватила.
Колечко на палец наденешь – и без всяких затрат, без заклинаний будешь невидимым. Самая простая, но самая надёжная штука. Кощей его себе на чёрный день берег, а я стащила. Волчара будет знать, как верных друзей бросать, как воровок болотных в дом пускать.

Она сунула колечко обратно в карман и снова взяла балалайку.
– Рот закрыли, – скомандовала она. – И начинаем песню «Во кузнице» петь-гудеть. Без слов. Только вибрация, только гул. Ты, Алёша, слушай меня и повторяй тон. А ты, кошка, мурлычь в такт, не сбивайся.

Она закрыла глаза, взяла аккорд, и из её горла вырвался низкий, глубокий гул – гу-у-у-у-у. Он был похож на шум ветра в ущелье, на гул большого колокола.
Алёша гудел, чувствуя, как вибрация поднималась из глубины живота, проходили через грудь, горло, голову и вырывалась наружу, сливаясь с голосом ведьмы.

Кошка, сидящая между ними, прикрыла глаза и начала мурлыкать. Её мурлыканье было тихим, но оно идеально вплеталось в их гудение, создавая трёхголосую, живую вибрацию.
Они гудели. Их голоса сливались в единый поток, который поднимался вверх, к краям ямы, отражался от стен и возвращался обратно, усиливаясь.

И вдруг – Алёша услышал его. Сначала далёкий, едва различимый звук, похожий на ветер. Потом он стал ближе, громче, и Алёша понял: это ведьмолёт. Он летел к ним, повинуясь призыву, и его ответное гудение переплеталось с их пением, создавая странный, древний аккорд.

Вскоре ведьмолёт показался над ямой. Он был именно таким, каким Алёша запомнил его – старая метла с ветвями, перевязанными прутьями, с едва заметным свечением вокруг древка. Он медленно, плавно опустился на дно ямы, мягко коснувшись земли, и замер, ожидая седоков. Ведьма покрутила веточки вправо-влево, посадила кошку и Алёшу. Ведьмолёт быстренько поднял их наверх и вернулся за ведьмой.

Вырвавшись на свободу, они увидели перед собой, в метрах десяти, Кощея Бессмертного. Он был высоким, худым, с длинными седыми волосами, развевающимися на ветру, и с острыми, колючими глазами, которые горели холодным, голубоватым светом. На нём был тёмный, почти чёрный кафтан, расшитый серебряными нитями, и на голове – корона, не золотая, а из чёрного металла, с острыми шипами. В руках он держал посох, на конце которого пульсировал синий огонёк.

Размышлять было некогда.    Ведьма, не говоря ни слова, резко схватила кошку и посадила её к себе на колени, прижав одной рукой. Другой рукой она подала знак Алёше:

– Садись сзади! – крикнула она, и голос её был резким, как удар хлыста. – Держись изо всех сил! Либо взлетим, либо погибнем.

Метла под ними затряслась, загудела, и в следующее мгновение – резко взмыла вверх.
Ведьма рванула ведьмолёт в сторону – резко, на всей скорости. Метла накренилась, едва не сбросив их, но ведьма удержала равновесие. Она направила её вверх, в самое небо, уходя от Кощея, который взмахнул посохом, и в них полетел сгусток синего огня.

– Держитесь! – заорала ведьма, уворачиваясь от огня.

Алёша зажмурился, чувствуя, как воздух обжигает лицо, как ветер свистит в ушах, как волосы ведьмы хлещут по его щекам. Небо становилось всё ближе, шире, просторнее.

Глава 14 

Ведьмолёт приземлился возле избушки ведьмы мягко, почти бесшумно, коснувшись земли кончиками прутьев. Алёша, всё ещё дрожащий от пережитого напряжения, с трудом разжал пальцы, которыми вцепился в плечи ведьмы, и сполз с метлы прямо на траву. Ноги его подкашивались, колени дрожали, а в ушах всё ещё свистел ветер, хотя вокруг было тихо и неподвижно.

Он опустился на землю, опершись руками о мягкий мох, закрыл глаза и позволил себе просто посидеть несколько мгновений, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бег, а паника отступает, уступая место усталости.

Ведьма спрыгнула с ведьмолёта следом, поправила сбившийся платок, отряхнула подол и, оглянувшись на своё транспортное средство, рассмеялась – звонко, радостно, с искренним удивлением:

– А я и не знала, что мой верный друг Ведьмолёт может поднимать такой большой груз! – она погладила метлу по древку, как гладят любимую лошадь, и та тихо загудела в ответ, вибрируя от удовольствия. – Две с половиной души – и летит, не жалуется! Вот это я понимаю, – усмехнулась она и, взяв метлу под мышку, направилась к крыльцу.

Алёша поднялся, отряхнулся, поправил амулет на груди и, шатаясь, побрёл за ней. Кошка, которая всю дорогу сидела у ведьмы на коленях, спрыгнула первой и уже ждала их у двери, лениво потягиваясь и выгибая спину.

Они вошли в избушку. Внутри было тепло и уютно, как всегда. На столе уже горела лампа, и её мягкий, жёлтый свет разливался по комнате. Ведьма зажгла ещё несколько свечей, поставила на стол чайник с травами и, жестом пригласив Алёшу садиться, улыбнулась той самой улыбкой, которую он запомнил с первой встречи – тёплой, чуть хитрой, но бесконечно доброй.

– Вот и конец твоим злоключениям, Алёша, – сказала она, разливая по кружкам дымящийся настой. – Завтра я тебя отправлю домой. По рулонному облаку. У нас оно появляется только два раза в год, когда небо и земля мирятся друг с другом. Тебе очень повезло, что оно будет проходить прямо над моей избушкой завтра на рассвете. Ещё бы день, и пришлось бы ждать полгода.

Алёша взял кружку, пригубил тёплый, пряный напиток, и по его телу разлилось приятное тепло. Он чувствовал, как усталость и напряжение начинают отпускать его, как мысли становятся яснее, а страх – далёким и почти нереальным. Но слова ведьмы заставили его насторожиться.

– А что такое рулонное облако? – спросил он, наклонив голову. – Я никогда не слышал о таком.

Ведьма отхлебнула из своей кружки, поставила её на стол и, сложив руки перед собой, начала объяснять, как учительница, которая любит свой предмет:

– Это длинный вращающийся вал, – сказала она, и в голосе её зазвучала та особая торжественность, с которой говорят о важных вещах. – Огромное облако, которое сворачивается в трубу, в рулон. Оно катится по небу, и внутри него – пустота. Настоящая пустота, в которой нет ни ветра, ни холода, ни времени. И по этой пустоте можно передвигаться из одного мира в другой. Мы называем его небесным трубопроводом быстрого перемещения. Если ты влетишь в него на ведьмолёте, он закрутит тебя, подхватит и выбросит уже в твоём мире, у той самой речки, которую ты знаешь с детства.

Алёша слушал, открыв рот, стараясь представить себе этот небесный валик, который катится по небу и переносит людей между мирами. Он ничего не понял. Совершенно. Слова были знакомыми, но образы не складывались в картинку. Однако он решил в очередной раз довериться ведьме. Она уже столько раз спасала его, столько раз выводила из самых страшных переделок, что сомневаться в ней было бы глупо и неблагодарно. Если она говорит, что облако существует, значит, оно существует. Если она говорит, что оно перенесёт его домой, значит, так и будет.

– Хорошо, – сказал он просто. – Я верю тебе.

Ведьма кивнула, и в её взгляде мелькнула одобрительная искра.

Алёша поставил кружку и оглянулся вокруг. Его взгляд упал на старые, резные часы, висевшие на стене. Стрелки на них показывали одно и то же время – 11:11. Он помнил это ещё в прошлый раз, когда был здесь, и сейчас часы показывали то же самое.

– Я заметил, – сказал он, указывая на часы. – Твои часы всё время показывают одно и то же время. И в прошлый раз, и сейчас. 11:11. Почему?

Ведьма улыбнулась, и улыбка её стала чуть печальной:

– Так у нас, милок, время стоячее. Оно не течёт, как у вас, рекой. Оно стоит на месте, как озеро. 11:11 – это мгновение между днём и ночью, между светом и тьмой, между этим миром и тем. Мы живём в этом мгновении всегда. Поэтому мы не стареем, но и не меняемся. Поэтому часы наши всегда показывают одно и то же. Это цена за то, что мы живём в стороне от времени.

Она вздохнула и вдруг оживилась, встряхнув головой:

– Но хватит о печальном. Давай-ка, открывай свой сундучок. Покажи мне цветок-кристалл. Я ведь его так и не увидела толком. Вся эта суета, Кощей, Архикики… – она махнула рукой, как будто отгоняла мух. – Полюбуемся на твою добычу.

Алёша подошёл к своей сумке, которую ведьма принесла в избушку, и достал маленький, искусно вырезанный сундучок. Он был деревянным, тёмным, с серебряными застёжками, и от него исходил слабый, тёплый свет. Алёша бережно открыл крышку и достал красный цветок из камня. Он был небольшим, с семью тонкими, полупрозрачными лепестками, которые переливались всеми оттенками малинового, алого и огненно-золотого. Стебель его был из тёмного, отполированного камня, и внутри каждого лепестка пульсировал слабый огонёк, как сердечко у живого существа.

– Это не цветок папоротника, конечно, – тихо сказал Алёша, держа его на ладони. В свете свечей кристалл заискрился, засверкал, отбрасывая на стены алые блики. – Но он красив. Невероятно красив. И главное – он никогда не завянет. Он будет цвести вечно. Я никогда не видел ничего подобного.

Ведьма подошла ближе, склонилась над цветком, и в её зелёных глазах отразились танцующие язычки пламени, которые жили внутри кристалла.

– Удивительная вещь, – прошептала она. – Кощей умеет делать такие штуки, если захочет. И хорошо, что душу он свою в них не вкладывает, а только холод и расчёт. Но красота – она всё равно остаётся красотой, даже если создана злыми руками.

Они стояли над цветком, заворожённые его светом, и на мгновение в избушке стало тихо, как в храме.

Утром ведьма разбудила Алёшу рано. Ведьма сидела на краю его лавки, уже одетая, с серьёзным и сосредоточенным лицом. Она держала в руках ведьмолёт и смотрела на него так, как смотрят на старого друга, с которым предстоит расстаться.

Алёша приподнялся, потёр глаза и сразу понял – настал тот самый момент. Он возвращается домой.

– Слушай меня внимательно, – сказала ведьма, и голос её был строгим и чётким, как инструкция перед полётом. – Я дам тебе свой ведьмолёт. В облаке управлять им просто – легче, чем веслом по воде. Главное – держи его поверхность горизонтально, чтобы он не перевернулся. Эта веточка, – она показала на одну из веток, что торчала сбоку, – должна быть направлена вдоль ручки. Запомни: вдоль ручки, а не поперёк. Ты понял?

Алёша кивнул, хотя внутри у него всё сжалось от волнения.

– Он остановится недалеко от твоего дома, у старой речки, где вы с друзьями купались летом. Ты узнаешь это место. Когда он остановится, ты вставишь его в облако ручкой наоборот – как летел, в обратную сторону. Он сам вернётся ко мне. Не забудь, а то я останусь без транспорта. И без друга, – добавила она с улыбкой.

Она повернулась к кошке, которая сидела на подоконнике и внимательно слушала:

– А ты, кошка, не хочешь слетать в мир людей? Сейчас самый удобный случай. Можешь составить Алёше компанию, глядишь, и приключений новых наберёшься.

Кошка посмотрела на ведьму, на Алёшу, потом выглянула в окно, где разгорался рассвет. Она подумала мгновение и решительно помотала головой – сначала медленно, потом быстро и уверенно.

– Нет, – сказала она своим тихим, шелестящим голосом. – Я останусь здесь. Я ещё не искупила свою вину, Аннушка не закончила своё дело. Мне нужно быть здесь. И потом, – она чуть прищурилась, – в мире людей меня никто не ждёт. А здесь – ждут. Хотя бы трава и луна.

Ведьма кивнула, поняв, и больше не настаивала.

– Да, чуть не забыла, – спохватилась она, хлопнув себя по лбу. Она подошла к столу, взяла две длинные красные нити, которые лежали на деревянном блюдце, и протянула их Алёше. – Вот тебе две красные нити. Прежде чем идти к людям, сделай из них два оберега из дуба. Как делать – ты уже знаешь, я тебя учила. Дубовая ветка, кружок, дырка, нитка – всё как в прошлый раз. Тебе они очень пригодятся в твоём мире. Красная нить – она от сглаза, от порчи, от злых языков и от дурных мыслей. Одну оставь себе, вторую – отдай тому, кого любишь больше всего на свете. Но не забудь: сначала вырежи обереги, а потом наговаривай их своим словом. Своим, не моим. Теперь ты сам умеешь.

Алёша с благоговением взял нити, спрятал их за пазуху, и на мгновение ему показалось, что они теплее, чем обычные нитки, словно в них уже вплетена часть магии ведьмы.

Они вышли на крыльцо. Небо было чистым, прозрачным, и на горизонте, медленно вращаясь, показалось то самое рулонное облако. Оно было белоснежным, похожим на гигантский рулон ваты, который катился по небу, оставляя за собой гладкий, ровный след. – Пора, – сказала ведьма.

Алёша взял ведьмолёт, сделал всё так, как учила его ведьма – выровнял поверхность, направил веточку вдоль ручки  и взлетел. Он влетел в облако, и оно приняло его, как принимает вода ныряльщика – мягко, бесшумно, без удара.

Ведьма и кошка стояли на крыльце и смотрели ему вслед. Облако медленно вращалось, унося Алёшу, и его фигура становилась всё меньше и меньше, пока совсем не исчезла в белоснежной глубине.

Ведьма вздохнула. Кошка сидела у её ног, и в её зелёных глазах блестели человеческие слёзы, печальные.

Им было очень жаль его.

Они стояли молча, глядя в пустое небо, и каждая знала то, что он не знал. Он был так счастлив, так уверен, что возвращается домой, что забыл спросить о самом главном.
Он не ведал, что его ждёт дома.
Ведьма тяжело вздохнула и погладила кошку по голове.

– Он справится, – сказала она тихо. – Он сильный. Он же прошёл уже многое. Пройдёт и это. И если ему станет совсем тяжело, он найдёт дорогу обратно. Ведь он знает теперь, где растут сказки.

Они пошли в дом, и дверь за ними закрылась, оставляя небо пустым и тихим.

Глава 15

Алёша приземлился на опушке леса у реки. Ведьмолёт мягко коснулся травы, чуть проскользил по росистой земле и замер, тихо вздохнув. Алёша спрыгнул на землю, постоял мгновение, прислушиваясь к себе, – и почувствовал, что он дома. Воздух здесь был другим – родным, знакомым с детства, пахнущим речной прохладой, цветущим клевером и чем-то тёплым, солнечным, что бывает только в родных краях.

Он перевернул ведьмолёт ручкой наоборот, как учила ведьма, и выпустил его из рук. Метла затрепетала, издала тихий, певучий звук, похожий на прощальный вздох, и взмыла в рулонное облако, чтобы вернуться к своей хозяйке. Алёша проводил её взглядом, чувствуя лёгкую грусть расставания, но в груди уже разливалось другое чувство – радость от того, что он снова здесь, на этой земле, под этим небом.

Он повернулся и пошёл к реке. Трава была мягкой, высокой, она щекотала его руки, когда он опускался на землю, и пахла так вкусно, что хотелось вдыхать и вдыхать этот запах, не останавливаясь. Он лёг на спину, раскинув руки в стороны, как делал в детстве, глядя на облака. Вокруг щебетали птицы – звонко, радостно, перекликаясь друг с другом. Где-то вдалеке звенела вода, и этот звук был самым успокаивающим, какой он только мог себе представить. Тёплый ветер обдувал его лицо, перебирал волосы, забирался под рубаху и ласково касался кожи.

Алёша закрыл глаза и улыбнулся.
– Вся жизнь – чудо, – пробормотал он тихо, потому что это было именно то, что он чувствовал. – Даже боль, страх, и даже та тьма, которую я прошёл. Потому что, если бы я не прошёл её, я бы не понял, как прекрасен этот момент.

Он лежал и слушал, как поёт его душа. Она пела громко, свободно, как в самые счастливые дни его детства, когда он бегал по этому лесу и верил, что мир бесконечно добр и прекрасен. Воспоминания нахлынули волной, тёплой и ласковой. Он вспомнил праздники, когда вся деревня собиралась на поляне, зажигались огромные костры, и люди водили хороводы, пели песни, плясали до утра. Он вспомнил, как мелькали огоньки свечей в ночи, как смеялись девушки, и Алёнка.

Он вспомнил её лицо, её смех, её руки, когда она вплетала ему в волосы колоски на Ивана Купалу. Вспомнил, как они сидели на берегу реки и смотрели на отражение звёзд в тёмной воде, молча, потому что слова были не нужны. Вспомнил, как она обещала ждать его, если он когда-нибудь уйдёт. Она ждала. Он знал это. Чувствовал это всем сердцем.

Радость не мешала ему помнить о том, что он должен сделать. Он поднялся, отряхнул траву с одежды и направился к старому дубу, который рос неподалёку. Он нашёл на земле сухую, но крепкую дубовую ветку, достал нож, который дала ему ведьма, и принялся за работу.

Алёша вырезал два ровных кружочка – не торопясь, аккуратно, вкладывая в каждое движение всю свою любовь, благодарность, надежду. Он сделал в кружочках аккуратные дырочки, продел через них тонкие красные нити, подаренные ведьмой, и завязал узлы. Обереги получились простыми, но в них чувствовалась магия, тёплая и родная.

Он повесил один оберег себе на шею, рядом со старым, который уже нёс его через тьму. Второй – сжал в руке, чувствуя, как от него исходит тепло. Этот оберег был для Алёнки. Для той, кого он любил больше всего на свете. Он пошёл к деревне. Тропинка была знакомой до боли – каждый поворот, каждый камень, каждая берёза на обочине. Он шёл и улыбался, предвкушая встречу, чувствуя, как сердце бьётся чаще.

Подходя к околице, он увидел старый дом, где когда-то жил его лучший друг Ванька. На скамейке у ворот сидел старик с закрытыми глазами. Он был высоким, худым, с длинной седой бородой и глубокими морщинами на лице. Он грелся на солнышке, и казалось, что он дремлет.

– Здорово будем, дедушка! – голос Алёши звенел от радости.

Старик открыл глаза. В них мелькнуло удивление, потом растерянность, потом – что-то, чему Алёша не мог найти названия. Испуг? Ужас? Неверие? Он замер на мгновение, а затем его рука привычно, почти машинально, начала крестить себя и Алёшу мелким, частым крестом, а из его губ вырвался тонкий, старческий крик:

– Чур меня! Чур! Чур! Отойди, нечистый! Изыди, посланник тьмы! Чур, чур, чур!

Алёша засмеялся. Он подумал, что старик, видимо, спросонок принял его за кого-то другого, за бродягу или за чужака. Смех его был лёгким, искренним, и он махнул рукой, не обижаясь, и пошёл дальше, оставляя старика бормотать молитвы и креститься.

Он шёл по улице, и сердце его пело. Деревня была почти такой же, как он запомнил, – только избы чуть постарели, и деревья выросли больше. Он шёл и вдруг увидел её.

Навстречу ему шла чернобровая красавица с карими глазами. У неё были густые, вьющиеся волосы, собранные в длинную косу, и на ней был надет широкий, расшитый сарафан, который колыхался при каждом шаге. Она была молодой, свежей, как утренняя роса, и Алёша загляделся на неё, не в силах отвести взгляд. Она была так похожа на Алёнку, что у него перехватило дыхание.

Она, заметив его пристальный взгляд, смутилась, опустила глаза, покраснела до корней волос и, прибавив шагу, быстро скрылась за поворотом, даже не оглянувшись.

Алёша улыбнулся, подумав, как это мило – юная девушка стесняется незнакомца. Он не придал этому значения и пошёл дальше, к своему дому.

Вот он – его родной дом. Он стоял на том же месте, но выглядел по-другому: крыша потемнела, ставни покосились, наличники выцвели и потрескались. Забор был ветхим, кое-где сломанным, но ещё держался. Во дворе лежала чужая собака – лохматая, серая, с ленивыми глазами. Она не залаяла, только подняла голову и сонно посмотрела на него.

Алёша позвал её, сам не зная зачем, как называл когда-то свою собаку:

– Шарик! Шарик! Ко мне!

Собака вильнула хвостом, но не встала.

На порог вышла женщина. Она была немолодой, с усталым лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе. Она была одета в простой тёмный сарафан и повязанный платок.

– Чего орёшь? – сказала она сердито, прищуриваясь от солнца. – Нет здесь шариков. И не было. Алёша чувствовал, как внутри закипает странное, тревожное чувство, но он подавил его и спросил, как можно спокойнее:

– А где Алёшкины? – он указал на дом. – Где те, кто здесь жил раньше?

Женщина нахмурилась, посмотрела на него подозрительно, но ответила:

– Умерли. Как сын их сгинул, как пропал без вести на пятый год – так они один за другим и ушли. Сначала мать, через год – отец. Дом продали. А ты кто такой? Не здешний, что ли? Чего спрашиваешь?

Алёша почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

– Меня… – он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. – Меня что не было… пять лет?

Женщина вгляделась в его лицо, прищурилась, и вдруг её глаза округлились. Она отшатнулась, закрыла лицо руками и закричала:

–Чур меня! Чур! Чур! Чур, чур! – она быстро-быстро перекрестилась трижды, попятилась, споткнулась о порог и скрылась в избе, захлопнув дверь.

Алёша стоял на улице, глядя на закрытую дверь, и в его голове крутилась одна и та же мысль: «Пять лет. Меня не было пять лет. А мне казалось – несколько дней. Несколько недель максимум. Но пять лет…»
Он пошёл к Алёнке. Ноги его были как ватные, сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались. Он шёл медленно, боясь того, что может увидеть, боясь того, что уже знал, но не хотел признавать.

У крыльца её дома, на скамейке, сидела старушка. Она была сгорбленной, с редкими седыми волосами, выбивающимися из-под платка, и морщинистым лицом, на котором застыла грусть. В руках она держала вязанье, но не вязала – просто сидела и смотрела вдаль.

Алёша подошёл поближе. В её чертах, в линии бровей, в том, как она держала голову, он угадывал что-то знакомое. Что-то, что рвало ему душу.

– Здравствуй, бабушка! – крикнул он, пытаясь придать голосу бодрость, но голос дрожал.

Старушка подняла глаза. Она посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло узнавание – такое же, как у женщины у его дома, но гораздо более глубокое, более болезненное. Она побледнела, сделала вдох – и упала в обморок. Алёша рванул к ней, подхватил, зашептал:

– Бабушка, очнитесь! Бабушка!

Она пришла в себя через минуту. Открыла глаза, посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, и из её глаз потекли слёзы – тихие, горькие, долгожданные.

– Алёша, – прошептала она, и голос её был тонким, как ниточка, которая вот-вот оборвётся. – Ты такой же молодой, как ушёл в то давнее утро. Ты не изменился. Ни на день. А я…я уже старуха. Я Алёнка, если ты ещё помнишь.

Алёша опустился перед ней на колени. В его голове всё встало на свои места. Он понял, почему старый Ванька крестился. Он понял, почему женщина у дома закричала. Он понял, почему девушка в сарафане смутилась и убежала. Он понял, что время в том мире текло иначе, что годы прошли здесь, пока он там жил днями, и что он вернулся чужим, молодым и незнакомым, в мир, который его уже не ждал.

– Я помню, – сказал он, и голос его сорвался. – Я всегда помнил тебя, Алёнка. Все эти дни – я думал о тебе. Я нёс тебе подарок.

Он боялся спросить, но это было необходимо.

– В доме у околицы старик… – начал он. – Это мой друг Ванька?

Алёна кивнула, вытирая слёзы:

– Да. Это Ваня. Он женился после того, как ты исчез, вырастил детей, теперь внуков нянчит. Но он всегда помнил тебя. Все помнят. Ты стал легендой, Алёша. Ты ушёл в лес и не вернулся.

Алёша сглотнул, собираясь с духом:

– Дети у тебя есть? Где они живут?

Она покачала головой. Слёзы текли по её морщинистым щекам, но она даже не пыталась их вытирать:

– Нет, Алёша. Детей у меня нет. Я всю жизнь тебя ждала, ни за кого не вышла замуж. Я ждала, что ты вернёшься. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Я не верила, что ты мёртв. Я чувствовала – ты живой, где-то. И я ждала. Теперь – ты здесь. Ты вернулся.

Он сел рядом с ней на скамейку. Взял её старую, морщинистую ладонь в свою – молодую, сильную, не тронутую временем. Они сидели молча, глядя вдаль, на дорогу, по которой он только что пришёл, и в воздухе висела та особая тишина, которая бывает только между людьми, которые ждали друг друга очень-очень долго.

Алёша достал красную нить с дубовым кольцом, которую хранил за пазухой. Он аккуратно развязал узелок и надел оберег на шею Алёне. Дерево коснулось её кожи, и в тот же миг лицо её озарилось – оно на мгновение стало молодым, без морщин, с тем же румянцем, который он помнил.  Она вздохнула, и её глаза засветились светом, которого он не видел много лет.

– Я расскажу тебе потом длинную историю, – сказал он, сжимая её ладонь. — Очень длинную. О зазеркалье, о туманах, о тьме, о ведьме и о том, как я шёл к тебе, даже когда не знал, что иду. Но сейчас… сейчас своди меня на кладбище. Родителям моим поклониться.

Она кивнула, и они встали.

– Да, ещё, – добавил Алёша, – ты не знаешь, где могила матери Аннушки? Той девушки, что утонула много лет назад?

Алёна подняла на него удивлённые глаза:

– Знаю. Она у старой церкви, за оградой. А зачем она тебе?

– Я обещал кошке передать привет матери от дочери, – сказал он просто.

Они пошли по дороге, держась за руки. Алёна уже не была одинокой старухой – рядом с ним она чувствовала себя сильной. Алёша начал рассказывать свою историю – с конца, с того момента, как они с ведьмой оказались у сокровищницы, как нашли молодильный камень, цветок-кристалл, который горел алым светом в темноте.

– Цветок этот хранит в себе молодость, – сказал Алёша, – делает хранителя молодым.
Алёна остановилась, повернулась к нему, и в её глазах засветилась та самая искра, которую он искал.

– Возьми камень себе. Ты станешь молодой, Алёна, – сказал он твёрдо. – Не такой, какой была раньше, а новой. Ты будешь красивой, сильной, и мы уедем отсюда. Далеко. Туда, где никто не будет нас знать, где мы сможем начать сначала. Я больше никогда не оставлю тебя.

Они пошли дальше, и с каждым шагом Алёна менялась. Её спина выпрямлялась, морщины разглаживались, седые волосы темнели, возвращая себе цвет воронова крыла. Она становилась краше прежнего. Она смотрела на него, и в её взгляде читалась бесконечная благодарность и любовь.

Алёша выполнил своё обещание. Они нашли могилу матери Аннушки – старый, заросший холмик у церковной ограды. Алёша склонился над ним, коснулся травы рукой и прошептал в тишину:

– Аннушка, я передал твой привет. Твоя мама теперь знает, что ты помнишь её. И ты прощена. Живи спокойно там, в своём озере.

Он положил на могилу полевой цветок – тот самый, что рос у реки. 
Аленка и Алёша уехали, в дальние края. Они стали жить-поживать, да радость излучать.