У Жемин-Барза

Горы пропитанные запахом полыни и пороховой гари, сотрясались от выстрелов. Сражение у подножия хребта закончилось к полудню: разбитые отряды горцев отступили в ущелья, оставив на поле боя не только убитых, но и тех, кто не успел уйти — раненых джигитов, чьи руки были скованы грубыми армейскими цепями.

Поручик Голицын, офицер с холодными, как сталь клинка, глазами и безупречной выправкой, стоял у входа в свою палатку. Он наблюдал, как к лагерю приближается делегация. Старейшины Чечен-аула шли медленно, их лица, изрезанные глубокими морщинами, напоминали скалы, видевшие разные войны. Они пришли просить за своих пленных отпрысков.

Переговоры были короткими. Голицын не нуждался в лишних словах. Он знал цену всему в этих горах и знал, что гордость здесь стоит дороже золота.

— Они вернутся домой, — произнёс Голицын, глядя поверх голов старейшин на заснеженные пики. — Но империя требует жертв за милосердие. Я не возьму с вас ни скота, ни оружия. Мне нужна девушка. Дочь одного из ваших тейпов. Она отправится со мной в Петербург.

Старейшины переглянулись. В их глазах вспыхнул гнев, сменившийся тяжелым, покорным осознанием неизбежности. Они знали: если они откажут, их отпрыски погибнут в казематах.

Выбор пал на Амину. Она стояла чуть поодаль, закутанная в темную шаль, с глазами, в которых застыл ужас, смешанный с недетской стойкостью. Она была дикой брюнеткой, которая пугала и притягивала одновременно.

Когда отец Амины, старый аксакал, подошёл к ней и положил руку на плечо, она не проронила ни звука. Лишь когда Голицын подошел ближе, чтобы принять «дар», она подняла на него взгляд. В этом взгляде не было мольбы — только холодная ненависть, которая, казалось, могла прожечь офицерский мундир.

— Ты идешь со мной, — сухо сказал Голицын, не касаясь её.

Путь до Петербурга был долгим. Амина молчала. Она смотрела в окно кареты, провожая взглядом уходящие в туман горы. Она была для Голицына не просто пленницей, а трофеем, вырванным из суровой почвы и пересаженным в золотую клетку.

Петербург встретил их серым небом, сыростью и блеском дворцов. Голицын поселил её в своем особняке на набережной Невы. Он одаривал её шелками, учил французскому, водил в оперу, где она, закутанная в меха, сидела в ложе, словно статуя, лишенная души.

Он пытался сломить её, приручить, заставить забыть запах горного ветра. Но каждый раз, когда он входил в её покои, он видел всё тот же взгляд — взгляд горной орлицы, запертой в армейскоц клетке. Она была рядом, она была его, но она никогда не принадлежала ему по-настоящему.

Голицын понимал: он увез её из Чечни, но не смог вывезти Чечню из неё. В тишине петербургских ночей, под шум дождя, бьющего в высокие окна, Амина продолжала рисовать свои горы, оставаясь для него самой недосягаемой тайной, которую он когда-либо привозил с войны.