Бессилие Гиппиус и слезы Бунина

БЕССИЛИЕ

Смотрю на море жадными очами,
К земле прикованный, на берегу…
Стою над пропастью — над небесами, —
И улететь к лазури не могу.

Не ведаю: восстать иль покориться, —
Нет смелости ни умереть, ни жить…
Мне близок Бог — но не могу молиться,
Хочу любви — и не могу любить.

Я к солнцу, к солнцу руки простираю
И вижу полог бледных облаков…
Мне кажется, что истину я знаю —
И только для неё не знаю слов.

Зинаида Гиппиус, 1894

***

Она написала это в двадцать четыре года, в Петербурге, где небо всегда низкое, серое, давящее. Строчки родились из странного состояния — полуболезни, полуозарения, когда душа вдруг ощущает себя птицей, запертой в комнате, где нет даже форточки. «Смотрю на море жадными очами…» — но в Петербурге нет моря, есть лишь Нева, и всё же взгляд был устремлён не на воду, а сквозь неё, в ту самую лазурь, которая недосягаема. Она уже тогда знала то, что другие узнают лишь перед смертью: мы прикованы к земле не телом, а отсутствием воли.

Я часто думаю о том, как этот текст жил в ней почти полвека. Она носила его в себе, как стеклянный шар, полный ртути, — он перекатывался в груди при каждом резком движении. Её называли «декадентской мадонной», «ведьмой», «змеёй». Она критиковала жестоко, с хирургической точностью, и редко кто из современников получал от неё пощаду. Мережковский, её вечный спутник, терпеливо сносил её колкости — он знал: за ними бездна. Она умела ненавидеть, но ненависть её была лишь обратной стороной того самого бессилия, о котором она писала. Ей хотелось любить — и она не могла. Она хотела верить — и не находила в себе смелости. Она кричала о Боге — и молчала, когда Он приближался.

Проходят годы. 1945. Париж, освобождённый, но ещё не оправившийся от холода и голода. Зинаида Николаевна угасает медленно и достойно, как свеча, которая давно перестала жечь, но всё ещё держит огонёк. В её комнате на улице Колонель-Бонне пахнет лекарствами и воском. На столе — рукописи, которые уже никто не прочитает. Она выглядит крошечной, почти бесплотной, и лишь глаза остались прежними — жадными, синими, впивающимися в потолок, как в то самое небо, к которому она всю жизнь простирала руки.

Она уходит в ночь с 8 на 9 сентября. Тихо, без крика. И здесь происходит чудо, которое не вписывается в учебники литературы.

На похороны приходит Иван Алексеевич Бунин. Тот самый Бунин, который всю жизнь сторонился её, избегал её острых, как бритва, замечаний, называл вычурной и ненатуральной. Он подходит к гробу. Смотрит на это осунувшееся, восковое лицо, на руки, сложенные крестом, — те самые руки, что когда-то безжалостно «размазывали» его собратьев по цеху. И вдруг с ним случается то, чего никто не ожидает: этот сухой, колючий, неуютный в быту человек, этот аристократ, брезгливый до дрожи, — начинает плакать.

Он не всхлипывает, нет. Слёзы просто текут по его старческим, изрезанным морщинами щекам, и он не вытирает их. Он стоял над её гробом и шептал что-то, в чём никто не разобрал слов. Но я знаю, о чём он шептал. Он вспомнил это стихотворение.

Потому что в тот момент они поменялись местами. Бунин, всегда такой земной, такой плотский, любящий быт, вкусную еду, запах леса и шёпот трав, вдруг оказался «прикованным к земле» — прикованным к этому гробу, к этой уходящей эпохе, к невозможности вернуть молодость, Россию, прошлое. А она, Гиппиус, наконец-то воспарила. Она больше не видела «полог бледных облаков». Она шагнула в пропасть, которая оказалась не бездной, а распахнутым небом.

Бунин плакал не о ней. Он плакал о том бессилии, которое всю жизнь отрицал. Он был великим мастером слова, он умел назвать любую вещь своим именем, но перед лицом смерти и он онемел, как она когда-то. «Мне кажется, что истину я знаю — и только для неё не знаю слов». Бунин, этот гениальный стилист, наконец понял: слова кончаются там, где начинается самое важное.

Мы ищем в поэзии красоту. Мы требуем от поэтов совершенства. Но «Бессилие» Гиппиус совершенно именно своей несовершенной правдой. Оно дышит. Оно хрипит. Оно останавливает время. И когда вы перечитываете эти строки сегодня, слушайте не ритм — слушайте тишину между строк. Это та самая тишина, в которой когда-то плакал Бунин.

Ибо истинная любовь к поэту измеряется не количеством хвалебных рецензий, а слезами над гробом — слезами человека, который наконец-то признал своё родство с той, кого он отвергал всю жизнь.

Она хотела любви и не умела любить. Но после смерти она получила эту любовь — от самого неожиданного человека. И это, пожалуй, единственное чудо, которое стоит всех стихов.

Многие критики не считают её гениальным поэтом. Некоторые снисходительно отзываются о Гиппиус как о неплохом прозаике. Критиковать она умела — прямо размазывала. А вот мне это стихотворение отзывается в сердце.
Вспомните, как Бунин относился к коллегам по цеху, да и в жизни, в быту был неуютный тип, что уж там. А вот над гробом Зинаиды Николаевны сокрушался. Лил слёзы, когда она скончалась в 1945 году.