Клятва у Терека

  И вот ущелье мрачных скал 
  Пред нами шире становится, 
  Но тише Терек злой стремится, 
  Луч солнца ярче засиял.(А.С.Пушкин)

Мы ехали молча. Дорога, выбитая копытами и весенними потоками, вилась по самому краю пропасти. Над нами висели голые утёсы, и облака, зацепившись за их вершины, казались клочьями разорванного знамени. Внизу Терек уже не бился с камнями, как прежде: он плыл глубоко и тяжело, словно утомлённый беглец, который знает, что погоня близка, но более не страшится её.

Мой проводник, старый осетин Казбек, ехал впереди. Его седая папаха едва двигалась в такт мерному шагу коня. С самого рассвета он не произнёс ни слова. Только однажды, когда на противоположном берегу показалась полуразрушенная башня, старик остановился и перекрестился.

— Чья это башня? — спросил я.

Казбек долго глядел на чёрные бойницы.

— Ничья, — ответил он наконец. — Мёртвым хозяин не нужен.

Он тронул коня, но я настоял на своём:

— А прежде?

Старик нахмурился.

— Прежде там жил князь Аслан. И была у него дочь — Тамара.

Имя это он произнёс так тихо, будто боялся разбудить давно уснувшее эхо.

К вечеру мы достигли аула. Низкие сакли лепились к склону, словно серые птицы, застигнутые бурей. Нас принял хозяин — высокий, молчаливый человек с лицом, иссечённым сабельным ударом. За ужином мужчины говорили о набегах, о цене коней и о снеге на перевале; но стоило мне упомянуть башню, как беседа оборвалась. Хозяин опустил глаза, а Казбек сурово сказал:

— Есть рассказы, которые лучше слушать ночью.

Ночь пришла быстро. Луна поднялась над горами, и её холодный свет лёг на Терек длинной дрожащей полосой. Мы сидели у огня. Старик набил трубку, задумался и начал:

— Аслан был богат и горд. Его боялись соседи, уважали друзья, а враги ненавидели так сильно, что даже во сне держали кинжал под рукой. Но всё его богатство было ничто перед Тамарой. Говорили, что глаза её темнее безлунной ночи, а голос мягче воды, бегущей под снегом.

Многие сватались к ней, но Аслан всем отвечал отказом. Он хотел отдать дочь за старого князя, владевшего половиной долины. Тамара же любила другого — бедного джигита Мурада.

Они встречались у реки, там, где две скалы сходятся так близко, что орёл перелетает между ними, не взмахнув крылом. Мурад клялся увезти её за горы. Тамара верила ему, потому что в семнадцать лет сердце не знает сомнений и принимает надежду за судьбу.

Но за день до свадьбы Аслан узнал обо всём.

Он не убил дочь и не проклял её. Он только запер Тамару в башне, а Мураду велел передать:

— Если он мужчина, пусть придёт за ней сам.

Мурад пришёл ночью. Один.

Здесь Казбек замолчал. Огонь осел, и красные угли стали похожи на глаза зверя.

— Его ждали? — спросил я.

— Ждали, — ответил старик. — Но не там, где он думал.

Мурад поднялся по тайной тропе, известной лишь Тамаре. У подножия башни его окружили люди Аслана. Он сражался долго. Троих убил, двоих ранил, но пуля разбила ему плечо. Тогда Аслан вышел из тени и сказал:

— Проси пощады.

Мурад бросил к его ногам сломанный кинжал.

— Я пришёл не за жизнью.

В ту минуту на стене показалась Тамара. Ветер трепал её белое платье. Увидев кровь на лице Мурада, она всё поняла.

— Отец! — крикнула она. — Отпусти его, и я стану женой того, кого ты выбрал.

Аслан молчал.

— Клянусь тебе!

Тогда князь велел развязать пленника. Мурад пошатнулся, но устоял. Он посмотрел на Тамару и произнёс:

— Не клянись ради меня. Жизнь, купленная твоей неволей, хуже смерти.

Он выхватил пистолет у ближайшего стражника. Прогремел выстрел.

Тамара не вскрикнула. Она лишь отступила на шаг и исчезла за стеной.

Когда люди поднялись в башню, комната была пуста. Окно смотрело прямо на Терек. Внизу бушевала вода, но тела девушки не нашли.

С той ночи Аслан изменился. Он выгнал слуг, отпустил воинов и остался в башне один. Иногда пастухи видели, как он бродил по берегу и звал дочь. Через год башню нашли пустой. Куда исчез князь — никто не знает.

Казбек выбил трубку о камень.

— А Тамара? — спросил я. — Она погибла?

Старик поднял на меня глаза.

— Разве любовь погибает? Люди погибают. Любовь остаётся и мучит тех, кто пережил её.

В эту минуту с реки донеслась песня. Женский голос звучал далеко, почти неслышно, но в нём была такая глубокая печаль, что хозяин сакли побледнел. Казбек встал и быстро погасил огонь.

— Не смотри на башню, — приказал он.

Разумеется, я посмотрел.

На противоположном берегу, среди серебряных скал, стояла женщина в белом. Ветер не колебал её одежды. Она подняла руку, словно звала кого-то, и мне почудилось, что рядом с нею возникла тень всадника.

Облако закрыло луну. Всё исчезло.

На рассвете мы продолжили путь. Когда башня осталась позади, я спросил Казбека, верит ли он собственному рассказу.

— Я верю Тереку, — ответил старик. — Он видел больше людей, чем любой из нас, и никому ещё не открыл своих тайн.

Река снова ревела между тесными утёсами. Солнечный луч погас, вершины потемнели, и ущелье сомкнулось за нами, точно каменные врата.

Но ещё долго среди шума воды мне чудилась песня — то ли жалоба погибшей девушки, то ли голос моей собственной души, оплакивавшей неведомое счастье, которого я никогда не знал и уже никогда не встречу.