Межд. симпозиум по ликвидации последствий метафизи

Когда меня пригласили выступить на Международном симпозиуме по ликвидации последствий метафизики, я сначала подумал, что это шутка. Но приглашение было на бланке. На бланке, понимаете? С гербовой печатью и подписью заместителя министра по делам завершённых гештальтов.

— Вы, — говорилось в письме, — как один из ведущих специалистов по неучтённым формам сопротивления, приглашаетесь прочитать доклад на тему «Постмарксистская метафизика ярости: итоги и перспективы ликвидации».
— Они хотят ликвидировать метафизику, — сказал я Паше, когда мы встретились в парке. — Итоги и перспективы.
— Это логично, — сказал Паша. — Если Конец Истории уже объявили, то метафизика — это анахронизм. Некрасиво. Как строительные леса, которые забыли убрать после ремонта.
— Но метафизика — это не леса.
— А что же?

Я хотел ответить что-то про онтологическую трещину в бытии, про ярость как голос самой материи, про космическое восстание против энтропии — всё то, что мы так долго и тщательно проговаривали. Но слова вдруг показались мне чужими. Как будто я сам уже где-то это читал. В какой-то брошюре. В чьей-то рассылке.

— Ладно, — сказал я. — Пойду. Послушаю.

Симпозиум проходил в бывшем дворце культуры, переоборудованном под коворкинг с элементами лофта. На входе висел баннер: «Ликвидация метафизики — освобождение пространства для жизни». Под баннером стоял стенд с буклетами. Я взял один. На обложке было написано: «Метафизика: инструкция по демонтажу. Практическое руководство для муниципальных образований».

В зале сидело человек пятьдесят. В основном люди в пиджаках, но были и активисты знакомого типа — с рюкзаками, нашивками и выражением лица, которое означало, что они уже всё поняли и теперь им скучно. Как выяснилось, это были представители различных локальных ячеек, которые когда-то пытались сопротивляться Системе, но в итоге были официально зарегистрированы и включены в реестр.

Доклады шли один за другим.

Первый выступающий, профессор из Института прикладной онтологии, рассказывал о том, как правильно утилизировать аффекты. «Ярость, — говорил он, показывая слайды с графиками, — это ресурс. Но ресурс не возобновляемый. При неправильной утилизации он загрязняет социальную среду. Мы предлагаем технологию контролируемого выгорания аффектов в специально отведённых зонах — парках эмоциональной разрядки».

Второй доклад был ещё интереснее. Молодая женщина в очках рассказывала о пилотном проекте «Чистый гнев». «Мы установили в трёх районах города терминалы для приёма неструктурированной ярости. Гражданин подходит, кричит в специальное устройство, программа анализирует его эмоции и выдаёт чек — сколько калорий гнева было потрачено, сколько социального капитала заработано. Пилот показал: уровень несанкционированной метафизики снизился на сорок процентов».

Зал аплодировал. Чиновники делали пометки в блокнотах.

— А что с теми, кто не пользуется терминалами? — спросил кто-то из зала.
— Мы работаем над этим, — ответила докладчица. — Пока просто фиксируем. В следующем квартале запускаем программу мотивации. Пять бесплатных минут ярости за каждый сданный чек.

Я почувствовал, как что-то во мне сжимается. Это была ярость — но не та, которую можно измерить и выдать чек. Это была тихая, древняя, бесхозная ярость, которая никуда не помещалась.

Мой доклад был последним в программе. Я вышел на трибуну и вдруг понял, что не могу читать то, что написал. Это был хороший текст — про постмарксизм, про разрыв в бытии, про обратную теодицею. Но здесь, в зале с кондиционером, под взглядами людей, которые пришли ликвидировать то, о чём я говорил, слова звучали как экспонаты. Как чучела животных, которых уже нет в живых.

— Коллеги, — сказал я, откладывая бумаги. — У меня нет доклада.

Зал замер. Председательствующий нахмурился.
— То есть как нет? В программе заявлено.
— Понимаете, — сказал я, — я начал писать доклад. Но потом я подумал: а кому я его пишу? Вам? Чтобы вы его ликвидировали вместе с остальной метафизикой? Чтобы вы разложили его по пунктам: «Проблема: ярость против несправедливости. Решение: терминалы контролируемой разрядки. Статус: ликвидировано»?
— Это стандартная процедура работы с метафизическими излишками, — сказал председатель. — А что вы предлагаете?
— Я предлагаю, — сказал я и вдруг почувствовал, как в горле поднимается та самая волна, которую не удержит никакой терминал, — оставить метафизику в покое.

В зале зашептались.
— Не ликвидировать. Не утилизировать. Не оптимизировать. Просто оставить в покое. Дать ей быть — нелепой, неэффективной, не монетизируемой. Дать человеку право на избыточную, неоправданную, нерентабельную ярость. На ярость, которая ничего не производит. Которая не конвертируется в социальный капитал. Которая портит статистику и мешает спать по ночам.
— Но это же нерационально... — начал кто-то.
— Да! — перебил я. — Именно! В этом всё дело! Метафизика — это не функция. Это именно то, что не является функцией. Это остаток. Это зазор. Это тот самый баг в программе, который напоминает нам, что мы не программа. И если вы ликвидируете это — вы ликвидируете последнее, что делает людей чем-то большим, чем просто хорошо работающий механизм.

Молчание в зале было таким плотным, что его можно было резать ножом. Потом председатель откашлялся.
— Мы услышали вашу позицию. Она будет занесена в протокол как «Особое мнение участника, не подлежащее ликвидации ввиду его несистемной природы». Но вы должны понимать: это временная мера.
— Я понимаю, — сказал я. — Всё, что мы делаем, — временная мера.
После симпозиума ко мне подошёл один из активистов — тот самый, с рюкзаком и выражением всезнания на лице.
— Это было круто, — сказал он. — То, что ты сказал. Про зазор. Про баг. Мы как раз запускаем подкаст «Зазор». Первый выпуск — интервью с тобой. Гонорар небольшой, но зато полная творческая свобода.

Я посмотрел на него. Он был искренен. Он действительно не понимал.

— Спасибо, — сказал я. — Но я, пожалуй, откажусь.
— Почему? Ты же можешь донести мысль до аудитории.
— В этом-то и проблема, — сказал я. — Как только я донесу мысль, она перестанет быть мыслью. Она станет контентом. А контент — это то, что ликвидируют в первую очередь.

Я вышел из дворца культуры на улицу. Шёл дождь — мелкий, противный, не героический. Я стоял под козырьком и думал о том, что Симпозиум по ликвидации метафизики, конечно, победит. У них бюджет, у них графики, у них поддержка министерства. У нас — ничего, кроме вот этого моросящего чувства, что что-то не так.

Но ничего — это не ноль. Это категория, которую они не могут учесть в своих таблицах. Потому что «ничего» не поддаётся исчислению. «Ничего» не выдают чек. «Ничего» не ликвидировать.

Я достал телефон. Хотел написать Паше. Но не написал.
Вместо этого я просто постоял под дождём ещё немного. Без цели. Без плана. Без надежды на то, что это изменит мир.

И в этом бесцельном стоянии, в этом молчании без адресата, в этой маленькой, неучтённой паузе между двумя пунктами повестки дня — что-то продолжалось. Что-то, что не заканчивалось.

Дождь. Дыхание. Зазор.


                Конец цикла рассказов «Ярость против несправедливости»