Севастопольская волна

Чу, пушки грянули. Над Севастопольской бухтой, ещё минуту назад спокойной и залитой полуденным солнцем, протянулся белый дым. Он медленно поплыл к берегу, скрывая мачты, белые дома и лица людей, теснившихся у Графской пристани. Казалось, не корабли стреляли, а сама бухта, пробудившись от мирного сна, заговорила тяжёлым и торжественным голосом.

Впереди эскадры шёл новый корабль. Высокий, стройный, он легко разрезал синюю воду и, покачиваясь на волне, плыл среди зыбей, как молодой лебедь. На палубе стояли офицеры; матросы, выстроенные вдоль бортов, глядели прямо перед собой. На берегу кричали «ура», махали фуражками и платками, а гром орудий перекатывался от Константиновской батареи к мысам и возвращался гулким эхом.

Старый матрос Фёдор Лукич стоял у кормового флага. Его сухое, потемневшее от солнца и морского ветра лицо оставалось неподвижным. Только седые усы слегка вздрагивали всякий раз, когда с берега доносилось особенно громкое «ура».

Он видел праздничную бухту, нарядные шлюпки и Андреевские флаги, трепетавшие над кораблями. Но думал он не о празднике.

Перед ним был другой Севастополь — окутанный дымом, изрытый ядрами и освещённый ночными пожарами.

Тогда неприятельские корабли показались у входа в бухту на рассвете. Сначала увидели чёрный дым, потом различили мачты и тёмные корпуса. Море было тяжёлое, серое, и ветер гнал к берегу мелкую холодную волну. На бастионах готовили орудия, по дорогам тянулись повозки, а навстречу им шли матросы, снятые с кораблей.

Никто не произносил громких слов. Командир только перекрестился и сказал:

— Ну, братцы, стойко.

И все поняли его.

Моряки снимали с кораблей пушки и волокли их на бастионы. Те самые руки, которые привыкли поднимать паруса и держать штурвал, теперь таскали ядра, рыли землю и укладывали мешки с песком. Корабли стояли в бухте, а их люди сражались на суше, защищая город, ставший для них и пристанью, и домом, и последней палубой.

Рядом с Фёдором служил молодой матрос Митя. Он поступил во флот недавно и ещё не успел привыкнуть ни к грохоту орудий, ни к виду крови. Когда первое неприятельское ядро ударило в бруствер и осыпало людей землёй, Митя побледнел и невольно пригнулся.

— Страшно? — спросил Фёдор.

— Страшно, дядя Федя.

— И мне страшно.

Митя удивлённо посмотрел на него. Ему казалось, что старому матросу, пережившему не один бой, не может быть страшно.

— А что же делать?

— Своё дело.

Больше они не говорили.

Скоро бастион заволокло дымом. Грохот стоял такой, что люди не слышали собственных голосов. Земля дрожала, щепки летели от разбитых укреплений, кто-то падал, а другой молча становился на его место. Фёдор заряжал орудие и не думал ни о славе, ни о наградах. Он видел только товарищей, которым без него было бы тяжелее, и Севастополь, ставший в тот час для всех общей судьбой.

В самый разгар боя неприятельское ядро разбило колёса у пушки. Орудие накренилось, и расчёт на несколько минут остался беззащитен. Надо было укрепить станок под непрерывным огнём.

Митя первым схватил бревно и выбежал из-за бруствера.

— Назад! — крикнул Фёдор.

Но тот уже полз по земле, волоча тяжёлое бревно. Вокруг него взлетала пыль, свистели осколки, и каждый шаг мог стать последним. Митя добрался до орудия, помог подвести опору и вернулся. Лицо его было белым, губы дрожали.

— Ну что? — спросил Фёдор.

— Всё равно страшно.

И Фёдор тогда понял, что храбрость состоит не в том, чтобы не испытывать страха. Не бояться может тот, кто не знает опасности. Настоящая же храбрость начинается тогда, когда человек знает страх, но забывает о себе ради других.

Бой продолжался до вечера. Когда дым немного рассеялся, заходящее солнце осветило изрытую землю, разбитые лафеты и молчаливые лица уцелевших. Неприятель отступил. Кто-то крикнул «ура», и крик подхватили на соседних бастионах.

Но радость быстро умолкла. На земле лежали те, кто уже не мог разделить её с товарищами.

Митя сидел у стены, прижимая к груди перевязанную руку.

— Устояли, дядя Федя, — сказал он.

— Устояли.

— Значит, победили?

Фёдор посмотрел на бухту. В сумерках она казалась совершенно спокойной. На тёмной воде покачивались корабли, а вдали, у самого горизонта, догорала красная полоса заката.

— Победа не только в том, чтобы врага отогнать, — сказал старик. — Победа ещё и в том, чтобы человеком остаться.

Митя не понял этих слов, да и сам Фёдор тогда не сумел бы объяснить их до конца. Но с тех пор они остались в его памяти.

Теперь, много лет спустя, стоя на палубе нового корабля, Фёдор видел, как праздничная эскадра входила в Севастопольскую бухту. Он слышал приветственные выстрелы, видел адмиралов, золото офицерских погон и весёлые лица людей на берегу. И сердце его радовалось.

Он знал, сколько труда, терпения и мужества было вложено в эти корабли. Он помнил рассказы о Гангуте и Чесме, о славе Ушакова и победе при Синопе. Он помнил и севастопольских моряков, которые сошли на берег, сняли с кораблей орудия и стали у бастионов, потому что родная земля в тот час нуждалась в них больше, чем море.

Но славу русского флота Фёдор видел не в одном только громе побед.

Она была в безымянном матросе, который ночью под огнём заделывал пробоину. В юнге, приносившем порох на бастион. Во враче, двое суток не отходившем от раненых. В командире, последним покидавшем гибнущий корабль. В людях, не считавших свой поступок подвигом, потому что каждый из них говорил себе: иначе поступить нельзя.

К Фёдору подошёл молодой гардемарин. Его лицо сияло.

— Славный день, Фёдор Лукич!

— Славный, ваше благородие.

— Говорят, нашему флоту нет равных.

Старик помолчал.

— Корабль сильнее бывает. И пушка дальше бьёт. А человек всякому человеку равен.

Гардемарин нахмурился, не сразу поняв его.

— В чём же тогда наша сила?

Фёдор посмотрел на матросов. Одни убирали канаты, другие стояли у орудий, третьи глядели на берег, стараясь различить среди толпы родные лица.

— В том, что один за всех держится, — сказал он. — А все — за правое дело.

Над бухтой снова грянули пушки. Стая чаек поднялась над Константиновской батареей, сделала широкий круг и полетела к открытому морю. Волна ударилась о каменные ступени Графской пристани и рассыпалась тысячами солнечных искр.

Корабли шли один за другим, и над каждым развевался Андреевский флаг — белый, с синим крестом. Ветер наполнял его, отпускал и снова наполнял, словно флаг дышал вместе с морем, городом и всей русской землёй.

Народ смотрел на проходившую эскадру и видел её силу и красоту. Но истинная её доблесть была скрыта от глаз. Она жила в простых сердцах людей, готовых среди тьмы и бури исполнять свой долг, спасать товарища и, победив врага, помнить о цене победы.

В этом и состояла слава русского флота — не только в торжестве над побеждённым, но в верности, мужестве и братстве тех, кто выходил из Севастопольской бухты в открытое море ради Отечества и возвращался из боя, сохранив в себе человека.