Портрет без лица

Письмо пришло без подписи.

В конверте лежал небольшой лист плотной бумаги, пожелтевший скорее от умысла, чем от времени. На нем было написано:

  Кто мне пришлет ее портрет, 
  Черты волшебницы прекрасной?

Николай Андреевич прочел эти строки дважды. В первый раз — с досадой, во второй — со страхом. Затем подошел к окну и долго смотрел на пустую площадь, словно ожидал увидеть там женщину, о которой старательно не вспоминал двадцать семь лет.

Мы могли бы сказать, что он забыл ее. Это упростило бы рассказ и сделало героя более достойным сочувствия. Но люди редко забывают тех, кого унизили несправедливо. Они лишь прячут воспоминание, как прячут зеркало, в котором однажды увидели свое настоящее лицо.

Ее звали Елена Моисеевна, но в тесном кружке художников и музыкантов она была известна как Моина. Кто придумал это имя, теперь никто не помнил. Возможно, она сама. Возможно, Николай, когда еще был ее поэтом.

В молодости он писал ей стихи. Не хорошие — хотя современники находили их дерзкими, — но страстные. Он воспевал ее руки, голос и ту едва заметную складку у губ, которая появлялась, когда она слушала похвалу. Ему казалось, что это выражение благодарности. Позднее он понял: она сдерживала улыбку.

Елена была пианисткой. На своем последнем концерте она играла в зале, наполненном тяжелым дымом кадил: вечер устроили в пользу реставрации старой церкви, и организаторы сочли благочестивую театральность уместной. Среди золотистого тумана она казалась существом, которому поклонение принадлежало по праву.

Когда закончилась последняя пьеса, зал поднялся.

Николай свистнул.

Он потом утверждал, что хотел протестовать против пошлости публики, против благовоний, против газетных критиков, уже приготовивших свои хвалебные статьи. Но истина была проще: накануне Елена отказалась выйти за него замуж.

Один короткий свист пересек аплодисменты, как нож.

Она увидела его.

Только на мгновение их взгляды встретились, и Николай понял, что совершил нечто непоправимое. Но молодость редко отступает после первого выстрела. Она требует продолжения войны.

Через два дня в газете появилась его статья. Он назвал игру Елены «блестящей пустотой», ее славу — «дымом кадил», ее талант — «искусно поддерживаемым заблуждением». Статья сделала его известным. Елена уехала за границу.

С тех пор он не видел ее.

  *

Второй конверт принесли через неделю. В нем находилась фотография женщины в темном платье. Лицо было вырезано ножницами.

На обороте стояло одно слово:

Селимена.

Так звали другую женщину — точнее, так называл ее Николай. Настоящее имя несущественно. Селимена была актрисой, красивой той холодной красотой, которая убеждает мужчину, будто обладание женщиной станет доказательством его собственного превосходства. Ради нее Николай и поссорился с Еленой — хотя сам предпочитал думать, что причиной послужило искусство.

Он разыскал старую актрису в доме для престарелых.

Она приняла его, сидя перед большим зеркалом. На столике лежали пудреница, расческа и три увядшие розы. Ее лицо сохранило следы прежней красоты так же, как руины сохраняют очертания дворца.

— Ты получил письмо, — сказала она.

Николай не спросил, откуда ей известно.

— Кто его прислал?

— Разве это важно?

— Там были стихи.

— Ты всегда доверял стихам больше, чем людям.

Он положил перед ней фотографию.

— Почему лицо вырезано?

Селимена засмеялась. Смех оказался молодым и потому особенно жестоким.

— Потому что это не мое лицо.

— Чье же?

— Моины.

Он почувствовал раздражение. Страх нередко надевает эту маску, особенно у мужчин, привыкших считать себя разумными.

— Я хочу знать, жива ли она.

— Нет, — сказала Селимена. — Ты хочешь знать, простила ли она тебя.

— И простила?

— Она говорила, что да.

Это должно было принести облег

чение, но не принесло.

— А на самом деле?

Старуха повернулась к зеркалу.

— На самом деле женщины существуют и вне того, что говорят о них мужчины. Даже если эти мужчины — поэты.

  *

Третий конверт Николай нашел дома на письменном столе, хотя дверь была заперта.

Внутри лежал портрет Елены.

Он был написан углем. Молодая женщина смотрела чуть в сторону, словно художник, зритель и весь окружающий мир представляли для нее временное затруднение. Рот был тронут знакомой улыбкой. Теперь Николай наконец понял ее смысл: не насмешка, не благодарность, а свобода.

Под рисунком стояли строки:

  Погибни злобы миг единый, 
  Погибни лиры ложный звук.

И адрес.

Николай приехал туда на следующее утро. Это был маленький дом у моря, серый, с выбеленными ветром ставнями. Дверь открыла женщина лет сорока. В чертах ее лица он сразу узнал Елену.

— Вы ее дочь?

— Да.

— Она жива?

Женщина не ответила и отступила, позволяя ему войти.

В гостиной стояло пианино. На стенах не было ни одного портрета. Только над камином висела газетная вырезка в узкой черной рамке — та самая статья Николая.

— Зачем она это хранила?

— Мать говорила, что несправедливость полезно помнить. Но не ради мести.

— А ради чего?

— Чтобы не принять чужой приговор за собственную правду.

Она села за пианино и положила руки на клавиши.

— Вы присылали письма?

— Нет.

Николай посмотрел на портрет, который принес с собой.

— Кто тогда?

Женщина пожала плечами.

Здесь рассказчик мог бы объяснить тайну. Сообщить, например, что письма отправляла Селимена, желавшая перед смертью примирить старых друзей. Или что их послала дочь Елены. Или даже что Николай написал их себе сам, находясь в том возрасте, когда совесть начинает говорить голосами умерших.

Но всякое объяснение было бы ложью, потому что облегчило бы его вину.

— Она умерла? — спросил он.

Женщина коснулась клавиш, и в комнате прозвучал первый аккорд.

— Для вас, — сказала она, — она умерла двадцать семь лет назад.

Николай хотел возразить, однако музыка заставила его замолчать. Это была та самая пьеса, которую Елена играла в дыму кадил. Теперь в ней не было ни славы, ни публики, ни его свиста. Только мелодия, безразличная к любви, ревности и запоздалому раскаянию.

Он положил портрет на крышку пианино.

Мы могли бы сказать, что это была жертва. Но люди любят называть жертвой то, что им уже не принадлежит.

Когда музыка закончилась, женщина осталась сидеть неподвижно.

Николай вышел из дома, не попрощавшись. На берегу он достал старую записную книжку и впервые за много лет написал четыре строки. Потом вырвал страницу, сложил ее и бросил в море.

Волна вернула лист к его ногам.

И тогда он понял: боги принимают новые жертвы не потому, что простили нас, а потому, что знают — мы все равно принесем их слишком поздно.