Жизнь в трендах

Иван Петрович проснулся не от звона будильника, а от вибрации смартфона на подушке. Экран мигнул, и тело отреагировало раньше сознания: рука метнулась к телефону, большой палец разблокировал, глаза сфокусировались на ленте. Всё это – за три секунды, на автопилоте, как у собаки Павлова при звуке метронома.
Он потянулся, зевнул и, глядя в потолок, произнес своё первое за день осмысленное звуковое сочетание:
– Вау!
Это было не удивление красотой утра. За окном, впрочем, и не было никакой красоты: ноябрь, серое небо, мокрые крыши, голые тополя. «Вау» было рефлексом. Так он реагировал на всё: на новую серию сериала, на скидку в маркетплейсе, на сообщение от начальника, на фотографию чужого завтрака. Слово давно оторвалось от значения и стало просто звуком, означающим: я жив, я онлайн.
Он взял телефон. Лента новостей пестрела заголовками, каждый из которых был сконструирован так, чтобы выжать из читателя максимальную дозу дофамина за минимальное время.
– КРИЗИС! Экономисты в шоке! – прочитал он и выдохнул:
– О май гад!
– Учёные нашли способ жить вечно: достаточно есть ЭТО, – прочитал ниже и тут же выпалил:
– Шок-контент!
Он даже не вникал в суть. Не кликал. Не дочитывал. Ему важнее была сама эмоция – вернее, её имитация, – которую требовалось продемонстрировать, чтобы почувствовать себя причастным к информационному потоку. Прочитать заголовок и не отреагировать – всё равно что не существовать. Если ты не сказал «вау», значит, тебя уже нет.
В голове, где-то очень глубоко, под слоями мемов и реакций, шевельнулась мысль: а что, если я просто полежу? Посмотрю в потолок? Подумаю о чём-нибудь своём? Мысль была слабой, беспомощной, как слепой котёнок, и тут же утонула в новом уведомлении.
– Ваш заказ доставлен в пункт выдачи.
– Найс, – сказал Иван потолку.

На кухне жена, Мария Ивановна, варила кофе. Она делала это медленно, по-старинному, в турке, помешивая ложечкой. Ей было сорок три, и в последнее время она всё чаще ловила себя на том, что разговаривает с мужем как с иностранцем, который выучил русский по субтитрам к тиктокам.
– Вань, ты видел, что цены на гречку снова выросли? Что будем делать?
Иван почесал затылок, посмотрел на пустую пачку в шкафу и, вместо того чтобы предложить решение – купить в другом магазине, перейти на рис, в конце концов, просто вздохнуть по-человечески, – громко воскликнул:
– Жесть!
– Ну да, жесть, – согласилась Мария, не оборачиваясь. – А ещё говорят, что зимой будет дефицит электричества. Тарифы поднимут на сорок процентов.
– Трэш! – отрезал Иван, намазывая масло на тост. Масло было холодное, рвалось кусками. Он не заметил.
– И что нам теперь, свечи покупать? Генератор? Может, к маме переедем на зиму, у неё печка?
– Краш!
Но слово вылетело автоматически, как реакция на красивую фотку в ленте, которую он листал параллельно, держа телефон в левой руке. На ней была собачка в свитере. А держала её на руках чика краш.
Жена поставила турку на стол. Посмотрела на мужа. Он жевал тост, глядя в экран, и на лице его блуждала лёгкая, ни к чему не привязанная улыбка.
– Ваня, – сказала она тихо. – Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Заморгал.
– А?
– Я спросила, что нам делать зимой.
Пауза. Иван открыл рот. Закрыл. В голове мелькнуло что-то настоящее – тревога, ответственность, желание обнять жену и сказать: «Не бойся, разберёмся». Но слова не сложились. Они утонули, не доплыв до языка. Вместо них на поверхность всплыло:
– Вайб не очень.
Жена кивнула. Взяла свою чашку. Села у окна.
Она привыкла. Знала, что муж не злой, не глупый – в университете он писал неплохие курсовые по социологии, цитировал не только Ленина, но и Баумана, спорил о постмодерне. Просто его мозг, как она понимала, перестал формировать сложные предложения. Заменил их набором готовых реакций из комментариев. Как будто кто-то взял его словарный запас и заменил все слова на стикеры в мессенджере.
Она пила кофе и думала: а я сама? Когда я в последний раз сказала ему что-то длиннее трёх слов? Когда я в последний раз прочитала книгу, а не пересказ в телеграм-канале?
Мысль была неприятной. Она отпила кофе и сказала:
– Ладно. Куплю гречку в дискаунтере, там дешевле.
– Респект, – сказал Иван, не отрываясь от телефона.
Мария не обиделась. Обижаться было не на кого. Обижаться на телефон – всё равно что обижаться на дождь.
– Еду джобить! – Иван вскочил, натянул куртку на ходу.

На работе, в опенспейсе на четвёртом этаже бизнес-центра «Меридиан», царил хаос. Упал сервер. Не просто завис – лёг, окончательно и бесповоротно. Мониторы погасли. Телефоны раскалились. Клиенты звонили, писали, угрожали.
Коллеги бегали с ноутбуками, как ищущие туалет на ярмарке. Кто-то кричал в трубку: «Мы работаем над проблемой!» Кто-то гуглил «как поднять сервер за пять минут». Стажёр Дима сидел под столом и ел бутерброд, решив, что если его не видно, то и спрашивать не с кого.
Начальник отдела, Сергей Викторович – лысеющий, вечно потный, пятидесяти двух лет, – подбежал к Ивану. Галстук сбился, на лбу блестели капли.
– Петрович! Клиенты в ярости! Тридцать семь звонков за десять минут! Что отвечать?!
Иван посмотрел на чёрный экран монитора. Потом на начальника. Развёл руками. В голове была пустота – не тревожная, не рабочая, а та самая, комфортная пустота, в которой не нужно ничего решать. И из этой пустоты, как из автомата с жвачкой, выпало:
– Фэйл!
– Какой фэйл?! – заорал Сергей Викторович, и жилка на виске вздулась. – Нам нужно техническое объяснение для клиентов! Текст! Слова! Предложения с подлежащим и сказуемым!
– Лаг! – твёрдо сказал Иван.
– Какой лаг?! Сервер лежит! Физически! Диск сгорел!
– Дизлайк! – добавил Иван для убедительности и показал большой палец вниз. Жест был автоматическим, из тех, что он ставил под видео на YouTube.
Сергей Викторович схватился за голову. Потом за галстук. Потом за голову снова. Ему хотелось кричать, но кричать было не на кого. Иван смотрел на него с искренним, почти детским недоумением, как собака, которой сказали «нельзя», а она не понимает, что именно нельзя.
В этот момент мимо пробежала стажёрка Ксения с планшетом, прижатым к груди.
– Иван Петрович! Вы видели новый мем про нашего гендиректора? Кто-то пришпандорил голову к телу кота!
Лицо Ивана просветлело. Преобразилось. Это была его стихия, его родной язык, его территория.
– Рофл! – воскликнул он с искренней, глубокой, настоящей радостью. Впервые за день в его глазах появился живой блеск. – Скинь в чат! Скинь немедленно!
– Но его, поговаривают, уволят после этого, – шепнула Ксения, оглядываясь. – Совет директоров в бешенстве.
– Кринж! – поморщился Иван. Блеск погас.
Сергей Викторович смотрел на эту сцену и чувствовал, как что-то в нём ломается. Не сервер. Что-то более фундаментальное. Он вспомнил, как двадцать лет назад, на своей первой работе, они с коллегами часами спорили о стратегии, рисовали схемы на доске, пили чай из гранёных стаканов и говорили словами. Длинными, сложными, иногда корявыми, но своими словами.
Он махнул рукой и пошёл звонить клиентам сам, а Иван через час, насладившись мемом, решил пообедать.
В столовой на первом этаже Иван Петрович сидел один. Перед ним стоял поднос: борщ, котлета, компот. Он ел механически, глядя в телефон. Листал. Листал. Листал. Большой палец работал как поршень.
Рядом сел коллега, Паша из аналитики. Паша был странный: читал бумажные книги, носил очки с толстыми стёклами и иногда, в разговоре, использовал слова длиннее двух слогов.
– Иван, – сказал Паша, помешивая суп. – Ты слышал, что отдел сокращают? Треть штата. Говорят, заменят нейросетью.
Иван Петрович поднял глаза от телефона.
– ИИ-апокалипсис, – сказал он.
– Ну, не совсем апокалипсис. Просто... – Паша замялся. – Просто мне тревожно. У меня дочь, ей семь. Ипотека. Я не знаю, что буду делать, если...
– Рил? – сказал Иван.
– Да, рил, – вздохнул Паша. – Я просто хотел поговорить. По-человечески.
Иван Петрович посмотрел на Пашу. На секунду… на одну короткую, мучительную секунду он захотел сказать что-то настоящее. Что-то вроде: «Я тоже боюсь, Паш. Я не знаю, что будет. Давай держаться вместе». Слова были где-то там, в глубине, за стеной из мемов и реакций. Он чувствовал их, как чувствуют фантомную боль. Боль есть, а того, что болит – уже нет.
– Сигма, – сказал он вместо этого. – Ты сигма, Паш. Справишься.
Паша посмотрел на него долго. Потом кивнул. Встал. Унёс поднос.
Иван Петрович остался один. Доел котлету. Не почувствовал вкуса.

Вечером Иван пошёл с другом Алексеем в бар «Точка кипения» на Пятницкой. Алексей рассказывал о сложной ситуации с ипотекой и разводом. Говорил долго, путано, перескакивал с одного на другое, возвращался, начинал заново. Искал поддержки. Совета. Человеческого сочувствия. Того, что было между ними много лет, со студенческой скамьи.
– ...и вот я стою посреди комнаты, чемодан открыт, рубашки торчат, а она говорит: «Всё кончено, Лёша. Я больше не могу». И я стою. Просто стою. Как дурак. С рубашкой в руках. И не знаю, что сказать. Не знаю, что делать, Ваня. Мне страшно. Мне сорок один год, и мне страшно, как в детстве, когда терялся в метро.
Алексей замолчал. Глядел в свой бокал. Пальцы дрожали.
Иван слушал. Кивал. Делал глоток крафтового пива – IPA, мутное, дорогое. Его лицо выражало максимальную вовлечённость: брови сведены, губы поджаты, голова чуть наклонена. Идеальная мимика эмпатии. Но глаза оставались стеклянными. Он ждал паузы. Не чтобы ответить – чтобы вставить реакцию. Как в чате: кто-то пишет длинное сообщение, а ты ставишь эмодзи.
Алексей поднял глаза. В них была мольба.
– Ну? Что скажешь?
Иван глубоко вздохнул. Собрался с мыслями. В голове обрывки фраз, мемы, твиты, подписи к рилсам, комментарии. Он искал слово. Настоящее. Своё. То, что скажет: «Я тебя слышу. Я рядом. Мне больно за тебя».
Слово не нашлось.
Он выдал самую сильную реакцию, какую только знал:
– Вайб!
Алексей моргнул.
– Какой вайб? У меня жизнь рушится. Жена уходит. Дочь будет видеть меня раз в неделю. Я не знаю, где буду жить через месяц.
– Муд! – уточнил Иван, пытаясь показать, что понимает грустное настроение друга. Даже кивнул для убедительности. – Муд, братан.
– Ты меня вообще слушаешь?
– Лол! – внезапно рассмеялся Иван. Не над Алексеем. В голове всплыла смешная картинка с котом, присланная в рабочий чат пять минут назад. Кот сидел в коробке с надписью «This is fine». Рефлекс сработал быстрее мысли.
Тишина.
Алексей смотрел на него. Долго. В его глазах что-то гасло – не злость, не обида, а что-то более тихое и окончательное. Усталость. Принятие. Он не может. Он просто не может.
– Знаешь, Ваня, – сказал Алексей тихо. – Помнишь... общагу... мы до утра... ты тогда... ну про Раскольника... что ему можно больше... ну, больше чем другим... помнишь? Ты своими словами говорил. И я подумал: вот, человек… голова думает.
Иван молчал.
– А сейчас, – продолжил Алексей, вставая, – сейчас ты... ты бот. Как чат-бот, которого обучили на комментариях в YouTube. Я говорю с тобой, а ты мне стикеры шлёшь.
Он положил на стол купюру. Надел куртку.
– Лёша, – сказал Иван. – Подожди.
Алексей обернулся.
Иван открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Лицо его исказилось – не гримасой, а усилием. Как будто он пытался поднять что-то очень тяжёлое.
– Я... – начал он. – Это... кринж, что я...
Алексей покачал головой. Улыбнулся грустно.
– Ладно, Вань. Бывай.
Хлопнула дверь.

Иван Петрович остался один. Бар гудел вокруг: смех, звон бокалов, чья-то гитара в углу. Но вокруг него было тихо. Он смотрел на пустой стул друга. На недопитый бокал. На купюру, которую Алексей оставил – за обоих, как всегда, потому что Иван вечно забывал кошелёк.
Ему стало одиноко. По-настоящему. Не «вайб не очень», не «кринж», не «депрессняк». Одиноко. Как в детстве, когда мама уходила на ночную смену и в квартире было темно, только холодильник гудел. А когда переставал – казалось, что тишина имеет вес и давит на барабанные перепонки.
Ему стало тревожно. Непонятно. Больно.
Он хотел сказать: «Мне грустно». Или: «Я ошибся». Или: «Прости, Лёша, я не умею». Или просто: «Мне плохо, и я не знаю почему».
Но старый словарь был стёрт. Не пуст – заменён. Как будто кто-то взял его язык, его настоящий, живой, корявый, его язык, и заменил на набор кнопок. Нажми «рофл» – и не надо думать. Нажми «кринж» – и не надо чувствовать. Нажми «вайб» – и не надо быть.
Он посмотрел на бармена, который протирал стойку. Молодой парень, татуировки на предплечьях, серьга в ухе.
– Сад...– произнёс Иван Петрович тихо, почти шёпотом.
Бармен поднял бровь.
– Что?
– Сад, – повторил Иван. И сам не понял, что имел в виду. Sad. Грусть. Но даже это слово было не его – чужое, английское, из мемов. Он не мог сказать «мне грустно». Не мог. Язык не поворачивался. Точнее, поворачивался, но упирался в стену.
– Депрессняк, – пояснил он, доставая телефон.
Бармен пожал плечами и вернулся к стойке.

Иван открыл Telegram. Пальцы сами потянулись к камере. Он сделал селфи: грустное лицо, чуть наклонённая голова, пустой бар на заднем плане. Наложил чёрно-белый фильтр. Написал подпись:
«Жизнь боль. #экзистенциальныйкризис #осеньвдуше #одиночество #невыносимаялёгкостьбытия»
Последний хештег он добавил не потому, что читал Кундеру. Он даже не смотрел некогда нашумевшую экранизацию. Написал потому, что видел его в чьём-то профиле и слово «невыносимая» красиво смотрелось.
Нажал «Опубликовать».
И почувствовал облегчение. Настоящее, физиологическое, как после таблетки. Состояние было оформлено. Упаковано. Конвертировано в контент. Теперь оно существовало не внутри него – снаружи, в ленте, где его могли лайкнуть, прокомментировать, пролистать. Где оно было безопасным. Потому что настоящее чувство внутри – это страшно. А хештег – нет. Хештег можно удалить.
Три лайка за минуту. Комментарий от коллеги: «Держись, бро». Стикеры с обнимающимся котом.
Иван Петрович выдохнул. Всё в порядке. Я существую. Меня видят.
Он допил пиво. Посмотрел на пустой стул. Открыл чат с Алексеем. Набрал: «Лёх, прости». Посмотрел на слова. Удалил. Набрал: «Кринж, что так вышло». Посмотрел. Удалил. Выбрал эмодзи «Сложенные руки». Отправил.
Закрыл чат.

Ветер бил в лицо. Иван шёл пешком – три остановки до метро, потом ещё две на автобусе. Шёл и думал. Вернее, пытался думать. Мысли приходили обрывками, как повреждённые файлы: Алексей... рубашка в руках... мама... общага... Достоевский...
Он вспомнил. Вспомнил, как в девятнадцать лет сидел на подоконнике в общаге, курил «Приму» и читал «Записки из подполья». И как внутри что-то болело от чужих слов, и эта боль была своя, настоящая, и он мог её назвать. Мог сказать: «Мне тошно от того, что я слаб». Мог сказать: «Я боюсь стать никем». Мог сказать: «Я люблю эту девушку, и мне страшно, что она уйдёт».
Когда это кончилось? Когда слова кончились?
Он не помнил. Это произошло не в один день. Не было момента, когда он проснулся и обнаружил, что разучился говорить. Это было медленно. По капле. Сначала – «лол» вместо смеха. Потом – «кринж» вместо неловкости. Потом – «вайб» вместо целого спектра ощущений. Потом – хештеги вместо мыслей. Потом – стикеры вместо слов. И вот теперь он стоит на остановке, мёрзнет, и не может сказать себе: «Мне одиноко, и я скучаю по себе прежнему».
Потому что «прежний» – это тоже чужое слово. Из мема. «Я в порядке, а ты?» – «Нет, я прежний». Ха-ха. Рофл.
Автобус подъехал. Иван зашёл. Сел у окна. Прижался лбом к холодному стеклу.
– Мне очень грустно, – тихо прозвучало в голове.
Три слова. Свои. Настоящие.
Он замер. Прислушался. Слова были хрупкие, как первый лёд на луже. Одно неосторожное движение – и прозрачный лёд треснет.
Мне грустно. Я потерял друга. Я теряю жену. Я теряю себя. И я не знаю, как это исправить. И мне страшно.
Он закрыл глаза. По щеке покатилось что-то тёплое. Не «слёзы-кап».  Просто солёная вода.
Автобус тряхнуло на выбоине. Иван открыл глаза. Достал телефон. Посмотрел на экран.
Палец завис над иконкой Telegram.
Он не стал ничего писать. Не стал делать селфи.
Он просто сидел, чувствовал, и молчал.
И это, впервые за долгое время, было его решение.

На следующий день Иван проснулся от звона будильника. Настоящего, старого, с двумя металлическими чашечками, который его жена заботливо поставила на тумбочку, потому что его телефон стоял на беззвучном.
Он потянулся. Зевнул. Посмотрел в потолок.
Телефон вибрировал. Уведомления. Лента. Новости. Мемы.
Он не взял его.
Лежал. Смотрел в потолок. Слушал, как на кухне жена ставит турку на плиту. Как шипит газ. Как за окном кричит ворона.
– Вань! – крикнула Мария Ивановна. – Кофе будешь?
Он открыл рот. Хотел сказать «да». Простое, односложное, человеческое «да».
– Найс, – вылетело автоматически.
Он поморщился. Закрыл глаза. Попробовал снова.
– Да, – сказал он. Тихо. Хрипло. Как будто слово было тяжёлым, как камень, и его надо было поднять. – Да, Маш. Буду. Спасибо.
Пауза на кухне. Длинная.
– ...Хорошо, Вань, – сказала Мария. И в её голосе было что-то новое. Не удивление. Не радость. Внимание. Как будто она услышала. По-настоящему.
Иван встал. Не взял телефон. Пошёл на кухню босиком, по холодному линолеуму. Сел. Посмотрел на жену. Она стояла у плиты, помешивала кофе, и в утреннем свете её волосы были седыми у висков, и он вдруг увидел это. По-настоящему. Не «кринж». Не «олд». Просто: она стареет. Мы стареем. И это не контент. Это жизнь.
– Маш, – сказал он.
– Чего?
– Я... – он запнулся.
Слова шли тяжело, застревая как рыбья кость.
– Я вчера... с Лёшей... я был...
Он замолчал. Сглотнул.
– Я был как... как бот. Как пустой. И он ушёл. И мне...
Он замолчал. Не потому, что не было слов. Потому что слова были слишком… слишком настоящие. Трудно выговариваемые.
Жена поставила турку. Села напротив. Взяла его за руку.
– Я знаю, Вань, – сказала она тихо. – Я давно знаю.
Они сидели. Молчали. Пили кофе. За окном было серое ноябрьское утро, и голые тополя, и мокрые крыши, и никакой красоты.
И это было нормально.
Телефон на тумбочке в спальне вибрировал. Лента обновлялась. Мир требовал реакции.
Иван не слышал.