Батюшка

Свежевспаханная борозда, согретая долгожданным, ласковым апрельским солнышком, парила. Крупные, чёрные грачи деловито, по-хозяйски вышагивали среди комьев влажной, жирной земли. На краю поля, на меже, неподалеку от заглушённого своего трактора выкладывал на расстеленную газету обеденную снедь один из самых возрастных и заслуженных трактористов совхоза Иван Федорович Битюгов. Рядом, раскинув руки в стороны, развалился на прошлогодней пожухлой траве молодой парень - присланный три дня назад на практику из города, студент сельскохозяйственного техникума Василий Пахомов.
Иван Федорович аккуратно высыпал из бумажного кулька на газету варёную картошку «в мундире» - «нелупяшку», выложил из холщовой сумки солёные «бочковые» огурчики, сало, добрый ломоть хлеба, бутыль ядрёного домашнего кваса. Нарезая перочинным ножом щедрые пласты домашнего сала «с прожилочкой», добродушно пробасил: «Что, «прахтикант», умаялся с непривычки-то? Руки-ноги не держат поди?. На земельке труд, паря, он такой. Ну, ничего. Сейчас мы с тобой подзаправимся.»
«Прахтикант» Василий поднялся с земли, потянулся сладко, «до хруста» и улыбнулся.
- Да уж! Тяжек труд советского хлебороба... Но, мне всё равно здесь нравится! Красота-то какая вокруг! Природа!
- Отож! Это тебе не в городе твоём! У вас там что? Одна пылюка да суета, «транваи» звенят, да милиционеры свистят. Торопятся все куда-то, суетятся, а куда спешат и сами, поди, не знают. А у нас? Вона! Глянь, какие просторы и красотища! Вся глыбь и суть земли русской, паря, она - в селе и в деревне! Вот так-то! Ну, садись, давай, рубать! Одной красотой-то сыт не будешь!
Василий уселся рядом, соорудил себе добротный бутерброд с салом, взял «на вприкуску» солёный, крепкий, хрустящий огурчик. Щедро откусил, захрустел довольно и вдруг, показывая куда-то вдаль надкушенным огурцом, спросил: «Дядь Вань, а это там кто?»
Иван приложил «козырьком» ладонь ко лбу, посмотрел на противоположный край вспаханного поля.
   На другом конце вдоль пахоты неспешно двигалась необычная процессия. Первым шёл невысокий и худой священник. В одной руке у него было кадило, другой рукой он нёс, прижимая к телу, складную подставку - аналой. Следом за ним, будто утята за своей мамкой-уткой, семенили в рядок четыре бабульки. У каждой в руках, похоже, по две-три иконы в рамках.
- А. Это отец Алексей.
- Поп что ли?!
«Сам ты поп! Это священник наш местный. Батюшка! У нас на селе все, даже председатель, только так его и называют. Большого ума, душевной силы и доброты человек - отец Алексий! Церкву-то нашу видал?» - Иван махнул рукой в сторону. Там вдали, на пригорке, в самом центре села стояла высокая, величавая белого камня колокольня сельской церкви.
- В поле-то он что делает?
- А что священнику положено, то и делает. Молебен.
«Интересная у вас тут «битва за урожай»!» - рассмеялся Василий.
«А ну, цыц, сопля! Много ты понимаешь!» - Внезапно посерьёзнел Иван.
Тракторист достал из кармана фуфайки пачку папирос. Закурил.
- В 43-м году, аккурат, в апреле здесь бои были страшные. Народу полегло - тьма. До сей поры каждый год по весне из-под плуга то железка какая выскочит, а то и косточки человечьи. Теперь уж и не разобрать - то ли нашего бойца, а то ли... Наших безымянных и безвестных в этих полях, почитай, чуть ли не полк полег. А кто их тогда толком хоронил-то? Вот отец Алексей по ним и молится. Оно и правильно. Мой батька также вот, где-то в Польше... По нему, поди, молитовку-то никто там вот так не прочтёт.
Иван вдруг заморгал часто-часто, отвернулся, зажмурил глаза и вытер их крючковатыми, грубыми, натруженными пальцами.
«Ох ты ж, папиросы ядрёные какие. И дым ишшо прям в глаза!» - шмыгнул носом и пробормотал, будто оправдываясь, Иван Федорович. 
- Да-а-а-а... А вот которые за ним идут - это наши местные бабулечки, солдатки. И в руках у них не токмо иконы. Фотокарточки. Отцы, мужья да братья. Вон та, которая в синем платке - это баба Дуся, Евдокия Никитична. К которой тебя на постой определили. У неё на войне отец и два брата без вести сгинули. Третий-то брат после войны вернулся было с фронта, да пораненый весь. Недолго пожил-то. Помер. А сама она, пока немцы здесь были, тут партизанила. Отчаянная была. Которая следом за ней - это баба Анечка. Сказывают, в девках была красивённая - глаз не оторвать! Замуж вышла, а на другой день мужа ейного на фронт призвали, а потом и похоронка на него пришла. А уж после войны к Анечке со всей округи женихи да сваты много раз приезжали. Всем «от ворот поворот дала», всё мужа своего ждала. По сей день ждёт...  Да у нас, почитай, в каждой избе -  кто на фронте погиб, кого в Германию угнали. Вот так вот, паря.
Иван пожевал мундштук потухшей папиросы, зло сплюнул её, потянул из пачки новую, закурил снова.
-  До войны, говорят, село наше, почитай, полтораста дворов было! А в войну-то его «раскатали по брёвнышку», осталось с пяток домов да церква! Во! И захирело бы село совсем вконец. Народ мало кто вернулся. Только потом, вишь ты, нашёлся умный человек. Мол, церковь наша большую историческую и архитектурную ценность имеет. Взялись, значится, её реставрировать. И, вишь ты, потянулся народ в село! Возвращаться начал, да с соседних деревень захудалых к нам перебрались на жительство. В совхоз вошли. Первые места кажный год берём! И у нас сейчас дворов-то поболе даже чем до войны было!
Иван вдруг перешёл почти на шёпот..
- А село-то наше до революции как называлось, знаешь? Воскресенское! Вот и получается, что село наше, навроде как бы, воскресло вокруг церквы-то нашей! ПонЯл?! Стало быть, нельзя на земле без церквы-то, никак нельзя! А ты говоришь «поп»!
«А ты, дядь Вань, никак верующий? И в церковь на службу ходишь?» - улыбнулся Василий.
Иван стушевался, обмяк.
- Я то? Да куда мне! Не, если что отцу Алексию по хозяйству помочь или по строительству там - это завсегда, пожалуйста, а на службу... Куда мне! Верующий... Скажешь тоже.
Иван засуетился, принялся собирать остатки обеда в холщовую сумку.
- Не знаю, паря, как оно там наверху всамделишно, но что-то там точно есть. Ты посмотри вокруг! Какая мощь! Одних птичек да зверушек, да букашек-таракашек множество какое! А мы, опять же, человеки? Нас сколько! Такое на пустом месте само собой никак не появится! Это ж, всяко-разно, кто-то создал! И «колхозу такому глобальному» без председателя, без управления никак нельзя!
- Так понятно кто. Эволюция. Дарвин всё ж описал подробно. А люди от обезьян произошли.
Иван встал, отряхнул свободной рукой колени своих ватных рабочих штанов, подтянул голенища сапог.
- От обезьян... Вот вы городские - точно от них, от обезьян! А мы - деревенские, мы от землицы пошли! Из неё вышли, на ней живем, в неё и вернемся. Холим мы её да лелеем, защищаем, если надо, а она нас за то кормит и согревает. Неспроста же говорят «земля-матушка». От земли на Руси вся сила! ПонЯл, Дарвин?
- Ну ты, дядь Вань, прям философ!
«А то! Мы воскресенские такие! Головастые!» - Подобрел и улыбнулся Иван. - «Заболтал ты меня совсем, балабол полосатый! Работать пошли! Нам ещё пахать и пахать! Да сегодня пораньше закончим, солярку-то только завтра утром подвезут.»

Вечером Евдокия Никитична очень удивилась, когда ее «квартирант непутёвый» - городской «прахтикант Васька» чуть ли не силой отнял у неё вёдра и вызвался натаскать воды из колодца, а потом ещё и принес, аккуратно сложив у печи, здоровую охапку дров.
- Это на утро тебе, баб Дусь, чтобы самой-то не таскать. И я смотрю, дров-то у тебя немного осталось, а в сарае чурбаки неколотые лежат. Так я завтра наколю, баб Дусь. Да и сарай надо бы тебе поправить, упадет скоро. Поправим! Я умею! Правда!
Баба Дуся заулыбалась, вытирая уголком головного платка вмиг увлажнившиеся глаза.
- Да куды там, сынок! Брось! В страду-то к ночи себя б до кровати донесть, а ты говоришь сарайку править!
«А я тогда после практики задержусь у тебя на пару деньков да и поправлю сарай и ещё, что по хозяйству надо будет.» - Василий улыбнулся и ласково приобнял совсем ошалевшую от неожиданности бабку. - «Всё сделаем, баб Дусь, обязательно сделаем!»
Евдокия прижала к груди свои маленькие, морщинистые, будто мочёные яблоки, кулачки. Посмотрела по-доброму снизу-вверх на Василия.
- А я блинков тебе, сынок, ноне спеку! У меня блины-то знаешь какие! Ум отъешь! Да с вареньицем, с малиновкой!
«Ну, спасибо! Не откажусь! Я, баб Дусь, пойду, пройдусь. О! прям стихи!» - Василий весело рассмеялся и шмыгнул из избы в тёмные сени.
Евдокия снова смахнула платком набежавшую старческую слезу.
- Ты подумай... А я на него давеча батюшке жалилась. Дура старая. А он вона чаво. Ну, и нехай слушает себе эту магнитофону свою. Мешает он мне что ли?! Всё одно ж, тетеря глухая, не слышу ничаво. Навела напраслину на человека. Господи, грех-то какой!
Несмотря на усталость после тяжёлого рабочего дня, Василий с удовольствием, неспеша шел по сельской улочке, улыбаясь каким-то своим мыслям. На душе у него было светло, легко и как-то просторно что ли. Будто нечаянно распахнул он её и вдохнул вполную живого, пьянящего, весеннего воздуха. Сам не заметил, как ноги принесли его в самый центр села, к церкви. Василий поднял глаза кверху и замер. Вблизи церковная колокольня казалась огромной, закрывая собой половину неба, окрашенного закатом, упираясь куполом в низкие, рваные апрельские облака.
- Впечатляет, правда?
Василий вздрогнул от неожиданности, услышав голос за спиной. Обернулся, опустил глаза вниз. Перед ним стоял худой, невысокий, с белоснежно седой бородой и необычайно ясными и умными глазами тот самый священник, которого он видел сегодня в поле.
- Да уж. Глобально. Здравствуйте! Вы отец Алексей, да?
«Он самый. А ты, стало быть, Василий.» - Священник улыбнулся, взяв Василия под локоть. - «Евдокия про тебя рассказывала. Жаловалась. Ты уж, Василий, в другой раз, будь добр, магнитофон по ночам громко не включай. Евдокия - бабушка старенькая, ей покой нужен.»
«Я больше не буду. Честно!» - Василий смутился и торопливо, часто замотал головой.
- Вот и хорошо. Вот и слава Богу. Что слушаешь-то хоть?
- Да, разное. Высоцкого в основном.
- О! И то хорошо. Владимир Семёнович хороший поэт был. Настоящий. Душа у него за Родину, за людей искренне болела.
Василий вытаращил удивлённые глаза на священника.
«Что? А ты думал, раз я поп, то мне только псалмы да акафисты?» - Рассмеялся батюшка. - «Если песни хорошие, то отчего б и не послушать. Всякое дыхание Господа хвалит.»
Вдруг, священник как-то очень внимательно посмотрел на него и не спрашивая, а скорее, утверждая, сказал: «А ведь ты, Василий, крещённый...»
«Да. Бабка в детстве покрестила.» - От чего-то снова смутился Василий. - «Я ж с бабушкой жил. Родители-то мои... Это потом, когда бабушка умерла, меня уж в детдом, а до этого с ней жил. Она и покрестила. Я маленький тогда был совсем.»
«А крест почему не носишь?» - снова удивил своей прозорливостью батюшка.
- Да как-то...
- Тебе когда в армию?
- Вот практику закончу, диплом получу и заберут.
- Забирают, Василий, в вытрезвитель, а Родину защищать - призывают.
Батюшка сжал на удивление крепкими пальцами локоть Василия.
- Пойдем-ка, отрок, ко мне зайдём. Посидим, чайку попьём, побеседуем.
- Неудобно.
- Неудобно незванным гостем в окно лазить, а когда в дверь приглашают, тогда отказывать неудобно. Пойдём, пойдём.
Отец Алексей жил в небольшом, но крепком домишке тут же рядом с церковью. В комнате, в центре стола стоял пузатый самовар, фарфоровый, расписной заварочный чайник и такая же чашка. Батюшка прошел в крохотную кухоньку, принёс ещё одну чашку и вазочку с печеньем и конфетами.
«Только-только заварил, да тебя углядел в окно. Вот сейчас, как раз, и почаёвничаем.» - сказал батюшка, поставив угощение на стол.
Затем он подошёл к старенькому комоду, открыл один из ящиков и что-то достал оттуда.
- Подойди-ка, Василий.
Василий подошёл.
- Главу преклони, отрок. Ты ж, вон какой богатырь, не достану.
Василий наклонил голову и батюшка повесил ему на шею нательный крест на простеньком, но крепком гайтане.
«Вот так-то оно лучше будет.» - Сказал отец Алексей и перекрестил Василия. - «Ты только не снимай. Не снимай, солдат, слышишь? Носи!»
«Не сниму. Честно!» - как завороженный пробормотал Василий.
- Вот и правильно. Вот и слава Богу! А теперь можно и чайку попить. Пойдём.
Сидя за столом, Василий с удовольствием приговаривал уже третью чашку чая. Такой чаёк только в деревне и попробуешь! Крепкий, ароматный, с какими-то хитрыми травками. Их секрет, обязательно «переданный еще от прабабки»,  радушный хозяин вам, тем не менее, ни за что не откроет. Да чтоб кипяточек непременно из самовара, да на еловых шишках. Это вам не из чайника «со свистулькой» с газовой плиты, или, того хуже, из чайника электрического.
- А церковь у вас, правда, красивая очень! Хорошо, что её восстановили. Дядя Ваня мне сегодня про нене рассказывал.
- Господь управил! Церкви нужно восстанавливать. России без церкви никак нельзя. Знаешь, Василий, много чего ещё выпадет на долю России-матушки. И разруха будет, и война, да не одна, и война страшная. Но, пока стоит церковь на земле православной, пока вера православная в душах людских жива будет, не оставит Господь Россию. Всё сдюжит, всё выдержит. Ломать-то всегда проще, чем строить. Сколько церквей порушили. И после революции, и в войну. Нашему храму сильно досталось. И я к тому, грешным делом, руку приложил...
-Вы?! Как так?!
Василий так и застыл, держа чашку с чаем на полпути ко рту.
- Да вот так. Воевал я здесь. В 43-м. Село несколько раз из рук в руки переходило. Когда немцы в нём стояли, на колокольне у них пулеметный расчет располагался. Вот и косил он нашего брата, а мы, стало быть, садили по колокольне из всего, что имелось. А потом, когда село уже под нами было, немец в контратаки ходил. На колокольне у нас наблюдательный пункт был, с неё вся округа, как на ладони и немцы очень хотели артиллерией эту колокольню снести вместе с наблюдателем. Со мной, то бишь. Устояла колокольня-то. Там-то я тогда и дал обет, что если жив останусь, то в церковь эту обязательно вернусь. И видишь, какая штука, до самого конца войны даже ни одного серьезного ранения. Уберёг Господь.
- И вы сразу после войны на священника пошли учиться? В эту, как её, семинарию?
- Не сразу. Демобилизовался я только в 49-м. Там же, в Германии служил. Ну, а потом да, в семинарию. Куда ж мне ещё? Я ж из «поповских», как говорится. И дед мой, и отец священниками были. За то и муки приняли, пострадали за веру в лагерях...
На свою «квартиру», к бабе Дусе, Василий вернулся уже далеко за полночь. Отец Алексей очень интересно рассказывал, объяснял. Сам не замечая как, Василий выложил батюшке всю свою жизнь, все свои мысли, все свои грехи и сомнения. И отец Алексей какими-то на удивление простыми и понятными словами успокоил, объяснил, «разложил по полочкам» всё, что когда-то терзало молодой, пытливый ум Василия.

Когда практика закончилась, Василий, как и обещал, задержавшись на пару дней, поправил сарай у бабы Дуси, почистил и обновил дымоход печи в её старенькой баньке, заменил штакетник палисадника, отремонтировал калитку.
Евдокия Никитична провожала его как родного внука. Напекла в дорогу целый узелок ватрушек и пирогов, всучила банку варенья «с малиновкой». Искренне плакала, вытирая слезы всё тем же платочком.
- Ты уж не забывай меня, внучек! Приезжай ко мне, быват что! Я ждать тебя буду! Молиться буду за тебя, внучек!
Василий обнял бабу Дусю. В глазах у него защипало, запершило в горле и голос предательски дрогнул: «Приеду, баб Дусь. Обязательно приеду!»
Автобусная остановка в селе располагалась на центральной улице, недалеко от церкви. Утром в будний день пассажиров практически не было и Василий с комфортом устроился в пустом салоне на заднем сидении. Автобус уже отъехал от остановки, когда Василий обернулся и увидел стоящего у церковной ограды батюшку. Отец Алексий медленно, торжественно и широко перекрестил отъезжающий автобус. Тот уже скрылся за поворотом, а батюшка долго ещё стоял, сложив руки на низенькой церковной ограде, положив на них голову, и задумчиво смотрел куда-то вдаль.

Ефрейтор Василий Пахомов, пулемётчик разведывательной роты, парашютно-десантного полка из состава ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан с трудом разжал тяжёлые веки и тут же прищурился. Непривычно яркий свет лампы на потолке госпитальной палаты бил по глазам. В голове гудело. Тугая повязка плотно сжимала грудь и мешала дышать. Шершавый, как наждак, язык в пересохшем рту отказывался слушаться.
 «Пить.» - Одними губами прошептал Василий. - «Пить.»
«Сестра! Сестра! Тут это! Тут новенький очнулся!» - послышался голос откуда-то сбоку.
Через мгновение хлопнула дверь и Василий увидел склонившееся над ним женское лицо.
- Очнулся? Хорошо! Сейчас, сейчас, миленький, потерпи!
Василий почувствовал губами прохладный край поднесённого к ним стакана с водой. Сделал несколько небольших глотков живительной влаги.
- Сейчас! Сейчас! Я доктора позову!
Снова хлопнула дверь, через какое-то время хлопнула еще раз и Василий увидел перед собой серьёзное лицо какого-то мужчины в белом халате. Тот бесцеремонно, но аккуратно раздвинул пальцами его правое веко, внимательно посмотрел, тихо сказал что-то непонятное, потом взял Василия за запястье левой руки и около минуты молчал, изредка поглядывая на циферблат своих наручных часов. Затем врач выпрямился и хорошо, по-доброму улыбнулся.
- Замечательно. Ну, с днём рождения тебя, боец! Везучий ты, однако!
Врач опустил руку в карман своего халата, что-то достал и протянул к лицу Василия. В ладони врача был зажат простенький гайтан, на котором висел нательный крест.
- Твоё?
Василий узнал свой крестик, несомненно, это был он, только погнутый и с одной стороны щербатый, будто от него оторвали небольшой кусочек.
- Моё.
«Держи!» - Доктор аккуратно положил крестик ему на грудь. - «Если бы не этот крест, ехал бы ты сейчас, парень, домой в «цинковой электричке». М-да... Пуля-то точно в сердце шла, в трех миллиметрах от него встала.»
Доктор снова полез в карман, достал и положил на грудь Василию рядом с крестиком автоматную пулю с чуть погнутым кончиком.
- Держи вот ещё. На память. Тоже твоё.
Василий медленно, с трудом поднял правую руку, положил её на грудь, накрыв ладонью крестик и пулю.
«Ладно. Ты отдыхай. Я сегодня к тебе ещё зайду. А сейчас постарайся поспать.» - Доктор направился к выходу, возле двери обернулся и задумчиво посмотрел на Василия. - «Однако... Вот и попробуй тут не поверить...»
Василий сжал в ладони нательный крест и пулю, закрыл глаза и провалился в сон. Во сне он улыбался. Ему снилась сельская церковь и невысокий, худой батюшка, сложивший руки на низенькой церковной ограде, задумчиво смотрящий куда-то вдаль...