Пятенский сшытак. Лапоточки. Часть 5

Пятенский сшытак: Лапоточки / Юрий Базыкин

ЧАСТЬ 5. Плати!

Торопится Петрак, ногами поширше загребает, несётся — ажно ветер грудь прогибает. Тёмная ночка сделалась: ни месяца, ни зорьки. Бежал — земли не чуял, так боязно было.

И батяну за ним не угнаться, кабы в запуски пришлось. А и грудастый конь спотыкается — отяжелели ноги Петраковы, скушали годочки силу — давно не хлопец.

Спынился Петрак дух перевести, слухает — не сбрешет ли собака? Глядит навокол — не спыхнет ли светло в оконце. Нет, черно в поле, тихо, что в домовине.

И на тебе — унюхала мужикова ноздря дымок — чуть слышный, дальний, видать. Куда деваться — пришлось Петраку дорогу сопаткой вынюхивать, брести на добрых людей.

И замного уже отмахал мужик, пока не приметил за деревами блисковку. Припустил на огонёк — да вот раз! — и нога в жиже болотной утопла. Он было взад, а и там по пояс дрыгва. Куда ни тыкался — всюдно тягнет, засмоктывает багна. Не то анёл не дремал, не то чертям сладко спалось — а выбрался мужик хиба что мятый малёк, да очи лупатые. А костерок уж вона — рукой подать.

Наблизился Петрак к огоньку — пообсохнуть да ночку перебыть. Подсел, очами водит, а навокол ни души ни шелеста.

Задумался: «Болотце, звестное дело, Хомово. Тута с постной зимы вёска спасается. Ещё по снегу закалелую журавину выщипывают. Какой ни есть, а всё прибыток да прожитьё».

Непокойно мужику, ой непокойно.

Сидит Петрак не ворухнётся, зубами клацает. И не пужливый мужик, а нелюбо на сердце, что самый один да костерок ничейный.

— Гостюешь? — прохрипел кто-то в ухо.

Кабы кура певнем закукарекала — Петрак не так труханул бы, а туточки... Обернулся мужик и чует — послабели егоные ноженьки да нутро скрутило: стоит над ним самый что ни на есть Горб Поганец. Сам чёрный, огромистый, горбатый, голова — что рыло кабанье, хвост петелькой.

— Грейся, мужик, за то платы не беру. Другим разом посчитаемся, — подсел Горб к огню, взял палку и поворошил уголья. — Должок за тобой, Петрак. Лапоточки мои на тебе видел. Возверни без гвалту.

— Лапоточки твои и вправду на мне были, Горбушенька, брехать не стану. Да, вишь ты, пожрала багна лапоточки, потопли, покуль я сюда выбирался, — оком не смигнувши подпустил туману Петрак.

— Непотопные они, мужик. Брешешь ты как по маслу, не хочешь миром ладу дать.

— Ох и брехливая моя порода, Горбушенька. Не серчай, не гневайся через тое. Зараз всю правду обскажу, — а сам очми ныркает. Пана под лихо свести — себе житья не будет. Самому виноватиться — рады не даст откупиться.

Померковал Петрак, помысличал и кажет:
— Невесёлые лапти твои. Почто они тебе? Навару с них — что яечек с курёнка: людям ядрышки, а себе шкорлупки.

Роготнул Горб Поганец над мужиковым схлипом и ответствует:
— Эк, брате, заело тебя, заелозило. Клянешь про себя лапоточки мои. Так не их ты носил, тутвяный лоб, а меня горбатого снутри себя. И носил, и носить тебе до веку.

Уж коли позарился, коли хапнул несвойское с лакомства своего, то плати чего есть и мерой полной. Под себя жил — возверни людям, принял несвоё — ховаться не моги, пошёл по суницы — поклоны бей. Не нами слово писано, а весь свет под ним дышит.

Дивно мужику слухать такие речи, хоть и верное слово молвила почварина, да не по сердцу.
— Чем с меня, слабогрудого, должок примешь? — запытал Петрак.

— Не моя воля шляхи людские мерять. Чего не давал — брать не буду, божье это. А коли сам отдашь житушку свою — брезговать не стану, заберу. А и не лиходей я околелый — дам тебе полёгку — срок малый! Коли до света крест на себя в красном куту положишь — быть тебе живым, не поспеешь — силушка твоя во мне пребудет!

Враз всё пропало: ни костерка, ни Поганца. Чудится Петраку, что и не лес навокол, а поле чистое. Ветрик всюдно блудит, травы клонит — и тёмно.

«Ворожбит нежить, непокоится, — перекрестился мужик на четыре стороны. — Ейные жарточки, что снег летошний. Пойду, у Бога попросясь — стоймя не стоять — живым не буду».

И шагу не поспел сделать Петрак, а в потёмках свечка пыхнула и жабрак, тот самый овнюковский, при ней. И говорит, как в тот раз, деньгу принявши:
— Лихо обойдет, да краем зачепит. Бога тебе в душу, Петрак.

А свечка уж у Петрака в руке. Ёкнуло у мужика в грудях, и понесли его ноги.

Неведомо того никому, какие стежки вывели его в Пятенку. Сказывала бабка моя Липа, что молоком уж небушко забелило, когда бедовый мимо студни нёсся, ажно пяты мильгали.

Кинулся уж во двор Петрак, когда опалил Ярило землицу.

Мужик в хату, да беда, не поспел дверцы притворить! Покудова другую ногу через порог нёс — прихватило её солнышко, позолотило светушком.

Уж день белый стоял, когда соседи наведались Петракову скотинку догледать. За справой и не приметили, что дверца в хату отворена, а как ступили за порог — тут и он. Лежит, руки раскинувши: ни живой, ни мёртвый, а в кулаке огарочек свечной.

Тут и бабка моя сгодилась: шептала-пришёптывала, взварами травными тугу целила.

Очунял Петрак ажно к святкам: люди добрые подмогли, выходили, только вот охромел на правую ногу да молчуном сделался.

Ведать — не ведаю, паночки, где тут правда, а где плётки про хромого Петрака: было, да травицей заросло, и след пропал. Да уж бают люди — а мой пересказ. Увесь сшытак моей рукой писан — слова оттудова не выкинуть. А коли что — вины на мне нету.

05.07.1999
пос. Партизанский — г. Солигорск — дер. Пятенка