Под звездой Венеции

Повесть является художественной фантазией. Историческая основа — заговор и казнь венецианского дожа Марино Фальеро в 1355 году, его брак с Алуикой Градениго и предание об оскорбительной надписи Микеле Стено. Марко Веньер, Альвизе Малипьеро, любовная интрига и связь венецианских событий с судьбой пушкинского автографа вымышлены. Название «Марино Фальеро» применительно к пушкинскому фрагменту остаётся позднейшим предположением, а не установленной авторской волей поэта.

 Историко-приключенческая повесть о старом доже, его молодой жене и неоконченном стихотворении
.
  В голубом небесном поле
Светит Веспер золотой -
Старый дож плывет в гондоле
С догарессой молодой.
Воздух полн дыханья лавра,
. . . . . . . . морская мгла,
Дремлют флаги бучентавра,
Ночь безмолвна и тепла.
(А.С.Пушкин)



 Пролог 
 Листок в старом словаре

В 1850 году в Одессе жил человек, которого все принимали за старика, хотя ему не исполнилось ещё и сорока пяти лет.

Болезнь старит скорее времени. Время отнимает у человека годы, болезнь — надежды. Лев Сергеевич Пушкин растратил и то и другое с беспечностью младшего брата великого поэта, обречённого всю жизнь слышать, что его лицо, его голос и даже его жесты напоминают другого.

Однажды вечером он искал в старом итальянском словаре значение какого-то венецианского слова. Книга раскрылась сама, как раскрываются лишь те книги, которые долго хранили тайну и наконец устали молчать.

Из неё выпал сложенный вчетверо листок.

Лев Сергеевич поднял его, развернул и сразу узнал стремительный, нетерпеливый почерк брата. Чернила выцвели. Почти вся страница была покрыта зачёркиваниями, надписанными словами, стрелками и широкими ударами пера.

Разобрать удалось лишь четыре строки.

Лев Сергеевич прочёл их вслух.

И тогда комната исчезла.

Вместо одесского ветра послышался плеск лагуны. Вместо огня в камине зажглась золотая вечерняя звезда. Из мрака возникла чёрная гондола, а в ней — старик в горностаевой мантии и молодая женщина с лицом, бледным, как венецианский мрамор.

Так начинается история, которую поэт не дописал.

А может быть, история сама не позволила ему дописать себя.

---

 Глава первая 
 Гондола без герба

Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое апреля 1355 года была удивительно тиха.

Венеция покоилась на воде, точно прекрасная женщина, уснувшая после преступления. Купола церквей темнели в синеве, дворцы опускали в каналы свои отражения, и только Веспер сиял над лагуной золотой каплей, готовой упасть в море.

От дворца дожей отошла гондола.

На её носу не было герба, на корме не горел фонарь. Гондольер в чёрном плаще грёб беззвучно и ни разу не обернулся к пассажирам.

Их было двое.

Первым был дож Венеции Марино Фальеро — старик с тяжёлым подбородком, белыми бровями и руками, ещё сохранявшими силу воина. Восемь месяцев назад республика вручила ему корону, которая оказалась изнутри обита шипами.

Рядом сидела его жена, догаресса Алуика Градениго.

Разница в возрасте между супругами была так велика, что злые языки называли её не женой дожа, а его последней молодостью.

Алуика была прекрасна той опасной венецианской красотой, в которой нежность всегда кажется обещанием, а молчание — изменой. На ней было тёмно-синее платье, серебряная сетка охватывала волосы, а пальцы то и дело касались медальона на груди.

Дож заметил это.

— Вам холодно, мадонна?

— Нет.

— Вы боитесь?

— Да.

— Меня?

Она взглянула на него.

— За вас.

Фальеро усмехнулся:

— Женщина, которая боится за мужа, обычно знает опасность лучше самого мужа.

— А муж, задающий такой вопрос, уже перестал доверять жене.

— Я перестал доверять Венеции.

Гондола прошла под мостом. На миг их окутала густая тень.

— Куда мы плывём? — спросила Алуика.

— К бучентавру.

— Ночью?

— Государственные корабли, как и государственные преступления, лучше осматривать ночью.

Догаресса сильнее сжала медальон.

— Что должно произойти на рассвете?

Фальеро повернулся к ней.

— Почему вы решили, что на рассвете что-то произойдёт?

— Во дворце заперты северные ворота. В караульной смене нет ни одного патриция. Вчера к вам приходил каменщик Филиппо Календарио, сегодня — кожевник Бертуччо Исраэлло. А час назад я видела, как ваш племянник сжигал списки с именами.

— Вы слишком наблюдательны для верной супруги.

— И недостаточно слепа для неверной.

Старик долго смотрел на неё.

— Завтра, — сказал он наконец, — Венеция проснётся свободной.

— Или не проснётся вовсе.

— Республика давно мертва. Завтра мы лишь снимем с неё маску.

Гондольер едва заметно замедлил весло.

Дож этого не заметил.

Алуика заметила.

— Свободной от кого? — спросила она.

— От людей, которые считают простой народ скотом, а дожа — нарядной куклой. От Совета десяти. От семей, поделивших море, золото, суд и человеческую честь.

— И кто станет править вместо них?

— Тот, кому хватит мужества.

— Вы?

— Если понадобится.

Она отодвинулась.

— Значит, они были правы.

— Кто?

— Те, кто говорил, что вы хотите сделаться государем.

— А вы верили им?

— До этой минуты — нет.

Старый дож наклонился к молодой жене.

— Государем меня сделала не гордость, Алуика. Меня сделало им унижение.

Она поняла, о чём он говорит.

Всё началось с нескольких слов, написанных на кресле дожа.

---

 Глава вторая 
 Надпись

Несколько месяцев назад молодой патриций Микеле Стено был изгнан с праздника во дворце за дерзость.

На следующее утро на кресле дожа обнаружили надпись, порочившую честь Алуики. Венеция смеялась шёпотом, но шёпот во дворце слышнее колокола.

Стено признали виновным.

Его наказали несколькими неделями заключения.

Когда Фальеро узнал приговор, он спросил:

— Столько стоит честь догарессы?

Ему ответили:

— Столько стоит мальчишеская глупость.

В тот день старик понял, что республика простит патрицию всё, кроме одного — преступления против другого патриция. Дож, его жена, бедняк, моряк или ремесленник были для неё существами иной породы.

Однако Алуика знала то, чего не знал её муж.

Микеле Стено не писал надписи.

За два дня до суда она получила письмо:

> «Мадонна, я виновен во многом, но не в этой низости. Надпись сделана моей рукой, однако слова продиктованы другим. Я думал, что это шутка. Теперь понимаю: кому-то понадобилось оскорбить дожа так, чтобы он обвинил всю республику. Если я назову имя, меня убьют. Если промолчу — погибнет Венеция».

Под письмом стояла одна буква:

М.

Алуика решила, что это подпись Микеле.

Но три дня спустя в часовне Святого Теодора неизвестный вложил ей в руку вторую записку:

> «Если хотите узнать правду, приходите в полночь на бучентавр. Одна. Не доверяйте ни мужу, ни человеку, которого считаете мёртвым».

Последние слова заставили её похолодеть.

До брака с Фальеро она любила молодого капитана Марко Веньера.

Его корабль пропал у берегов Далмации. Из всей команды не вернулся никто. Алуика ждала Марко год, затем два. Наконец семья принудила её принять предложение старого, богатого и прославленного Фальеро.

Медальон на её груди хранил портрет погибшего капитана.

Только теперь, сидя в гондоле, она поняла, почему всё время касалась его.

Рука помнила раньше сердца.

Впереди показался бучентавр. Праздничная галера республики стояла у причала, огромная и тёмная. Её золочёные украшения едва мерцали под звездой. Пурпурные флаги бессильно свисали в безветрии.

— Ждите здесь, — приказал дож.

— Вы пойдёте один?

— Там меня ожидает человек.

— Кто?

— Предатель.

— Чей?

— Через несколько минут мы это узнаем.

Фальеро перебрался на палубу и исчез среди колонн.

Тогда гондольер положил весло.

— Через несколько минут, — тихо сказал он, — мы узнаем гораздо больше, чем желал бы дож.

Алуика вздрогнула.

Гондольер откинул капюшон.

Молодая женщина прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

— Марко!

— Я надеялся, что вы узнаете меня.

— Мертвеца трудно узнать с первого взгляда.

— Особенно если он вернулся слишком поздно.

---

 Глава третья 
 Человек, вернувшийся из моря

Бывают минуты, когда несколько лет человеческой жизни исчезают без следа.

Алуика снова была девушкой, ожидавшей на пристани белый парус. Перед нею стоял Марко — более худой, более мрачный, со шрамом от виска до подбородка, но живой.

— Где вы были?

— В плену. Потом на службе у тех, кто заплатил за мой выкуп.

— Почему не вернулись?

— Мне сказали, что вы вышли замуж.

— Это случилось через два года после вашей гибели.

— Для несчастного мужчины дв

а года — вечность.

— А для ожидающей женщины — всего лишь два года?

Он опустил глаза.

— Простите.

Алуика сорвала с груди медальон и протянула ему.

— Я носила вашу смерть у сердца. Возьмите её.

Марко не принял медальон.

— Я пришёл не за прошлым. Через час начнётся резня. Заговор раскрыт.

— Совету десяти всё известно?

— Почти всё. На рассвете заговорщики должны ударить в колокола Сан-Марко. Под этим предлогом вооружённые люди соберутся на площади. Патрициев убьют, дворец захватят, а вашего мужа провозгласят государем Венеции.

— Кто предал их?

— Я.

Алуика посмотрела на него, словно он снова умер — но на этот раз у неё на глазах.

— Зачем?

— Чтобы спасти вас.

— Не лгите хотя бы теперь.

— Совет обещал пощадить дожа, если он откажется от заговора.

— Совет десяти не щадит. Он откладывает казнь.

— Тогда бегите со мной. У Сан-Джорджо ждёт лодка. До рассвета мы выйдем в море.

Марко протянул руку.

— Вы предлагаете мне бросить мужа?

— Я предлагаю вам выбрать человека, которого вы любили.

— Любила.

Это слово прозвучало тише плеска воды, но ударило Марко сильнее пощёчины.

— Значит, теперь вы любите старика?

— Я не знаю. Он никогда не просил любви. Он попросил верности, и я дала её.

— Верность — добродетель тех, кому не хватает мужества быть счастливыми.

— А бегство — героизм тех, кому не хватает мужества отвечать за предательство?

Марко схватил её за руку.

— Алуика, через час ваш муж будет арестован!

— Тогда у меня осталось меньше часа, чтобы его спасти.

Она поднялась на бучентавр.

Марко последовал за ней.

— Если вы подниметесь туда, мы погибнем оба.

Не оборачиваясь, она ответила:

— Вы уже однажды погибли без меня. Теперь попробуйте умереть рядом.

---

 Глава четвёртая 
 Три подписи

В центральном зале бучентавра горела одна свеча.

Под ней стоял стол, а на столе лежал свиток с тремя подписями.

Первая принадлежала Филиппо Календарио.

Вторая — Бертуччо Исраэлло.

Третья — Марино Фальеро.

Дож держал шпагу у горла человека в маске.

— Снимите её, — приказал он.

Незнакомец повиновался.

Перед дожем оказался Альвизе Малипьеро, один из тайных советников республики. Он происходил из древнего рода, говорил мягко, улыбался редко и никогда не угрожал человеку, которого ещё можно было использовать.

— Вы опоздали, светлейший дож, — сказал он.

— Наоборот. Я пришёл раньше ваших убийц.

— Почему же вы думаете, что это мои убийцы?

— Потому что письмо, заманившее меня сюда, пахло лавром. Такие чернила изготовляет канцелярия Совета десяти.

— Следовало бы запретить чиновникам хорошие чернила.

— Следовало бы запретить им дурные заговоры.

Малипьеро кивнул на свиток.

— Ваша подпись стоит под приговором всем патрициям Венеции.

— Моя подпись стоит под приговором тиранам.

— Разница между освободителем и тираном определяется не намерением, а победой. Если бы вы победили, вас назвали бы отцом народа. Поскольку победим мы, вас назовут изменником.

В это мгновение вошли Алуика и Марко.

Дож увидел их вместе.

Его лицо не изменилось, только шпага слегка дрогнула.

— Капитан Веньер, — произнёс он. — Мертвец, управлявший моей гондолой. Венеция умеет экономить: покойники служат ей дешевле живых.

— Светлейший…

— Молчите. Слова человека, который вёз мужа навстречу смерти, а жену — навстречу бегству, стоят меньше его услуг.

Алуика встала между ними.

— Марко предупредил меня, что заговор раскрыт.

— А потом предложил вам бежать?

Она не ответила.

Старик понял.

— И вы отказались?

— Я здесь.

В этих двух словах было всё, что одна человеческая душа могла сказать другой.

Но Малипьеро рассмеялся.

— Как трогательно! Дож верит жене, жена защищает любовника, любовник продаёт обоих, а республика получает доказательства. Именно ради подобных ночей и стоит заниматься политикой.

— Надпись на кресле, — сказала Алуика. — Её придумали вы?

— Я лишь подсказал молодому Стено шутку.

— Вы хотели спровоцировать дожа.

— Я хотел узнать, насколько далеко может завести старика уязвлён

ная гордость.

Фальеро медленно повернулся к нему:

— Вы использовали честь моей жены.

— Нет, светлейший. Я использовал вашу любовь к собственной чести. Это не одно и то же.

Дож поднял шпагу.

Но Малипьеро хлопнул в ладоши.

Распахнулись боковые двери. В зал ворвались люди в масках. На их плащах блеснули знаки Совета десяти.

Марко выхватил клинок.

— Защищайте догарессу! — крикнул дож.

— Я пришёл арестовать вас, а не спасать!

— Мужчина может переменить господина, капитан. Но если он переменит честь, ему уже некому будет служить.

Первый наёмник бросился на Алуику.

Марко пронзил его.

— Вот видите, — сказал дож, отбивая чужую шпагу. — Вы уже начинаете исправляться.

---

 Глава пятая 
 Битва на бучентавре

Бучентавр, построенный для торжеств, никогда не участвовал в сражении.

Но в ту ночь золочёные львы увидели кровь.

Фальеро бился с холодным искусством старого солдата. Возраст замедлил его движения, зато освободил их от всего лишнего. Марко сражался яростно, точно каждым ударом пытался вычеркнуть одно из своих предательств.

Алуика, спрятавшись за колонной, заметила канат, удерживавший тяжёлую парусную рею.

Она выхватила кинжал у павшего стражника и перерезала его.

Рея рухнула, сбив двоих нападавших. Один проломил перила и исчез в воде.

— Напомните мне, — крикнул дож, — никогда больше не называть женщин слабым полом!

— Если мы выживем, я напомню вам ещё многое!

На палубе показались новые люди Совета.

Марко отступил к Алуике.

— Прыгайте в гондолу!

— А дож?

— Его уже не спасти.

Фальеро услышал.

— Капитан прав.

— Нет! — сказала Алуика.

— Послушайте меня хотя бы раз как жена. Уезжайте.

— Чтобы остаток жизни знать, что бросила вас?

Старик посмотрел на неё с грустной нежностью.

— Остаток жизни для того и существует, чтобы человек знал, кого он бросил.

Малипьеро, державшийся позади стражников, поднял небольшой арбалет.

Он целился в Алуику.

Марко увидел это первым.

Раздался щелчок.

Капитан заслонил её собой.

Болт вошёл ему в грудь.

Марко покачнулся и опустился на колени.

Алуика подхватила его. На её синем платье распустилось чёрное пятно крови.

— Зачем? — прошептала она.

— Хотел узнать… способен ли я хотя бы однажды не предать.

Малипьеро снова натянул тетиву.

Однако выстрелить он не успел.

Дож метнул шпагу.

Клинок вошёл советнику в плечо и пригвоздил его плащ к деревянной колонне.

В ту же минуту палубу залил свет факелов.

Прибыли вооружённые отряды республики.

Впереди шёл Николо Лион, член Совета десяти. В руках он держал список заговорщиков.

— Марино Фальеро, дож Венеции, именем республики вы арестованы за государственную измену.

— А Малипьеро? — спросила Алуика. — Он устроил провокацию, он руководил нападением!

Лион взглянул на раненого советника.

— Республика разберётся со своими слугами.

— Он преступник!

— Возможно. Но полезный преступник отличается от опасного тем, что первого судят после второго.

Фальеро усмехнулся:

— Вот она, венецианская справедливость: одной рукой держит весы, другой придерживает кошелёк.

Стражники окружили дожа.

Марко умирал на руках Алуики.

— В медальоне… всё ещё мой портрет? — спросил он.

Она открыла серебряную створку.

Внутри был портрет молодого человека, каким Марко уже давно не являлся.

— Скажите, что любили меня.

Алуика наклонилась к нему.

— Я любила того, кем вы могли остаться.

Он улыбнулся.

— Значит… лучшую мою часть.

Его голова упала ей на плечо.

Над лагуной дрогнул первый предрассветный ветер. Проснувшиеся флаги бучентавра поднялись над мёртвыми, пленными и победителями.

Им было всё равно, чью победу приветствовать.

Флаги, как и толпа, всегда принадлежат тому, кто остался на площади.

---

 Глава шестая 
 Суд над дожем

Процесс длился недолго.

Республика, которая могла годами обсуждать цену мешка перца, не тратила лишних часов на судьбу человека.

Фальеро признал участие в заговоре.

Он не просил милости и не выдал сообщников, имена которых ещё не были известны Совету

. Когда его спросили, хотел ли он уничтожить патрицианское правление, он ответил:

— Нет. Я хотел уничтожить патрициев, уничтоживших правление.

— Вы намеревались провозгласить себя государем?

— Венеция уже имеет множество государей. Я хотел, чтобы у неё остался один.

— Вы раскаиваетесь?

— В поражении — да. В намерении — нет.

Алуике разрешили увидеть мужа в ночь перед казнью.

Он сидел в той самой комнате дворца, где несколько месяцев назад принимал послов и вершил суд. Теперь у двери стояли двое стражников, а корно — белая шапка дожа — лежала на столе как вещь, уже никому не принадлежащая.

— Малипьеро будет осуждён? — спросила она.

— Нет.

— Но он спровоцировал вас!

— Он поднёс искру. Порох был моим.

Она опустилась перед мужем на колени.

— Если бы я раньше показала вам письмо Стено…

— Я всё равно поднял бы заговор.

— Если бы я сказала, что Марко жив…

— Я всё равно ревновал бы.

— Если бы я смогла убедить вас отказаться…

— Я всё равно не отказался бы.

— Значит, я ничего не могла изменить?

Фальеро коснулся её волос.

— Самая жестокая человеческая надежда — вера в то, что любовь могла бы изменить неизбежное. Иногда она может лишь остаться рядом.

— Я останусь.

— Нет. Завтра вас не должно быть на лестнице.

— Почему?

— Я хочу умереть дожем, а не мужем. Дожу легче.

Она подняла глаза.

— А мне как умереть — женой или догарессой?

— Вам придётся жить.

И тогда Алуика впервые заплакала.

Не тогда, когда вернулся Марко. Не тогда, когда он умер. Не тогда, когда арестовали её мужа.

Она заплакала теперь, потому что поняла: старик любил её так глубоко, что ни разу не потребовал взаимности.

— Марино…

Он поднял её.

— Не говорите того, что женщине приходится говорить из жалости.

— Я люблю вас.

Фальеро закрыл глаза.

— Вы произнесли это слишком поздно.

— Для вас?

— Для моего спокойствия.

На рассвете его повели на казнь.

---

 Глава седьмая 
 Человек без лица

Дожа лишили знаков власти.

Там, где прежде на него возлагали корно, ему отсекли голову.

Предание утверждает, что один из членов Совета вышел к народу с окровавленным мечом и объявил:

— Совершилось правосудие над изменником!

Народ закричал.

Одни — от страха.

Другие — от восторга.

Третьи кричали потому, что кричали остальные.

Так республика спасла себя.

Или, по крайней мере, отложила свою гибель ещё на несколько столетий.

Алуика не пришла на казнь. Она стояла в пустом зале дворца перед портретом мужа.

На нём Фальеро был изображён в торжественной мантии и белом корно. Художник придал ему спокойствие, которого живой человек никогда не знал.

Вошёл Николо Лион.

— Мадонна, вам нельзя здесь находиться.

— Зачем вы пришли?

— Портрет будет уничтожен.

— Вы боитесь даже его лица?

— Государство обязано управлять памятью так же строго, как настоящим.

— Вы можете уничтожить изображение. Но не то, что произошло.

— Через сто лет никто не будет знать правды.

— Тогда зачем уничтожать портрет?

Лион не ответил.

Позднее изображение дожа закрыли чёрным полотном. На нём появилась надпись, сообщавшая, что здесь должно было быть лицо Марино Фальеро, обезглавленного за измену.

Республика желала предать его забвению.

Но допустила ошибку.

Пустое место всегда привлекает взгляд сильнее портрета.

Алуика покинула Венецию. Никто достоверно не знает, где она провела остаток жизни. Одни говорили, что она ушла в монастырь. Другие — что поселилась в Далмации у моря. Третьи уверяли, будто её видели во Флоренции под чужим именем.

Но существовало ещё одно предание.

Будто перед отъездом она передала молодому секретарю дворца свиток, на котором были записаны первые строки песни:

> Ночь темна. В небесном поле 
> Ходит Веспер золотой; 
> Старый дож плывет в гондоле 
> С догарессой молодой…

— Здесь нет конца, — сказал секретарь.

— Конец был сегодня утром.

— О чём же должны были быть остальные строки?

Алуика посмотрела на лагуну.

На воде покачивалась пустая гондола.

— О том, что старость не спасает от стра

сти. Молодость не спасает от предательства. Республика не спасает от тирании. А любовь…

Она замолчала.

— Что любовь? — спросил секретарь.

— Любовь не спасает от смерти.

— Тогда от чего же она спасает?

Алуика ответила:

— От согласия с палачами.

После этого она ушла.

Секретарь так и не дописал песню.

---

 Эпилог 
 Зачёркнутые строки

Лев Сергеевич Пушкин очнулся.

Свеча почти догорела. За окном шумела Одесса. На столе лежал листок, испещрённый почерком его брата.

Под четырьмя строками угадывались другие слова:

«море»…

«флаги»…

«молодой»…

«молчит»…

Возможно, Александр Сергеевич знал историю Марино Фальеро. Возможно, собирался написать поэму о заговоре, ревности и казни. Возможно, перед его мысленным взором только промелькнула гондола со стариком и молодой женщиной, а всё остальное ещё не родилось.

Лев Сергеевич пытался разобрать зачёркнутое.

Но великие поэты зачёркивают слова так же решительно, как республики — имена осуждённых.

На следующий день он позвал молодых литераторов. Они долго склонялись над листком, различали отдельные буквы, спорили, предлагали варианты.

Однако продолжения не нашли.

Остались только ночь, звезда, гондола, старый дож и догаресса.

Но иногда четырёх строк достаточно.

Ведь стихотворение, оборвавшееся на полуслове, напоминает чёрное место вместо портрета: человек непременно захочет узнать, чьё лицо от него скрыли.

И пока он задаёт этот вопрос, никто не забыт.

Ни старый дож, поднявший меч против республики.

Ни молодая жена, оставшаяся рядом с осуждённым.

Ни капитан, который искупил предательство смертью.

Ни поэт, увидевший над тёмной Венецией золотой Веспер.

Море молчит обо всех четверых.

Но молчание моря — это не отсутствие ответа.

Это вечность, в которой ответ ещё продолжают искать.