Человек, который зажег звезду в банке

Он стоял в бетонном ангаре, где пахло озоном и металлом, и смотрел на шар. Шар не был большим — всего сантиметров двадцать в диаметре, — но он горел. Он горел так, что сквозь толстенное стекло камеры было больно смотреть даже в поляризованных очках. Это был кусочек термоядерного огня, заключенный в стальную клетку. Это был ад, укрощенный человеком.

Звали его — хотя это имя мало что скажет обывателю — доктор Евгений Иванович Забабахин, который держал в руках судьбу новой физики. Но для своих коллег из закрытого города Арзамас-16 он был просто «Женя-Солнце».

Время — конец 1950-х. Холодная война дышит в затылок, но здесь, за колючей проволокой, идет другая война за то, чтобы заставить водород гореть не во взрыве, который сносит города, а в спокойном, управляемом потоке. Идея была безумной: взять реакцию, которая питает звезды, и запихнуть её в габариты комнаты.

Но как удержать звезду? Если ты коснешься её — испаришься. Если приблизишься — тебя сожжет радиацией за долю секунды.

И тут появляется он — мальчик-с-пальчик советской физики. Этим мальчиком оказался ток невообразимый ток.

Представьте себе: в центре зала стоит конструкция, похожая на футуристический цветок из нержавейки — токамак Т-1. Это не просто машина, а тороидальная камера с магнитными катушками. Если пропустить через плазму чудовищный разряд в сотни тысяч ампер, она сожмется сама в себе. Магнитное поле станет невидимой стеной, не позволяющей раскаленному газу дотронуться до стенок. Плазма будет висеть в пустоте, как призрак, раскаленный до 10 миллионов градусов.

И вот — пуск. В динамиках — гул, переходящий в визг. Энергия, запасенная в конденсаторах, равна мощности небольшой ГЭС, но она выплескивается за миллисекунды. Лампы в лаборатории тускнеют. Воздух становится тяжелым, словно густеет.

А внутри вакуумной камеры происходит чудо: рождается маленькая звезда. Она не круглая и ровная, а извивается, переливается фиолетово-голубым, в ней просыпаются «злые» моды — неустойчивости, которые пытаются разорвать плазму в клочья. Доктор Забабахин смотрит на экраны осциллографов. Там танцуют зеленые синусоиды. Но он смотрит не на свет, а на линии. Если линии сойдутся плавно — значит, есть шанс. Если они дернутся и разорвутся — значит, звезда плюнет смертельным нейтронным дождем.

Он поворачивает ручку. На кону — человеческая гордость. Русские хотят сделать это первыми. Американцы в это же время в Лос-Аламосе пытаются схватить ту же жар-птицу за хвост, но у них пока получается только «зубная боль» — плазма разваливается быстрее, чем они успевают ее разогреть.

Здесь же, в этот миг, температура достигает пика. Стенки камеры начинают звенеть от нагрузки. Огромные трансформаторы, похожие на саркофаги, гудят басом, будто живое существо. Научный сотрудник, стоящий рядом с пультом, шепчет что-то нецензурное — это высшая степень одобрения в их кругу.

И затем — хлопок. Тишина. Все кончено. Звезда погасла. Она прожила всего 0,03 секунды, но для науки это была вечность.

В камере остается спектр, который физики будут расшифровывать неделями. Они поймут, как двигаются ионы, как ведет себя материя в аду, где атомы теряют свои электроны и становятся просто супом из ядер. Они увидят на фотопленке следы нейтронов — тех самых частиц, которые, если их разогнать, могут дать энергию, способную освещать города тысячу лет без угля и урана.

Евгений Иванович снимает очки и трет переносицу. Он на полшага приблизился к тому, чтобы человечество перестало жечь нефть и начало жечь водород, который добывается из обычной воды.

Он вышел из бункера на улицу. Был морозный декабрь, снег скрипел под ногами. Он поднял голову на небо. Там, в черной бесконечности, висело настоящее Солнце — огромное, неукротимое, жгущее миллиарды лет.

Он посмотрел на свою ладонь, сжал ее в кулак, словно все еще чувствуя в ней эхо магнитного импульса. «Мы поймали твоего младшего брата», — мысленно сказал он Солнцу. — «Он непослушный и живет долю секунды. Но мы научим его слушаться».

Он шел по аллее, и снег искрился. А где-то в бетонном чреве еще остывали катушки, пахло горелой изоляцией, и лампочки все еще мерцали от пережитого перенапряжения. Только что здесь был крошечный кусочек Большого Взрыва. Он вернулся в ничто, но оставил после себя знания.

Это был 1958 год. Человечество еще не знало, что путь к звездам окажется таким долгим. Но в тот вечер, в тот самый миг, когда плазма сжалась в идеальный шар, доктор Забабахин чувствовал себя Богом, который на секунду зажег спичку в вечной тьме космоса.

И самое невероятное — это было реально. Это случилось. И огонь той спички до сих пор горит в формулах на пыльных полках. Ждет своего часа.