3. Вечер у Настасьи Филипповны

Князю Мышкину очень хотелось как-нибудь попасть на званый вечер Настасьи Филипповны, что был устроен ею по поводу своего юбилейного двадцатипятилетия. Да, в этот вечер решалась ее судьба, вопрос «о замужестве» уже был поставлен и должен был разрешиться вскоре. Князю пришлось попасть в еще одну историю, пока он пытался найти, как бы ему непременно попасть на вечер, но Ардалион Александрович, как в итоге оказалось, даже и не знал адреса именинницы, а потому было потеряно время.

Коля, младший сын Ардалиона Александровича, встретившийся на счастье князю, вызвался помочь и привел его к дому Настасьи Филипповны. Лев Николаевич решился сделать попытку попасть на вечер. Его препроводили и доложили хозяйке. Возвещение о нем среди гостей «произвело недоумение и несколько странных улыбок», особенно когда узнали от Настасьи Филипповны, что та вовсе и не думала приглашать его; впрочем, она выказала столько «удовольствия» пригласить князя, что и гости встретили его «смехом и веселием».

«Я сожалела, что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость», – сказала она, появляясь вдруг перед князем. В это же время, она всматривалась в него и силилась растолковать себе его поступок. Ослепленный и пораженный её красотой, и такою встречей, князь не нашелся, что бы ответить. Впрочем, Настасья Филипповна оказалась этим удовлетворена; она была при полном наряде и производила необыкновенное впечатление. Тут же она взяла князя за руку и повела к гостям. Но перед самым входом остановившийся князь прошептал ей с волнением, спешно: «В вас всё совершенство… даже то, что вы худы и бледны… вас и не желаешь представить иначе… Мне так захотелось к вам прийти… я… простите…»
«Не просите прощения, – засмеялась Настасья Филипповна, – этим нарушится вся странность и оригинальность. А правду, стало быть, про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?» – «Да». – «Вы хоть и мастер угадывать, однако ж ошиблись. Я вам сегодня же об этом напомню…» И она представила князя гостям, из которых большей половине он был уже известен.

Конечно, в таком обществе, хотя бы и узком, которое собралось на дне рождения Настасьи Филипповны, для князя было много мучительных минут. Начиная с обсуждения его необыкновенного появления на вечере, где один только старичок-учитель верно разгадал о нем и поведал всем, что: «судя по тому, что князь краснеет от невинной шутки, как невинная молодая девица, я заключаю, что он, как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения».

Затем было подано шампанское и предложена игра в «пети-жё». Правда, если взглянуть на Настасью Филипповну, которая попросила себе у служанки мантилью, дабы закутаться в нее, и приказала прибавить дров в камин, можно было заметить, что у нее большая лихорадка. По временам она бледнела и сдерживала сильную дрожь. «Пети-жё» выбрали по предложению Фердыщенка скверное: «рассказать что-нибудь про себя вслух, но такое, что он сам, по искренней совести, считает самым дурным из всех дурных поступков в продолжение всей своей жизни, при чем искренне и не лгать». Нечего было делать, стали играть. Свои истории успели рассказать Фердыщенко, генерал Епанчин и господин Тоцкий, Птицын же решительно отказался участвовать. Здесь уже Настасья Филипповна, как обещала в конце, начала свой задуманный анекдот, обращаясь к князю, которого еще прежде посадила возле себя.

«Князь», – резко и неожиданно обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна, – «вот здесь старые мои друзья, генерал да Афанасий Иванович, меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете: выходить мне замуж или нет? Как скажете, так и сделаю». (Афанасий Иванович побледнел, генерал остолбенел, все уставились на князя. Ганя застыл на месте.)
«За… за кого?» – спросил князь замирающим голосом. – «За Гаврилу Ардалионовича Иволгина», – продолжала Настасья Филипповна по-прежнему резко, твердо и четко. Воцарилось молчание, князь силился сказать, но ужасная тяжесть сковала ему грудь: «Н-нет… не выходите!» – прошептал он, наконец, и с усилием перевел дух. – «Так тому и быть! Гаврила Ардалионович! Вы слышали, как решил князь? Ну, так в том и мой ответ; и пусть это дело кончено раз навсегда!»

Все зашевелились и встревожились. Начался беспокойный разговор, Афанасий Иванович пытался исправить положение. Но Настасья Филипповна ответила, что «тут вся моя жизнь на одном волоске висела». – «Но князь, почему тут князь? И что такое, наконец, князь?» – пробормотал негодующий генерал на такой обидный авторитет князя. Но она ответила: «А князь для меня то, что я в него первого, во всю мою жизнь, как в истинно преданного человека поверила. Он в меня с одного взгляда поверил, и я ему верю».
«Мне остается только поблагодарить Настасью Филипповну за чрезвычайную деликатность, с которою она со мной поступила», – проговорил наконец дрожащим голосом и с кривившимися губами бледный Ганя, – «это, конечно, так тому и следовало… Но… князь… Князь в этом деле».

Тут Настасья Филипповна поставила ему в укор и в подозрение, будто бы князь «до 75-ти тысяч добирается» (бывших в предании у ней): «Афанасий Иванович, я и забыла прибавить: вы эти 75 тысяч возьмите себе и знайте, что я вас отпускаю на волю даром». Тут же она заявила, что с завтрашнего дня из квартиры съезжает и что вечеров более не будет. Но то, чего она ждала, и чему по времени уже было должно случиться, в развязке и произошло. Сильный удар колокольчика огласил пространство. Настасья Филипповна пригласила всех садиться и сказала, что это развязка. Это был Рогожин со стами тысячами рублей.

Рогожин явился с той же почти компанией, как недавно. Почти совсем трезвый, не спавший уж более суток; выступил вперед, хотя и немного труся. Чрезвычайное впечатление произвела на него Настасья Филипповна: «только что приподнялась портьера и он увидал ее, всё остальное перестало для него существовать». Он побледнел, сердце его билось ужасно.  Почти безрассудно он положил пачку с деньгами на стол, она была внушительных размеров. Затем встал и, ни слова не говоря, опустив руки, как бы ожидал своего приговора.

«Что это такое?» – спросила Настасья Филипповна, пристально и любопытно оглядев Рогожина и указывая глазами на «предмет». – «Сто тысяч!» – ответил тот почти шепотом. «А, сдержал-таки слово, каков!...» И она пригласила всех сесть. Затем она рассказала всю предысторию этой «грязной пачки» и что Рогожин ее во сто тысяч оценил. Далее она начала унижать себя перед Ганей. Здесь-то и раскрылась вся «нечистая история» об окружавших ее людях, более всего о господине Тоцком. Всё это было рассказано ею в великом раздражении на себя и на других. И так заключила: «А без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Ганю, возьмет ли? Да меня и Фердыщенко не возьмет!..» – «Фердыщенко, может быть, не возьмет, Настасья Филипповна, я человек откровенный, зато князь возьмет! Вы вот сидите да плачетесь, а вы взгляните-ка на князя! Я уж давно наблюдаю…»

Настасья Филипповна с любопытством обернулась к князю: «Правда?» – «Правда», – прошептал князь. – «Возьмете, как есть, без ничего!» – «Возьму, Настасья Филипповна…» – князь скорбным, строгим, проницающим взглядом смотрел на нее, продолжавшую его оглядывать. – «Вот еще нашелся! А ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем, правду, может, про него говорят, что… того. Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что рогожинскую берешь за себя-то, за князя-то?..» – «Я вас честную беру, Настасья Филипповна, а не рогожинскую», – сказал князь.
Здесь Настасья Филипповна начала отрицаться своей якобы чести, и что это якобы вздор. И убедительно произнесла, что за ним самим еще няньку нужно. То, что далее сказал князь, было лишь от чистоты его сердечной любви. Он утверждал: «Я ничего не знаю, Настасья Филипповна, я ничего не видел, вы правы, но я… я сочту, что вы мне, а не я вам сделаю честь. Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много… Я вас… Настасья Филипповна… люблю. Я умру за вас, Настасья Филипповна… Я никому не позволю про вас слова сказать, Настасья Филипповна… Если мы будем бедны, я работать буду, Настасья Филипповна…»

Монолог князя вызывал то улыбки, то неудовольствие, то удивление у окружающих. Но князь не потерялся, он уже решил объявить о письме, в котором говорилось об оставленном ему наследстве. И действительно вынул из кармана это письмо. Помочь князю разобраться с письмом вызвался Птицын. И выяснилось, что это верное дело: «Вы получите без всяких хлопот, по неоспоримому духовному завещанию вашей тетки, чрезвычайно большой капитал». Все, еще более удивленные, разинули рты. Последовало объяснение Птицына о всех подробностях письма и поздравление князю. Опять все одушевились, начали поздравлять. И пока происходила вся эта толкотня и суета вокруг стола, говорят, что именно в это-то мгновение Настасья Филипповна и помешалась.

Она «продолжала сидеть и некоторое время оглядывала всех странным, удивленным каким-то взглядом, как бы не понимая и силясь сообразить. Потом она вдруг обратилась к князю и, грозно нахмурив брови, пристально его разглядывала; но это было на мгновение; может быть, ей вдруг показалось, что всё это шутка, насмешка; но вид князя тотчас ее разуверил. Она задумалась, опять потом улыбнулась, как бы не сознавая ясно, чему…»
«Значит, в самом деле княгиня! – прошептала про себя и засмеялась. Развязка неожиданная, я… не так ожидала…» – «Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем!..» – и другое говорила она. Усадила князя рядом с собой. Рогожин же стоял и глядел, искривив лицо в неподвижную, недоумевающую улыбку. Кто-то из гостей радовался, кто-то смотрел еще недоверчиво, генерал попытался отговорить князя. Но Настасья Филипповна становилась всё насмешливее: «Как вы думаете, – сказала она генералу, – выгодно такого мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще, говорят, идиот в придачу, чего лучше? Только теперь и начинается настоящая жизнь! Опоздал, Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж выхожу и сама богаче тебя!»

Стон невыразимого страдания вырвался из груди Рогожина: «Отступись!» – прокричал он князю. – «Это для тебя отступиться-то?» – подхватила Дарья Алексеевна, служанка. «Князь-то замуж берет, а ты безобразничать явился!» Рогожин уверял, что и он берет, и что всё отдаст. А на реплику Настасьи Филипповны, что: «вот как твою невесту мужик торгует» князь ответил: «он пьян, он вас очень любит». Князь уверял, что Настасьи Филипповны он не постыдится и что попрекать впредь не будет.
«Вы сейчас загубить себя хотели безвозвратно, – стал говорить он, – потому что вы никогда не простили бы себе потом этого: а вы ни в чем не виноваты. Быть не может, чтобы ваша жизнь совсем уже погибла. Что ж такое, что к вам Рогожин пришел, а Гаврила Ардалионович вас обмануть хотел? Зачем вы беспрестанно об этом упоминаете? То, что вы сделали, на то немногие способны, это я вам повторяю, а что с Рогожиным ехать хотели, то это вы в болезненном припадке решили. Вы и теперь в припадке, и лучше бы вам идти в постель. Вы завтра бы в прачки пошли, а не остались бы с Рогожиным. Вы горды, Настасья Филипповна, но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно себя виновною считаете. За вами нужно много ходить, Настасья Филипповна. Я буду ходить за вами. Я давеча ваш портрет увидал, и точно я знакомое лицо узнал. Мне тотчас показалось, что вы как будто уже звали меня… Я… я вас буду всю жизнь уважать, Настасья Филипповна», – заключил вдруг князь, и покраснел, сообразив, перед какими людьми он это говорит.

В окружении чувствовалось полное разногласие: кто-то принял слова князя за лесть; кто-то удивился его доброте; кто-то с жалостью считал его погибшим; Ганя желал испепелить взглядом… «Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор. Меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей…» Но, не отпустив Рогожина, проговорила, что может быть еще с ним поедет.
«Да что ты, что ты, матушка! подлинно припадки находят; с ума, что ли, сошла?» – вскинулась испуганная Дарья Алексеевна. – «А ты и впрямь думала? – хохоча, вскочила с дивана Настасья Филипповна, – этакого-то младенца сгубить?..» – «Едем, Рогожин, готовь свою пачку! Ничего, что жениться хочешь, а деньги-то все-таки давай. Я за тебя-то еще и не пойду, может быть…» – «Князь! Тебе теперь надо Аглаю Епанчину, а не Настасью Филипповну… Я буду бояться, что тебя загубила, да что потом попрекнешь!..»

И как безумная пошла, чтобы уехать с Рогожиным. Впрочем, и Рогожин уже был в исступлении от всего случившегося и не подпускал никого к Настасье Филипповне, орал и вел себя развязно. «Смотри князь, невеста твоя деньги взяла, потому что она распутная, – начала вновь Настасья Филипповна, – а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся, по-моему, – а у самой засверкали две крупные слезы на щеках. – Времени верь – всё пройдет! Лучше теперь одумайся, чем потом… Этак-то лучше, князь, право лучше, потом презирать меня стал бы и не было бы нам счастья! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала… и вот такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!»

Настасья Филипповна вышла, чтобы ехать с Рогожиным на приготовленной тройке. Князь стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал попытался остановить князя, но тот вырвался и побежал вниз. Он схватил первого извозчика и крикнул: «В Екатерингоф! Вслед за тройками».
Так закончился вечер у Настасьи Филипповны.

Изначально имевшая в плане посрамить Ганю через Рогожина, Настасья Филипповна никак не имела в мысли того, чтобы сочетаться с князем законным браком. Может быть, задумалась она об этом только потом, когда предложение князем было уже сделано, но… увы, не смогла до конца принять его. Невинный, чистосердечный князь, который прощает ей всё, не мог освободить ее совести, гнетущейся распущенностью нрава. – Как чувствует себя рядом с чистым нечистый?.. Не может вынести своего срама и бежит туда, где подобные ему. И страстность Рогожина оказалась тем самым подобием. Она не решилась пойти навстречу чистоте, ее падение влекло мятущуюся душу к погибели. Погибели, которой и боялся князь. К погибели, из которой хотел бы исхитить. О, как готов он был выходить чистоту ее души! Выходить прощением, честностью, честью, уважением, смирением. Желал убедить Настасью Филипповну, что она невинна и всего лишь жертва сложившихся обстоятельств. Жертва, которую заманили в капкан, соблазнили и испортили. Но она была убеждена в своей испорченности настолько, что ей казалось: обратного пути нет. Только сострадательное сердце князя, только его надежда, всё еще светили ей преданно, когда он не оставлял ее без наблюдения последующие шесть мучительно болезненных месяцев.